В самом конце мир обратится круговой тайнописью.

Астролог Нушаин изучил вращение ночных небесных тел во множестве дальних земель, в меру своего умения составил множество гороскопов для мужчин, женщин и детей. Он странствовал из города и город, из царства в царство, нигде подолгу не задерживаясь: либо местные магистраты норовили прогнать его, как обычного шарлатана, либо, когда со временем в его вычислениях обнаруживались ошибки, люди переставали к нему ходить. Не раз доводилось Нушаину бродить по свету голодным и оборванным, и никто не оказывал астрологу должного почтения. Единственными, с кем разделял он изменчивую судьбу, была несчастная дворняга, что приблудилась к нему в городе Зуль-Бха-Саир, что стоит посреди пустыни, и немой одноглазый негр, которого астролог задешево купил в Йоросе. Собаку Нушаин назвал Ансаратом в честь собачьей звезды, а негра – Муздой, что означало «тьма».

Долго странствовал астролог по свету, и однажды его занесло в столицу Ксилака Уммаос, построенную на месте древнего города с тем же названием, который был разрушен яростью колдуна. Вместе с Ансаратом и Муздой Нушаин поселился на полуразрушенном чердаке ветхого строения со множеством бедных каморок и по вечерам наблюдал за положением и перемещениями небесных тел с крыши, где их не затуманивали городские дымы. Время от времени хозяйки и служанки, носильщики, коробейники и мелкие торговцы поднимались по шаткой лестнице к нему на чердак и за небольшую плату получали гороскопы, которые Нушаин составлял с великим тщанием, то и дело обращаясь к потрепанным книгам по астрологии.

Когда, что случалось нередко, после изучения потрепанных книг он все еще пребывал в недоумении относительно того, как следует трактовать то или иное небесное сближение или противостояние, Нушаин советовался с Ансаратом, извлекая глубокие прозрения из хаотичных движений облезлого собачьего хвоста или того, как пес ловил блох. Некоторые из таких предсказаний сбывались, что сильно поднимало авторитет астролога в глазах местных жителей. Люди, прослышав о его славе прорицателя, стали захаживать чаще; к тому же в Ксилаке были разрешены любые виды колдовства и ворожбы, и никто не преследовал его по закону.

Казалось, что впервые в жизни благоприятные звезды его судьбы сошлись, вытеснив недоброжелательные планеты. За привалившую удачу и монеты, что сыпались в его кошелек, Нушаин благодарил Вергаму, которого на всем континенте Зотика почитали как самого могущественного и таинственного из духов, что правил на небесах и на земле.

Однажды летней ночью, когда звезды, словно огненные песчинки, густо усеивали черно-лазурный небесный свод, Нушаин поднялся на крышу. Как часто случалось, он взял с собой негра Музду, чей единственный глаз обладал удивительной зоркостью и порой сильно выручал близорукого астролога. При помощи хорошо продуманной системы знаков и жестов немой сообщал Нушаину о своих наблюдениях.

В ту ночь созвездие Большого Пса, под которым родился Нушаин, было в асценденте на востоке. Астролог разглядывал его подслеповатыми глазами, и вдруг что-то в конфигурации созвездия его насторожило. Однако что именно было не так, он долго не понимал, пока изрядно взволнованный Музда не привлек его внимание к трем новым звездам второй величины, появившимся в непосредственной близости от задних лап небесного Пса. Эти удивительные карликовые новые, которые Нушаин различал только в виде красноватых пятен, образовывали небольшой равносторонний треугольник. Нушаин и Музда могли поклясться, что в предыдущие вечера их на небе не наблюдалось.

– Клянусь Вергамой, удивительные творятся дела! – воскликнул ошеломленный астролог.

Не сходя с места, он принялся вычислять, как повлияют эти новшества на будущие прогнозы, прекрасно понимая, что, согласно закону астральных эманаций, новые звезды самым кардинальным образом изменят его собственную судьбу, которая во многом управлялась созвездием Большого Пса.

Впрочем, не сверившись с книгами и таблицами, Нушаин не мог определить, каковы будут эти изменения, хотя сознавал, что от них зависят его будущее благополучие или злосчастие. Оставив Музду наблюдать за небом в поисках новых чудес, он немедленно спустился на чердак. Там, сопоставив мнения астрологов старых времен о могуществе новых, он занялся составлением собственного гороскопа. В великом волнении трудился он всю ночь и не закончил чертить, пока не забрезжил рассвет, смешав мертвенную серость с желтоватым светом свечей.

Переменам в небесах существовало единственное толкование. Треугольник в Большом Псе неоспоримо свидетельствовал, что вскоре Нушаину предстоит отправиться в путешествие, которого он не планировал, через по меньшей мере три стихии. Музда и Ансарат будут его сопровождать; три проводника, по очереди и каждый в свой срок, приведут астролога к намеченной цели. Ничто, однако, не предсказывало, благоприятным или погибельным окажется путешествие, и его начало, цель и направление также оставались тайной.

Странное и двусмысленное предсказание сильно встревожило астролога. Перспектива неминуемого отъезда не радовала, ибо ему не хотелось покидать Уммаос, где он успел завоевать уважение доверчивых граждан, а множество условий и неясный исход путешествия пробуждали сильные опасения. Все это наводило астролога на мысль о тайном вмешательстве грозных сил; к тому же обычное путешествие не потребовало бы тройного руководства и преодоления трех стихий.

В последующие ночи они с Муздой наблюдали, как таинственные новые уходят на запад, удаляясь от пылающего Пса. Нушаин ломал голову над своими таблицами и томами, надеясь найти в собственном прочтении ошибку, но неизменно возвращался к единственной интерпретации.

Время шло, и астролога все больше тревожила мысль о нежеланном и таинственном путешествии, которое ему суждено совершить. В кои-то веки он процветал, и казалось, что нет никакой разумной причины покидать Уммаос. Он словно ждал тайного и зловещего приглашения, не подозревая, в какой час и откуда оно поступит. С тревогой и страхом всматривался астролог в лица желающих получить гороскоп – он опасался, что первый из трех проводников может явиться без предупреждения и остаться неузнанным.

Бессловесные создания, негр Музда и собака Ансарат, подспудно ощущали странное беспокойство, охватившее их хозяина, и разделяли его чувства: негр – демонически гримасничая, пес – забиваясь под стол или бегая взад-вперед с поджатым плешивым хвостом. Подобное поведение домочадцев, в свою очередь, усиливало беспокойство Нушаина, который считал его дурным предзнаменованием.

Однажды вечером Нушаин в пятидесятый раз перечитывал свой гороскоп, который нарисовал цветными чернилами на листе папируса, и был поражен, когда на чистом нижнем поле увидел любопытный иероглиф, который явно нацарапал не он. Темно-коричневый иероглиф изображал мумию, чьи ножные покровы были ослаблены, а ступни расставлены так, словно мумия собиралась сделать шаг. Иероглиф был обращен к той четверти таблицы, где располагался Большой Пес, который в Зотике считали зодиакальным созвездием.

Нушаин разглядывал иероглиф, и удивление уступило место страху, ибо астролог был уверен, что накануне вечером поля папируса были чисты. В течение дня астролог не покидал чердака, а Музда не осмелился бы прикоснуться к таблице, да и писать негр не умел. К тому же у Нушаина не было чернил того тусклого коричневого цвета, которым был написан иероглиф, выделявшийся печальной загогулиной на белом папирусе.

Столкнувшись со зловещим и необъяснимым явлением, Нушаин встревожился. Не подлежало сомнению, что не человеческая рука начертала иероглиф в виде мумии, точно знак чуждой планеты, которая собиралась вторгнуться в его гороскоп. Как и в случае с появлением трех новых, речь, несомненно, шла о потустороннем вмешательстве. Тщетно много часов подряд пытался астролог разгадать тайну – ни в одной из книг он не нашел ничего, что могло бы его направить, ибо подобные события не имели прецедента в астрологии.

Весь следующий день астролог трудился над составлением небесных карт жителей Уммаоса. Завершив свои, по обыкновению, тщательные и кропотливые вычисления, он снова развернул папирус, и руки его дрожали. Паника охватила Нушаина, когда он увидел, что коричневый иероглиф переместился с поля папируса в одно из нижних созвездий, однако по-прежнему был обращен в сторону находящегося в асценденте Большого Пса.

С любопытством и благоговейным трепетом наблюдал астролог за роковым, но неотвратимым предзнаменованием. Ни разу в часы размышлений над папирусом он не замечал в нем никаких изменений, однако каждый вечер, когда разворачивал папирус, мумия, поднимаясь от одного созвездия к другому, приближалась к Большому Псу…

Наконец фигурка добралась до порога созвездия. Исполненная скрытой угрозы, постичь которую астролог был не в силах, она, казалось, ждала, когда сквозь затянувшуюся ночь проступит серая рассветная дымка. Изнуренный долгими изысканиями и ночными бдениями, Нушаин уснул в кресле, и никакие сновидения не тревожили его; Музда берег сон хозяина, а посетителей в тот день не было. Так прошло утро, прошел день и наступил вечер, а астролог все спал.

Проснулся Нушаин вечером от громкого и тоскливого собачьего воя, доносившегося из дальнего угла комнаты. Не успев открыть глаза, он в некоторой растерянности ощутил аромат прогорклых специй и резкую вонь едкого натра. Затем сквозь смутную пелену сна увидел в свете желтоватых свечей, зажженных Муздой, высокую, напоминавшую мумию фигуру, молча стоявшую рядом с ним. Голова, руки и туловище мумии были плотно обмотаны темно-коричневыми бинтами, но вниз от бедра покровы были распущены, и мумия словно занесла вперед иссохшую ногу.

Ужас захлестнул Нушаина, когда до него дошло, что фигура в погребальных покровах, будь то труп или призрак, в точности повторяет позу странного иероглифа, что двигался от созвездия к созвездию по карте его судьбы.

Из плотных покровов донесся неразборчивый голос:

– Приготовься, о Нушаин, ибо я – первый из проводников в том путешествии, что предначертано тебе звездами.

Съежившись от страха, Ансарат продолжал завывать под хозяйской кроватью, но теперь астролог заметил рядом с ним Музду. И хотя Нушаина терзал холод, словно в присутствии неминуемой смерти, а само видение он и вовсе принял за старуху с косой, он встал с кресла с приличествующим астрологу достоинством, которое сохранял, несмотря на все жизненные превратности. Он позвал Музду и Ансарата, и те подчинились и вылезли из-под кровати, хотя от мумии явно пребывали в ужасе.

Встав рядом с товарищами по несчастью, Нушаин повернулся к гостю.

– Я готов, – сказал астролог почти не дрожащим голосом. – Но я бы не отказался взять с собой кое-что из вещей.

Мумия покачала перебинтованной головой:

– Не бери ничего, кроме гороскопа, ибо только его сохранишь ты в самом конце.

Нушаин наклонился над столом, на котором лежал гороскоп, но прежде, чем свернуть папирус, заметил, что иероглиф с мумией исчез. Можно было подумать, что нарисованный символ, переместившись поперек его гороскопа, материализовался в фигуре проводника. Однако на нижнем поле по диагонали от Большого Пса виднелся новый иероглиф цвета морской волны, изображавший водяного с хвостом, как у карпа, и наполовину человеческой, а наполовину обезьяньей головой; из-за спины этого тритона выглядывал черный иероглиф в виде маленькой барки.

На мгновение удивление пересилило страх, и Нушаин аккуратно свернул папирус и сжал в правой ладони.

– Идем, – сказал проводник. – Времени мало, а тебе еще предстоит преодолеть три стихии, что охраняют жилище Вергамы от нежданных гостей.

Слова мумии до некоторой степени подтверждали догадку астролога, но тайну его судьбы не прояснял намек на то, что он войдет – предположительно в конце путешествия – в таинственный дом того, кого звали Вергамой и одни почитали самым скрытным из богов, другие – самым загадочным из демонов. В землях Зотики о Вергаме ходили противоречивые слухи и небылицы, но все единодушно приписывали ему почти абсолютное могущество. Никто не знал, где находится его обитель, но веками и тысячелетиями люди входили в его дом, чтобы никогда не вернуться.

Нушаин часто поминал Вергаму, ругаясь или клянясь, как свойственно людям. Но теперь, услыхав это имя из уст жуткого гостя, астролог исполнился самых мрачных предчувствий; впрочем, он постарался подавить их и с легким сердцем подчиниться воле звезд. С Муздой и Ансаратом за спиной астролог последовал за шагающей мумией, которой почти не мешали волочащиеся сзади погребальные покровы.

С сожалением бросив прощальный взгляд на разбросанные книги и папирусы, Нушаин спустился по лестнице с чердака и до самого первого этажа. От обмоток мумии как будто исходило слабое свечение – другого света не было, а в доме повисла странная тишина и темнота, словно жители ушли или умерли. С городских улиц не доносилось ни звука, и Нушаин видел только, как за окнами, выходящими на освещенную улицу, сгущается тьма. Ему показалось также, что лестница изменилась, ступени стали шире и вывели его не во внутренний двор, а, коварно нырнув в непредвиденный затхлый подвал, углубились в грязные, унылые, воняющие селитрой коридоры.

Самый воздух здесь был пропитан смертью, и сердце Нушаина упало. Повсюду, в затененных склепах и глубоких нишах, он ощущал присутствие бесчисленных мертвецов. Ему чудилось, он слышит печальный шелест потревоженных погребальных покровов, вздохи окоченевших тел, сухое клацанье зубов в безгубых ртах. Но тьма была непроглядной, и астролог видел только светящийся силуэт проводника, который уверенно шел вперед, словно был у себя дома.

Нушаину казалось, что он движется сквозь бесконечные катакомбы, где смерть и разложение обитают с начала времен. Позади он слышал шарканье Музды и время от времени тихое подвывание Ансарата, поэтому знал, что эти двое верны ему. Вокруг вместе со смертоносной сыростью сгущался ужас; с отвращением живой плоти астролог сторонился своего мумифицированного проводника и тех других, что разлагались в бездонном мраке.

Отчасти чтобы подбодрить себя звуком собственного голоса, Нушаин принялся расспрашивать мумию, хотя язык прилипал к гортани, как у парализованного.

– Неужели сам Вергама повелел мне отправиться в это путешествие? Зачем он призвал меня? И в какой земле находится его жилище?

– Тебя призвала твоя судьба, – ответствовала мумия. – И в конце, но не раньше назначенного часа, ты узнаешь зачем. А что до третьего вопроса, то, если я назову местность, где дом Вергамы скрыт от посягательств смертных, ее название ни о чем тебе не скажет, ибо земля эта не нанесена ни на земные, ни на звездные карты.

Двусмысленными и тревожными показались Нушаину эти ответы, и по мере того, как он углублялся в подземные склепы, им овладевали ужасные предчувствия. Поистине мрачна, думал он, цель моего путешествия, раз первый его отрезок увлек меня так глубоко в царство смерти и разложения; и разве можно верить тому, кто прислал мне проводником сморщенную мумию, облаченную в погребальные покровы?

Пока он почти до исступления задавался этими вопросами, уступчатые стены подземелья озарились смутным заревом, и вслед за мумией астролог вступил в склеп, где черные смоляные свечи в потускневших серебряных подсвечниках горели вокруг огромного одинокого саркофага. На крышке и стенках саркофага Нушаин не заметил ни рун, ни скульптур, ни иероглифов, однако, судя по размеру, внутри лежал гигант.

Мумия без остановки проследовала насквозь, однако Нушаин, увидев, что впереди одна кромешная тьма, отпрянул, не в силах с собой бороться; и пускай путь его предопределен звездами, человеческая плоть не в состоянии вынести таких тягот! Движимый внезапным порывом, он схватил одну из свечей длиной в ярд; держа ее в левой руке, а правой по-прежнему сжимая папирус, Нушаин вместе с Муздой и Ансаратом двинулся в обратный путь, надеясь при свете свечи отыскать дорогу в Уммаос.

Мумия их не преследовала. Однако смоляная свеча время от времени страшно вспыхивала, обнажая ужасы, которые раньше милосердно скрывала тьма. На бегу Нушаин видел человеческие кости, сваленные грудой вместе с костями каких-то отвратительных тварей, а также расколотые саркофаги, откуда торчали полуразложившиеся части тел, и это не были головы, руки или ноги. Склепы разделялись и ветвились, и Нушаину пришлось выбирать дорогу наугад, не зная, выведет ли она в Уммаос или заведет в нехоженые глубины.

Вскоре на пути им попался огромный скошенный череп какой-то дикой первобытной твари, что лежал на земле, уставив вверх глазницы; за черепом виднелся заплесневелый скелет, который полностью перегораживал проход. Ребра скелета упирались в сужающиеся стены, как будто неизвестная тварь заползла сюда и, застряв в проходе, сдохла во тьме. Белые пауки с головами демонов и размером с обезьяну заплели паутиной пустые арки костей; стоило беглецам приблизиться, и паучья масса зашевелилась, а когда она вздыбилась и хлынула на землю, скелет как будто заколыхался вместе с ней. Навстречу троице, теснясь и покрывая собой каждую косточку скелета, устремилась несметная армия пауков. Нушаин со спутниками был вынужден отступить и, бегом вернувшись к перекрестку, выбрать другой коридор.

Там его не преследовали демонические пауки, но вскоре путь преградила пропасть от стены до стены, до того широкая, что человеку не перепрыгнуть. Учуяв запах, исходивший из пропасти, собака Ансарат отпрянула, огласив пещеру безумным воем; подняв свечу, Нушаин различил далеко внизу, как по черной маслянистой жидкости пробежала рябь и в ее центре возникли и закачались над водой две кроваво-красные точки. Затем до него донеслось шипение, точно из громадного котла, подогреваемого колдовским пламенем; чернота словно вскипела, устремившись вверх с явным намерением выплеснуться наружу, а красные точки злобно пялились из мрака, будто горящие глаза…

Нушаину ничего не оставалось, как развернуться и бежать со всех ног обратно, и, добежав до перекрестка, он снова встретил мумию.

– Похоже, о Нушаин, ты не слишком-то доверяешь собственному гороскопу, – промолвил его проводник не без иронии. – Впрочем, даже плохой астролог порой верно читает небесные знаки. Так подчинись звездам, которые предсказали тебе это путешествие.

После этого Нушаин следовал за проводником безропотно. Вернувшись в склеп с саркофагом, мумия велела ему вставить в подсвечник украденную свечу. И дальше астролог пробирался сквозь зловоние дальних оссуариев только при фосфоресцирующем свете погребальных покровов. Наконец через пещеры, где во мраке забрезжил тусклый рассвет, они вышли под затянутые небеса на дикий берег моря, шумевшего в тумане и пенных брызгах. Отшатнувшись от света и резкого морского воздуха, мумия попятилась во тьму и промолвила:

– Здесь кончается моя власть, и я оставляю тебя ждать второго проводника.

С едким запахом морской соли в ноздрях, с развевающимися на ветру одеждой и волосами, Нушаин услышал металлический лязг и увидел, как закрылась ржавая бронзовая дверь в пещеру. Пляж с обеих сторон окружали крутые скалы, так что ждать пришлось волей-неволей; вскоре прилив расступился, и астролог увидел сине-зеленого водяного с наполовину человечьей, а наполовину обезьяньей головой; позади водяного плыла маленькая барка, которой никто не правил. Тут Нушаин вспомнил иероглифы, изображавшие морское существо и лодку, и, развернув папирус, с удивлением увидел, что оба рисунка исчезли. Теперь он не сомневался, что они, подобно мумии, прошествовали через все зодиакальные созвездия прямиком к тому, что управляло его судьбой, а там воплотились в телесном облике. Но теперь напротив Большого Пса виднелся иероглиф, изображавший огненную саламандру.

Водяной комичными жестами подозвал Нушаина, широко ухмыляясь и показывая белоснежные и зазубренные акульи зубы. Астролог, повинуясь этим знакам, забрался в лодку, а верные Музда и Ансарат последовали за ним. Водяной бросился в бурлящий прибой и поплыл, а барка сама, словно по волшебству управляемая рулем и веслами, развернулась и, ловко борясь с ветром и волнами, вышла в мрачное безымянное море.

Едва различимый среди морской пены и тумана водяной уверенно плыл впереди. Очевидно, законы времени и пространства утратили над путешественниками власть; Нушаин, словно перестав быть смертным существом, не испытывал ни жажды, ни голода. Зато душа его дрейфовала по морям сомнений и отчуждения; и туманный морской хаос пугал его не меньше зловонного сумрака пещер. Время от времени он пытался расспросить морское создание о цели их плавания, но ответа не дождался. Ветра, дующие с неведомых берегов, перешептывались с волнами, стремящимися к неведомым заливам, и в шепоте этом слышался благоговейный ужас.

Нушаин ломал голову над тайной своего путешествия, и его посетила мысль, что, пройдя через смертную долину, он пересекает серый лимб несотворенных вещей; о третьем отрезке путешествия думать не хотелось, да и рассуждать о его цели астролог не осмеливался.

Внезапно туман рассеялся, и сверху водопадом обрушились солнечные лучи. Совсем рядом, с подветренной стороны, возвышался высокий остров с зелеными деревьями и легкими куполами в форме раковин, а его цветущие сады парили в ослепительном свете полудня. Там прибой с сонным журчанием замирал на низком травянистом береге, не знавшем гнева штормов, а над водой нависали виноградные лозы и ветви в цвету. Казалось, остров источает чары забвения и дремоты, и тот, кто высадится на нем, будет жить там, ничего не страшась, словно в ярких солнечных снах. Нушаина охватила тоска по зеленому тенистому приюту; он не хотел больше плыть в пустоте окутанного туманом моря. Среди этого ужаса и тоски он совершенно забыл о судьбе, предначертанной ему звездами.

Барка плыла вдоль острова, не отклоняясь от курса, однако все ближе к берегу; Нушаин увидел, что прибрежные воды чисты и неглубоки и высокий человек легко дойдет до пляжа вброд. Он выпрыгнул из лодки, подняв над головой папирус, и побрел к берегу; Музда и Ансарат последовали за ним и поплыли бок о бок.

Длинное одеяние намокло и несколько мешало идти, но астролог надеялся благополучно добраться до манящего острова; к тому же водяной, кажется, не намеревался ему мешать. Сначала вода доходила Нушаину почти до подмышек, потом до пояса, и вот она уже плещется в складках мантии у колен, а виноградные лозы и цветочные ветви склоняются над астрологом, наполняя воздух дивным благоуханием.

Всего в шаге от зачарованного пляжа астролог услышал громкое шипение и увидел, что виноградные лозы, ветви, цветы, даже травы кишат миллионами извивающихся змей. Со всех концов великолепного острова неслось шипение, змеи с омерзительными пятнистыми телами ползали и скользили везде, куда ни кинь взгляд; не было ни одного свободного ярда земли, и человеку просто некуда было ступить.

С отвращением отвернувшись от берега, Нушаин обнаружил, что водяной и барка ждут его неподалеку. В отчаянии он вместе со спутниками вернулся на барку, и, словно по волшебству, она поплыла, а водяной, заговорив впервые с отбытия, отрывисто и неразборчиво, однако не без иронии буркнул через плечо:

– Похоже, о Нушаин, тебе не хватает веры в собственные предсказания. Однако даже самый плохой астролог порой составляет правильный гороскоп. Перестань же бунтовать против того, что предначертано звездами.

Барка плыла все дальше в море, и скоро туман окутал ее, и остров под полуденными солнечными лучами скрылся из виду. Спустя некоторое время солнце опустилось за тучи и набегающие волны; и пала темнота, подобная изначальной тьме. Наконец через просвет в тучах Нушаин увидел незнакомое небо с неизвестными звездами, и его сковал черный ужас бескрайнего одиночества. Вскоре просвет снова затянуло тучами и туманом, и Нушаин не видел ничего, только водяного впереди лодки, окруженного бледным фосфоресцирующим свечением.

Барка плыла и плыла, и спустя некоторое время астрологу показалось, что за туманом встает алое утро, душное и пылающее. Лодка вошла в расширяющийся световой круг, и Нушаина, который надеялся еще раз увидеть солнце, ослепило зрелище странного берега, где пламя возвышалось сплошной высокой стеной, вечно подпитываясь, по-видимому, голыми камнями и песком. С ревом, подобным рокоту прибоя, пламя взметнулось вверх, и жар, словно от множества печей, распространился по морю. Барка приблизилась к берегу, и водяной, неловко помахав на прощание, скрылся в волнах.

Нушаин с трудом мог смотреть на пламя и выносить его жар, но барка коснулась узкого языка суши между морем и пламенем. И из стены огня перед астрологом возникла пылающая саламандра, очертаниями и цветом напоминающая последний иероглиф в его гороскопе. С невыразимым ужасом астролог осознал, что это его третий проводник.

– Иди за мной, – промолвила саламандра голосом, похожим на потрескивание хвороста.

Нушаин шагнул с барки на берег, горячий, как печь, и за ним, хоть и с явной неохотой, на берег сошли Музда и Ансарат. И вновь, следуя за саламандрой и почти теряя сознание от жара, астролог был побежден слабостью плоти; и вновь, пытаясь уйти от судьбы, бросился бежать по узкой полосе пляжа между морем и огненным берегом, но успел сделать только несколько шагов, когда саламандра, издав огненный рев, скачками преградила ему путь и погнала его назад ужасными взмахами драконьего хвоста, дождем рассыпая искры. Нушаин не мог на нее смотреть и был уверен, что стоит ему войти в пламя и оно поглотит его, как лист бумаги, но в огненной стене появилось нечто вроде отверстия, языки пламени изогнулись, образовав арку, и, ведомый саламандрой, Нушаин со своими спутниками прошел под аркой и вступил в пепельную страну, затянутую стелящимися к земле дымом и паром. И тут саламандра не без иронии заметила:

– Ты не ошибся, о Нушаин, в толковании своего гороскопа. Твое путешествие подходит к концу, и больше услуги проводника тебе не нужны.

Произнеся эти слова, саламандра оставила его, угаснув, точно костер, в дымном воздухе. Нушаин, застывший в нерешительности, увидел прямо перед собой белую лестницу, что уходила вверх среди клубов пара. У него за спиной неприступным валом вставало пламя; а с обеих сторон, угрожая астрологу, из дыма что ни миг складывались демонические фигуры и лица. Он начал подниматься по лестнице, а демонические фигуры толпились внизу и вокруг него; ужасные, как фамильяры колдуна, они не отставали ни на шаг, поэтому астролог даже думать боялся о том, чтобы замешкаться или отступить. Он поднимался в дымном мареве, и вдруг перед ним возникли распахнутые ворота, которые вели к дому из серого камня, чьи размеры терялись в полумраке.

Неохотно, подгоняемый толпой призраков, Нушаин вместе со своими спутниками вошел в эти ворота. Длинные пустые залы внутри извивались, словно изгибы морской раковины. Здесь не было ни окон, ни ламп, но казалось, что в воздухе рассеяны и растворены яркие серебристые светила. Спасаясь от адских призраков, астролог миновал извилистые коридоры и вступил в зал, где было заточено само пространство. В центре, в мраморном кресле, сидела молчаливая и невозмутимая фигура колосса в капюшоне. Перед ней на столе лежал раскрытый объемистый том.

Нушаин ощутил благоговейный трепет, словно в присутствии божества или демона высшей касты. Призраки исчезли, и он остановился на пороге – от необъятности у него закружилась голова, точно от пустоты между мирами. Он хотел повернуть назад, но существо в капюшоне заговорило, и голос его был мягок, как голос разума астролога:

– Я Вергама, которого иначе зовут Судьбой; Вергама, к которому ты взывал невежественно и праздно, как люди по привычке обращаются к своим тайным властителям; я Вергама, который позвал тебя в путешествие, что рано или поздно, так или иначе совершают все. Подойди, о Нушаин, и почитай из моей книги.

Будто невидимая рука притянула астролога к столу. Наклонившись над столом, он увидел, что огромный том открыт посередине, а его страницы покрывают мириады знаков, написанных чернилами разных цветов и изображающих людей, богов, рыб, птиц, чудищ, зверей, созвездия и много чего еще. В самом низу последней колонки на правой странице, где для записей оставалось совсем мало места, Нушаин заметил иероглифы, расположенные в виде равностороннего звездного треугольника, что недавно появился на небе рядом с Большим Псом; за ними следовали иероглифы, напоминающие мумию, водяного с баркой и саламандру, которые появлялись и исчезали из его гороскопа и в конце концов привели в дом Вергамы.

– В моей книге, – промолвила фигура в капюшоне, – записаны и сохранены символы всех вещей. В начале все видимые формы были лишь знаками, записанными мною, и в конце будут существовать только в виде знаков. Ненадолго они выходят на свет, присваивая себе то, что именуют материей… Именно я, о Нушаин, расположил на небе звезды, что предсказали твое путешествие; я послал за тобой трех проводников. Исполнив свое предназначение, теперь, как и прежде, они – всего лишь развесистые символы.

Вергама замолчал, и в комнате воцарилась мертвая тишина, а разум Нушаина был охвачен изумлением. Затем фигура в капюшоне продолжила:

– Одно время среди людей жили человек по имени Нушаин, астролог, а также собака Ансарат и негр Музда, которые разделяли его судьбу… Но сейчас, уже совсем скоро, я должен перевернуть страницу, а прежде нужно ее дописать.

Нушаину показалось, что по залу с легким вздохом прошелся порыв ветра, хотя было непонятно, откуда он взялся. Астролог заметил, что шерсть собаки, которая жалась к его ногам, от ветра встала дыбом. Затем под его изумленным взором Ансарат начал съеживаться, словно опаленный неведомой магией; пес уменьшился до размеров крысы, затем – мыши, насекомого, сохраняя, однако, прежнюю форму. Подхваченное порывом печального ветра, крошечное существо пролетело мимо астролога, подобно комару; проследив за его полетом, астролог заметил, что рядом с иероглифом саламандры в самом низу страницы внезапно появился иероглиф собаки. И кроме этого иероглифа, от Ансарата не осталось ни следа.

И снова по комнате пронесся порыв ветра и, обогнув Нушаина, взъерошил рваную одежду Музды, который съежился рядом с хозяином, словно умоляя его о защите. И немой сморщился и усох, и в конце от него осталось не больше невесомого обломка от крыла черного жука, и ветер поднял его в воздух. И снова Нушаин наблюдал, как иероглиф в виде одноглазого негра появился в книге рядом с собакой; и от Музды не осталось ничего.

Нушаину, постигшему свою участь, больше всего на свете хотелось оказаться подальше от Вергамы. Отвернувшись от раскрытой книги, он бросился к двери, а его поношенная дешевая мантия развевалась вокруг худых голеней. Но в ушах астролога мягко зазвучал голос Вергамы:

– Вотще люди пытаются сопротивляться или следовать судьбе, которая превращает их в символы. В моей книге, о Нушаин, найдется место даже для плохого астролога.

И снова в воздухе пронесся странный вздох, холодный воздух коснулся Нушаина, и на полпути к двери астролог остановился, будто упершись в стену. Легкий ветерок обдувал его тощую костлявую фигуру, лохматил седеющие волосы и бороду, мягко теребил папирус, который астролог все еще сжимал в ладони. Перед затуманенным взором Нушаина комната раскачивалась и бесконечно расширялась. Уносимый головокружительным вихрем, он смотрел на сидящую фигуру, что вырастала над ним все выше и выше в бескрайности космоса. Затем божество растворилось в свете, а Нушаин стал невесомым иссохшим скелетом опавшего листа, что кружился и танцевал в ослепительном вихре.

В книге Вергамы, в самом низу последней колонки на правой странице, появился иероглиф тощего астролога со свернутым папирусом.

Вергама склонился над столом и перевернул страницу.