Знавшие его древние маги дали ему имя Куачиль Уттаус. Редко являет он свой облик, ибо обитает за пределами внешнего круга, в темной бездне, где нет ни пространства, ни времени. Слово, что его призывает, внушает ужас, хотя произнести его можно лишь в мыслях, ибо Куачиль Уттаус – порождение крайнего зла, и миг его явления подобен прошествию многих эпох; ни плоть, ни камень не в силах вынести его поступи, ибо все сущее распадается под нею на атомы. И потому некоторые назвали его Попирающим прах.

Лишь после бесконечных споров с самим собой, после многих попыток изгнать темный бесплотный легион собственных страхов Джон Себастьян вернулся в дом, который столь поспешно покинул. Он отсутствовал всего три дня, но даже они стали беспрецедентной паузой в его уединенной жизни ученого, которой он всецело отдался после того, как унаследовал старый особняк и большое состояние. Он так и не смог до конца понять, что вынудило его к побегу, но другого выхода из положения не видел. Его словно подгоняло некое чувство крайней опасности, но теперь, решив наконец вернуться, он списал случившееся на нервное перенапряжение, вызванное слишком долгим сидением за книгами. Да, ему кое-что привиделось, но видения эти были абсурдны и ничем не обоснованы.

Даже если тревожные феномены и не были всего лишь игрой воображения, наверняка у них имелся некий естественный резон, в свое время не пришедший в разгоряченную голову. Вдруг пожелтевший только что купленный блокнот, осыпающиеся по краям листы – наверняка виной тому попросту низкое качество бумаги; записи, всего за одну ночь уподобившиеся древним письменам, выцвели из-за дешевых химикалий в чернилах. Неожиданная, хрупкая, источенная червями древность некоторых предметов мебели и комнат особняка могла объясняться внезапно проявившимся, а до того скрытым разрушением, которого он не замечал, погруженный в свои мрачные исследования. Проведенные в уединении годы трудов могли стать и причиной его преждевременного старения – потому утром того дня, когда он бежал из дома, его и потрясло собственное отражение в зеркале, где он увидел как будто сморщенную мумию. Что касается слуги Тиммерса… что ж, сколько он себя помнил, Тиммерс всегда был стариком, так что, скорее всего, лишь из-за расстроенных нервов тот показался ему полной развалиной, которая вот-вот, даже не дожидаясь смерти, падет жертвой смертного распада.

Да, Себастьян мог объяснить все случившееся, не прибегая к древним познаниям, забытым демонологиям и прочим магическим системам, которые он изучал. Строки из «Заветов Карнамагоса», над которыми он в странном смятении размышлял, были из области ужасов, какие вызывали безумные чародеи в давно минувшие эпохи.

Набравшись уверенности, Себастьян на закате вернулся в свой дом. Не дрожа, не спотыкаясь, он пересек поросший соснами участок и быстро взбежал на крыльцо. Ему показалось, будто за это время на ступенях появились новые следы разрушения, а сам дом слегка накренился, словно у него начал крошиться фундамент; впрочем, Себастьян сказал себе, что это всего лишь иллюзия, вызванная сгущающимися сумерками.

Свет не горел, но Себастьяна это нисколько не удивило, ибо он знал, что Тиммерс, предоставленный самому себе, склонен бродить в полумраке, точно дряхлый филин, еще долго после того, как следовало бы зажечь свет. Себастьян, напротив, никогда не любил темноту или даже глубокую тень, а в последнее время эта нелюбовь лишь возросла. Он обязательно зажигал в доме все лампы до единой, едва начинало смеркаться. Раздраженно бормоча ругательства в адрес Тиммерса, он распахнул дверь и поспешно потянулся к выключателю в коридоре.

Вероятно, из-за волнения, в котором он никогда бы себе не признался, нашарить выключатель удалось не сразу. В прихожей царила темнота, и последние лучи солнца, падавшие между высоких сосен в дверной проем за его спиной, словно не могли преодолеть порог. Себастьян ничего не видел, будто прихожую затянула тьма древних эпох, а в ноздри ему ударил сухой едкий запах застарелой пыли – запах трупов и гробов, давно превратившихся в прах.

Наконец он нашел выключатель, но вспыхнувший свет отчего-то оказался слишком тусклым, и Себастьяну почудилось, будто лампа слегка мерцает, словно из-за какого-то дефекта в проводке. Тем не менее он обрадовался, что дом во всех отношениях выглядит точно так же, как в тот день, когда он отсюда ушел. Возможно, Себастьян подсознательно опасался обнаружить прогнившие дубовые панели и изъеденные молью клочья ковра, ощутить под ногами с треском ломающиеся половицы.

«Где же Тиммерс?» – подумал Себастьян. Старый слуга, несмотря на всю свою немощь, всегда появлялся быстро, и, даже если он не слышал, как Себастьян вошел, включенный свет сразу же должен был сообщить ему о возвращении хозяина. Но, как Себастьян ни вслушивался, ему не удалось различить знакомых семенящих шагов. Тишина занавесила все, точно недвижный похоронный гобелен.

Наверняка, решил Себастьян, все объясняется просто. Тиммерс отправился в близлежащую деревню – пополнить запасы провизии или в надежде получить письмо от хозяина, – а он, Себастьян, разминулся с ним по пути со станции. Или, может, старик заболел и теперь беспомощно лежит в своей комнате. С этой мыслью Себастьян зашагал прямо в спальню Тиммерса, находившуюся на первом этаже в задней части дома. Там никого не оказалось, а постель была аккуратно заправлена, – очевидно, ею не пользовались с прошлой ночи. Себастьян облегченно вздохнул, чувствуя, как спадает с души тяжкий камень, и решил, что его первое предположение было верно.

Ожидая возвращения Тиммерса, он набрался храбрости и направился в свой кабинет. Он не готов был честно сказать себе, что опасается там увидеть, но на первый взгляд ничего не изменилось: все стояло на своих местах точно так же, как и в момент его поспешного бегства. К высоченной груде рукописей, томов и блокнотов на письменном столе, похоже, никто, кроме него самого, не прикасался; столь же нетронутыми выглядели и книжные полки с причудливым набором трудов по черной магии, некромантии и прочим подвергаемым осмеянию или объявленным вне закона наукам. На старой конторке, которой Себастьян пользовался для чтения тяжелых томов, лежали «Заветы Карнамагоса» в переплете из шагреневой кожи с застежками из человеческих костей, раскрытые на той самой странице, что так напугала его своими сверхъестественными откровениями.

Затем, шагнув между конторкой и столом, он вдруг заметил, что все вокруг усыпано пылью. Пыль лежала повсюду – тончайший порошок из мертвых атомов. Пыль тонкой пленкой покрывала рукописи, толстым слоем осела на креслах, абажурах, книгах, омрачила даже красно-желтые узоры на восточных коврах. Как будто многие годы прошли через кабинет с ухода Себастьяна, стряхнув прах столетий со своих саванов. Себастьяна пробрал холод, ибо он знал, что комнату прибирали дочиста всего три дня назад, а в его отсутствие Тиммерс тщательно вытирал бы пыль каждое утро.

Пыль поднялась вокруг легким клубящимся облаком, заполняя ноздри тем же сухим запахом древнего распада, что встретил Себастьяна в прихожей. В то же мгновение Себастьян почувствовал ворвавшийся в комнату порыв холодного ветра. Он подумал было, что осталось открытым окно, однако хватило одного взгляда, дабы убедиться, что окна плотно затворены ставнями, а дверь за его спиной закрыта. Ветерок был легок, как дыхание призрака, но повсюду на его пути вздымалась тончайшая невесомая пыль, что крайне медленно оседала затем на пол. Себастьян ощутил странную тревогу, будто ветер этот подул откуда-то из неведомых измерений или загадочной бездны, и вдобавок его тотчас скрутил приступ долгого и жестокого кашля.

Источника, откуда дул ветер, он определить не мог, но, беспокойно перемещаясь по комнате, заметил возле кресла, где обычно сидел, делая записи, невысокую длинную горку серой пыли, прежде скрытую из виду столом. Рядом лежала метелка из перьев, которой Тиммерс ежедневно смахивал пыль во время уборки.

Себастьяну почудилось, будто все его существо пронизал жуткий смертельный холод. Несколько минут он не мог пошевелиться, уставившись на необъяснимую груду пыли. В центре ее виднелась легкая вмятина, напоминавшая крошечный отпечаток ступни, наполовину стертый порывами ветра, которые, вероятно, развеивали эту кучу по комнате.

Наконец к Себастьяну вернулась способность двигаться. Не сознавая, что делает, он наклонился за метелкой, но, едва ее коснулся, ручка и перья рассыпались в тончайшую пыль, которая осела низкой горкой, смутно сохранявшей изначальные очертания предмета!

Страшная слабость навалилась на Себастьяна, будто на плечи в одно мгновение обрушился груз многих лет и смертности. Все поплыло перед глазами в свете лампы, и он понял, что, если немедленно не сядет, лишится чувств. Он протянул руку к стоявшему рядом креслу – и кресло тотчас же осело на пол легкими облачками пыли.

Позже – Себастьян не знал, насколько позже, – он обнаружил, что сидит на высоком табурете перед конторкой, на которой лежали раскрытые «Заветы Карнамагоса». Словно в тумане, он удивился, что сиденье под ним не развалилось. Как и в прошлый раз, его охватило неожиданное и неодолимое желание бежать прочь из проклятого дома; но еще ему казалось, что он слишком постарел, устал и ослаб, и его уже мало что волновало, даже жуткая судьба, которую он предчувствовал.

Пока он сидел, пребывая отчасти в ужасе, отчасти в оцепенении, взгляд его упал на магический фолиант с творениями злобного колдуна и пророка Карнамагоса, найденный тысячу лет назад в греко-бактрийской гробнице и переписанный монахом-отступником по-гречески кровью порожденного инкубом чудовища. В фолианте этом содержались хроники великих чародеев прошлого, истории земных и внеземных демонов и подлинные заклинания, с помощью которых этих демонов можно вызывать, управлять ими и отсылать обратно. Себастьян, посвятивший жизнь изучению подобных материй, давно считал, что «Заветы Карнамагоса» – всего лишь средневековая легенда, и был крайне удивлен, хотя и весьма доволен, когда ему попался этот экземпляр на полках торговца старинными манускриптами и инкунабулами. Говорили, будто экземпляров существовало всего два и второй был уничтожен испанской инквизицией в начале тринадцатого века.

Свет замерцал, словно от взмаха грозных крыльев. Слезящимися глазами Себастьян вновь перечитал зловещий последний абзац, вновь пробудивший в нем темные страхи:

«Хотя Куачиль Уттаус является редко, многие могли засвидетельствовать, что причиной его появления далеко не всегда были прочитанные руны и начертанные пентакли… Мало кто из чародеев способен вызвать столь злобного духа… Но тому, кто читает эти слова в тишине кабинета, стоит помнить, что приведенное ниже заклинание таит в себе немалый риск, если в душе читающего живет открыто или тайно желание смерти и уничтожения. Ибо, возможно, Куачиль Уттаус явится к нему, неся с собой злой рок, от коего тело превращается в вечную пыль, а душа – в рассеявшийся навсегда пар. Явление же Куачиля Уттауса можно предсказать по некоторым признакам, ибо сам вызывающий, а порой и те, кто его окружает, внезапно начинает стареть, а на доме его и вещах, к коим он прикасался, остаются следы преждевременного распада и древности…»

Себастьян не осознавал, что вслух бормочет эти строки, а затем – следующее за ними кошмарное заклинание… Мысли его ползли медленно, будто замороженные. В отупении страха у него уже не оставалось сомнений, что Тиммерс вовсе не отправился в деревню. Следовало предупредить его перед уходом, закрыть и запереть под замок «Заветы Карнамагоса»… ибо слуга и сам был в некотором роде ученым и проявлял немалое любопытство в отношении оккультных занятий своего хозяина. Тиммерс вполне мог прочитать написанные по-гречески слова Карнамагоса… даже страшную душераздирающую формулу, которая вызывала из внешней пустоты Куачиля Уттауса, демона всеобщей погибели… Себастьян уже догадался, откуда взялась серая пыль, отчего все вокруг загадочным образом разваливается…

Он вновь ощутил желание бежать, но тело отказывалось подчиняться, подобно высохшему мертвому инкубу. Впрочем, подумал он, все равно уже слишком поздно, ибо налицо все признаки неминуемой гибели… Но ведь в его душе никогда не было жажды смерти или разрушения. Ему хотелось лишь глубже проникнуть в черные тайны, окружавшие мир смертных. И он всегда был осторожен, не любил возни с магическими кругами, не вызывал зловещие сущности. Он знал, что есть духи зла, гнева, гибели, уничтожения, но никогда по собственной воле не стал бы вызывать их из темных бездн…

Оцепенение и слабость все нарастали, будто в мгновение ока пронеслись десятилетия и Себастьян превратился в дряхлого старика. Мысли путались, восстановить их ход удавалось с трудом. Воспоминания, даже страхи балансировали на грани окончательного забвения. Как в тумане, он слышал треск ломающихся где-то в доме деревянных балок, а перед мутным одряхлевшим взором в черноте мерцали и гасли огни.

Казалось, будто над ним обрушились катакомбы, погрузив весь мир в кромешную черноту. Порой он чувствовал легкое дуновение непонятного ветра и ощущал запах пыли. Затем Себастьян понял, что в комнате все же не совсем темно, поскольку сумел различить смутные очертания конторки. Плотно закрытые ставни не пропускали света, но какое-то слабое освещение все же было. С немалым усилием подняв взгляд, Себастьян с удивлением увидел, что во внешней стене, под потолком в северном углу, появилась большая неровная дыра, сквозь которую светила единственная звезда, холодная и далекая, точно смотрящий из космической бездны глаз демона.

От звезды – или из пространства далеко за ней – к Себастьяну копьем устремился синевато-багровый луч, бледный и смертоносный. Широкий, как доска, неподвижный, непреклонный, он, казалось, пригвоздил к месту само его тело, образовав мост между ним и мирами невообразимой черноты.

Себастьян окаменел, точно от взгляда горгоны. А затем по лучу сквозь дыру в комнату скользнуло застывшее и стремительное нечто. Стена распалась, дыра распахнулась.

Существо было ростом не больше ребенка, но высохшее и сморщенное, словно тысячелетняя мумия, с безволосой головой на тонкой, как у скелета, шее и лишенным черт, покрытым сеткой морщин лицом. Телом оно напоминало чудовищный выкидыш, так и не успевший сделать первый вдох. Трубчатые руки заканчивались острыми, растопыренными, словно в смертельной судороге, когтями. Короткие ноги со ступнями, как у пигмейской Смерти, были плотно сдвинуты вместе, будто спеленутые погребальными бинтами: они не шевелились, не шагали. Неподвижно вытянувшись во весь свой рост, кошмарное создание мчалось вдоль смертоносного луча прямо к Себастьяну.

Вот оно надвинулось: голова прямо напротив лба Себастьяна, ноги – напротив груди. Летучий ужас мимолетно коснулся ученого вытянутыми руками и плотно сжатыми ступнями. А затем слился с ним, стал с ним един. Себастьян почувствовал, как вены заполняются пылью, а мозг распадается клетка за клеткой. А потом он перестал быть Джоном Себастьяном, превратившись в целую вселенную мертвых звезд и планет, уносимых в клубящуюся тьму чудовищным порывом ледяного межзвездного ветра…

Существо, которое древние чародеи называли Куачилем Уттаусом, исчезло, и в разрушенную комнату вернулась звездная ночь. Но нигде не было даже тени Джона Себастьяна – лишь горка пыли на полу подле конторки, с едва заметным отпечатком маленькой ступни… или двух ступней, плотно сдвинутых вместе…