Коварны и многолики сети Демона, что преследует избранные души с рождения до смерти и со смерти до рождения, через множество жизней.

Давно уже опустошительное лето пасло свои солнца, точно огненно-красных жеребцов, на бурых холмах, что притулились в предгорьях Микразианских гор, в диком Синкоре, на восточном краю земли. Полноводные потоки, берущие начало в горах, превратились в вялые ручейки и жалкие лужицы, гранитные валуны облупились от жары, голая земля растрескалась и раскололась, а чахлая низкая трава выгорела до самых корней.

Поэтому юному Кситре, пасшему черных и пегих коз своего дяди Порноса, приходилось с каждым днем уходить со своим стадом все дальше и дальше по ущельям и вершинам холмов. Как-то раз под вечер на излете лета он набрел на глубокую скалистую лощину, в которой никогда прежде не бывал. Подземные родники питали здесь темное и прохладное горное озеро, а уступы крутых берегов заросли травой и кустарниками, которые не вовсе утратили еще свою свежую зелень.

Удивленный и очарованный, юный козопас последовал за своим резвым стадом в этот затерянный рай. Едва ли козы дядюшки Порноса по доброй воле покинули бы такое изобильное пастбище, поэтому Кситра решил не утруждать себя присмотром за стадом. Завороженный пейзажем, он, утолив жажду прозрачной родниковой водой, сверкавшей, словно золотистое вино, отправился исследовать долину.

Уголок этот казался ему поистине райским садом. Повсюду взор его пленяли все новые и новые прелести, которым каким-то чудом удалось спастись от безжалостных солнц, – цветы, крошечные и бледные, как вечерние звезды, резные нежно-зеленые пахучие папоротники, растущие в сырой тени валунов, и даже съедобные оранжевые ягоды, которые в этом уединенном раю никто не объедал.

Позабыв и о том, как далеко уже и без того забрался, и о гневе дядюшки Порноса, неминуемом, если он, Кситра, опоздает вовремя привести стадо на вечернюю дойку, юный козопас все дальше углублялся в извилистые скалы, опоясывавшие долину. С каждым шагом утесы становились все более дикими и неприступными, а долина сужалась, и вскоре он достиг ее конца, где дорогу преграждала скалистая стена. Однако здесь он наткнулся на нечто такое, что показалось ему еще заманчивее, чем цветы, папоротники и ягоды.

Перед ним у самого подножия отвесной скалы зиял таинственно разверстый зев пещеры. Можно было подумать, скала расступилась перед самым появлением Кситры, ибо на камнях были явственно видны линии разлома, а трещины в земле вокруг отверстия не успели еще зарасти мхом, обильно покрывавшим все вокруг. На растрескавшемся скалистом уступе над входом в пещеру виднелось чахлое деревце, чьи недавно обломанные корни висели в воздухе, а стержневой корень упрямо цеплялся за скалу у ног Кситры, где, по всей видимости, дерево росло прежде.

Удивленный и заинтригованный, мальчик вгляделся в манящий сумрак пещеры, откуда на него необъяснимым образом вдруг повеяло нежным благоуханным ветерком. Воздух был напоен странными ароматами, какие бывают разве что в ночных грезах. Они вызывали в памяти терпкий запах храмовых курений и дарующих дремотную негу роскошных опиумных цветов. Ароматы эти растревожили все чувства Кситры, суля невиданные чудеса. Казалось, пещера была вратами в какой-то неведомый мир – и врата эти гостеприимно распахнулись прямо перед Кситрой. Будучи натурой пылкой и склонной к приключениям, он не испытывал страха, который одолел бы на его месте почти любого другого. Охваченный безудержным любопытством, он подобрал валявшийся под деревом сухой смолистый сук и, соорудив из него факел, вошел в пещеру.

Он очутился в галерее с неровными сводами, которая уходила вниз, точно глотка некоего чудовищного дракона. Пламя факела затрепетало, вспыхивая и чадя, под порывом теплого ароматного ветерка, все сильнее дувшего из глубин пещеры. Склон под ногами стал опасно крутым, но Кситра отважно двигался дальше, спускаясь по неровным каменным уступам.

Как это случается во сне, он был полностью поглощен загадкой, на которую набрел, и даже думать забыл о своих обязанностях. Он не смог бы сказать, сколько времени уже длится его спуск. Но тут вдруг порыв горячего ветра, налетевший, точно выдох озорного демона, затушил факел.

Кситра беспомощно затоптался в темноте, пытаясь найти на этом опасном склоне надежную опору для ног, и на мгновение чары развеялись. Черной волной накатила паника, но не успел он даже вновь зажечь факел, как понял, что ночь вокруг вовсе не кромешная, а где-то далеко внизу, в глубинах пещеры, слабо брезжит золотистое сияние. Это новое диво так поразило его воображение, что он, позабыв про тревогу, двинулся на загадочный огонек.

Добравшись до конца долгого спуска, он протиснулся сквозь узкий лаз и очутился на ярком свету. Ослепленный и ошеломленный, мальчик на мгновение решил, что подземные блуждания вывели его обратно во внешний мир, в какую-то неведомую страну между Микразианскими холмами. Однако расстилавшаяся перед ним местность совершенно определенно не могла находиться в выжженном солнцем Синкоре, ибо тут не было ни холмов, ни гор, ни черно-сапфирового неба, с которого стареющее, но по-прежнему деспотичное солнце с неутолимой жаждой взирало на многочисленные царства Зотики.

Он стоял на краю плодородной равнины, простиравшейся во все стороны, на сколько хватало глаз, до необъятного свода золотистого горизонта. Вдали в сияющей дымке смутно виднелись какие-то расплывчатые громады – быть может, купола, шпили или бастионы. Под ногами расстилался ровный луг, густо поросший кудрявой травой, зеленой, точно старая медная монета. Дерн пестрел странными цветами, которые под взглядом юного козопаса поворачивались и шевелились, будто глаза живого существа. Неподалеку, за лугом, виднелся как будто сад – густая роща фруктовых деревьев, в чьей буйной листве он различил многочисленные огоньки аппетитных темно-красных плодов. Равнина, казалось, была совершенно безлюдна, и ни одной птицы не летало в огненно-рыжем воздухе и не сидело на ветках, что гнулись под тяжестью спелых плодов. Ни один звук не нарушал тишину, лишь шелестели на благоуханном ветерке листья, и шорох их, тревожный и неуловимый, чем-то напоминал шипение множества невидимых глазу змеек.

Мальчику из выжженной солнцем холмистой страны это уединенное царство виделось райскими кущами неизведанных наслаждений, манившими сладостью сочных плодов на деревьях и мягкостью травы на зеленых лужайках. И все же его на мгновение обожгло ощущением странности всего окружающего, чувством, будто весь этот пейзаж живет какой-то своей жутковатой потусторонней жизнью. Казалось, огненные чешуйки падали с небес и таяли в зыбком воздухе, трава омерзительно шевелилась, цветы-глаза пристально смотрели на него в ответ, деревья трепетали, как будто в них тек не древесный сок, а алый ихор, а хор гадючьих голосков в листве звучал все громче и пронзительней.

Кситру, впрочем, несмотря на все загадки, смущала лишь мысль о том, что такая прекрасная и плодородная земля должна принадлежать ревнивому хозяину, который наверняка будет возмущен вторжением. Козопас настороженно осмотрел безлюдную равнину и, решив, что никто за ним не наблюдает, поддался искушению сорвать манящий красный плод.

Он бросился к близлежащим деревьям, чувствуя, как в такт каждому шагу пружинит под подошвами земля. Ветви клонились, сгибаясь под грузом великолепных плодов. Он сорвал несколько самых крупных и бережно спрятал за пазухой ветхой туники. Потом, не в силах дольше терпеть, поднес один ко рту. Нежная кожица лопнула под его зубами, и словно поистине царское вино, сладкое и терпкое, брызнуло ему в рот из переполненной чаши. По горлу и груди стремительно разлилось сладкое тепло, чуть было не задушившее его; в ушах странно зазвенело, все чувства пугающе обострились. Но это ощущение быстро прошло, и Кситра вздрогнул от неожиданности, услышав голоса, доносившиеся как будто с небесных высот.

Он мгновенно понял, что голоса принадлежат не людям. Они звучали у него в ушах грохотом зловещих барабанов, отзывавшимся грозным эхом, но при этом Кситра вроде бы различал слова, хотя и произнесенные на чужом языке. Взглянув вверх сквозь густые ветви, он увидел зрелище, наполнившее его душу ужасом. Два исполинских существа, высоких, как сторожевые башни горцев, вздымались над деревьями, и те достигали им лишь до пояса! Казалось, великаны словно по волшебству появились из зеленеющей земли или сошли с золотых небес, ибо купы деревьев, которые рядом с ними казались не более чем кустами, ни за что не смогли бы скрыть их от глаз Кситры.

Фигуры были с ног до головы закованы в черную броню, тусклую и мрачную, какую могли бы носить демоны, служившие Тасайдону, повелителю бездонной преисподней. Кситра был совершенно уверен, что они заметили его, и, возможно, их неразборчивый разговор касался его присутствия. Он задрожал, решив, что по неведению забрался в сад к джиннам. Вид этих созданий устрашал его все больше, ибо под забралами черных шлемов, склоненных над ним, он не мог разглядеть черт лица, но огненные желтовато-красные глаза-точки, беспокойные, как болотные огни, двигались туда-сюда в пустом мраке, где полагалось быть лицам.

Кситра рассудил, что густая листва не укроет его от пристального взгляда этих созданий, стражей земли, в которую он так опрометчиво вторгся. Его охватило чувство вины, и всё вокруг – шипящие листья, рокочущие голоса гигантов, цветы-глаза, – казалось, обвиняло его в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве. И в то же самое время его озадачивала странная и непривычная раздвоенность его собственной личности: каким-то образом он был не козопасом Кситрой… а кем-то иным… кто нашел сверкающее королевство-сад и вкусил кроваво-красный плод. У этого незнакомого ему «я» не было ни имени, ни отчетливых воспоминаний, но в мозгу его мерцали беспорядочные огни и слышался шепоток неразличимых голосов, мешаясь со взбудораженными призраками его собственного разума. И вновь он ощутил пугающее тепло и мгновенную лихорадку, которые охватили его, едва он отведал злополучный плод.

Очнулся он от багрово-синей вспышки света, пробившейся сквозь листву. Впоследствии он не мог с уверенностью сказать, был ли это удар молнии с ясного неба или один из вооруженных колоссов взмахнул огромным мечом. Свет обжег глаза, и Кситра во власти страха понесся, полуослепленный, по мягкой земле. Впереди сквозь всполохи цветных молний виднелся высокий отвесный утес, а в нем – вход в пещеру, через который Кситра попал сюда. За спиной гремели раскаты летнего грома… или то был смех великанов?

Даже не остановившись, чтобы подхватить все еще горевший факел, который он оставил на выходе, мальчик отчаянно нырнул в темную пещеру и даже каким-то образом умудрился в этом стигийском мраке ощупью отыскать путь наверх по крутому склону. Шатаясь, оступаясь и натыкаясь на что-то на каждом повороте, он наконец добрался до внешнего выхода в укромную долину за холмами в Синкоре.

К ужасу Кситры, за время его отсутствия на внешний мир опустились сумерки. Звезды зажглись над угрюмыми утесами, что опоясывали долину, и небеса цвета выгоревшего пурпура пронзил острый рог месяца цвета слоновой кости. Все еще опасаясь преследования гигантских стражей и предчувствуя гнев дядюшки Порноса, Кситра поспешил назад, к горному озерцу, собрал своих коз и погнал их домой по бескрайним темным холмам.

В пути его то настигала, то отпускала лихорадка, принося с собой причудливые видения. Он забыл свой страх перед Порносом; более того, забыл, что он Кситра, бедный и бесправный пастух. И возвращался он не в жалкую мазанку Порноса, а в иное жилище. В городе с высокими куполами пред ним распахнутся врата из полированного металла; и кроваво-красные знамена будут реять в благоуханном воздухе; и серебряные трубы, голоса белокурых одалисок и черных дворецких станут приветствовать его в тысячеколонном зале. Древняя роскошь царской власти, привычная, как воздух и свет, вновь окружит его, и он, царь Амеро, недавно взошедший на престол, будет править, как до него правили его отцы, над всем царством Калиц на берегу восточного моря. Жестокие кочевники станут приезжать на косматых верблюдах в его столицу и привозить подати – финиковое вино и пустынные сапфиры, а галеры с утренних островов станут выгружать в его портах полугодовую дань специй и диковинных пестрых материй…

Возникая и исчезая, точно приступы бреда, только отчетливого, как повседневные воспоминания, безумие накатывало и отступало, и он снова становился племянником Порноса и в сумерках запоздало возвращался домой со своим стадом, растерянный и напуганный.

К тому времени, когда Кситра добрался до грубо сколоченного деревянного загона, в котором дядюшка Порнос держал своих коз, красная луна разящим клинком уже вонзилась в небосвод над темными холмами. Как Кситра и думал, старик поджидал его у ворот с глиняным фонарем в одной руке и колючей хворостиной – в другой. Он принялся со старческой брюзгливостью бранить племянника, размахивая хворостиной и грозя выпороть Кситру за опоздание.

Тот даже бровью не повел в ответ на эти угрозы. В своем видении он снова был Амеро, юным царем Калица. Озадаченный и изумленный, в зыбком свете фонаря он видел перед собой грязного и дурно пахнущего старца, которого даже не знал. Он едва разбирал речь Порноса; стариковский гнев удивлял, но не пугал юношу; а козий дух оскорблял обоняние, привыкшее исключительно к изысканным ароматам. Как будто впервые в жизни он услышал блеяние утомленного стада и в изумлении воззрился на плетеный загон и стоявшую за ним хижину.

– Так-то ты платишь мне за мое добро? – закричал Порнос. – И это после того, как я, выбиваясь из сил, растил тебя как собственного сына! Треклятый идиот! Неблагодарное отродье! Если ты потерял хоть одну дойную козу или козленка, я шкуру с тебя спущу!

И, приняв молчание племянника за непокорность, он накинулся на Кситру с хворостиной. После первого же удара яркое облако, затмившее разум Кситры, развеялось, и, проворно уворачиваясь от хворостины, он попытался рассказать дяде о новом пастбище, которое нашел среди холмов. При этих словах старик перестал его бить, и юноша продолжил свой рассказ о странной пещере, что привела его в неведомый сад. В подтверждение своих слов он сунул руку за пазуху в поисках краденых кроваво-красных плодов, но их там не оказалось, и непонятно было, то ли он потерял их в темноте, то ли они исчезли посредством каких-то присущих им злых чар.

Порнос, то и дело прерывая рассказ племянника бранью, поначалу слушал с явным недоверием. Однако вскоре умолк, а когда тот договорил, Порнос вскричал дрожащим голосом:

– Будь проклят этот злосчастный день, ибо ты блуждал в заколдованном краю. Поистине, среди холмов нет такого озера, как ты описал, и в эту пору года ни один пастух не смог бы отыскать такое пастбище. Все это был морок, чтобы сбить тебя с пути, и я готов поклясться, что это была не простая пещера, а врата ада. Мне доводилось слышать от стариков, что сады Тасайдона, повелителя семи преисподних, в наших краях подходят близко к поверхности земли, и пещеры уже открывались прежде, и смертные, не подозревая об этом, входили в проклятые сады и, прельщенные адскими плодами, вкушали их. И тогда их настигало безумие, и многие печали, и вечные муки, ибо говорят, что Демон не забывает ни об одном украденном яблоке и в конце концов взимает свою плату. О горе мне, горе! Козье молоко теперь целый месяц будет кислым от травы с колдовского пастбища; и после того, как я столько лет тебя кормил и заботился о тебе, мне придется взять другого отрока пасти мое стадо.

И снова обжигающее облако бреда окутало Кситру, пока он слушал слова дяди.

– Старик, я тебя не знаю, – произнес он недоуменно, а потом продолжил, используя учтивые слова придворной речи, половина из которых была Порносу непонятна: – Я, кажется, заблудился. Позволь осведомиться, где находится царство Калиц? Я его царь, недавно коронованный на царство в стольном городе Шатайре, где многие тысячи лет правили мои предки.

– Ай! Ай! – запричитал Порнос. – Мальчишка спятил. Вот что бывает, если отведать дьявольское яблоко. Сейчас же прекрати бормотать и помоги мне подоить коз. Ты не кто иной, как сын моей сестры Аскли, родившийся девятнадцать лет тому назад, после того как ее муж, Аутот, умер от дизентерии. Она пережила его ненадолго, и я, Порнос, вырастил тебя как сына, а козы выкормили своим молоком.

– Я должен отыскать мое царство, – упорствовал Кситра. – Я заблудился в темноте в этом неведомом краю и не помню, как пришел сюда. Старик, ты дашь мне кров и пищу на эту ночь, а на рассвете я отправлюсь в Шатайр, к восточному морю.

Порнос, дрожа и испуганно что-то бормоча, поднес глиняный фонарь к самому лицу мальчика. Перед ним стоял незнакомец, в чьих широко раскрытых удивленных глазах отражалось пламя золотых ламп. В поведении Кситры не было ничего безумного, лишь благородная гордость и отрешенность, а держался он, несмотря на ветхую тунику, со странным достоинством. Однако мальчишка явно был не в себе, ибо его манеры и речь были совершенно немыслимыми. Старик что-то пробормотал себе под нос, но принуждать племянника не решился и принялся за дойку сам.

Кситра встал рано на рассвете и изумленно оглядел глинобитные стены мазанки, в которой жил с рождения. Все здесь было ему чуждо и удивительно; в особенности тревожила его обожженная солнцем смуглая кожа, ибо такая едва ли пристала молодому царю Амеро, каковым он себя считал. Положение его было в высшей степени необъяснимо, и он чувствовал настоятельную потребность без промедления отправиться домой.

Он бесшумно поднялся с подстилки из сухой травы, служившей ему ложем. Порнос, лежавший в противоположном углу, все еще спал старческим сном, и Кситра постарался его не разбудить. Его одновременно озадачивал и отталкивал этот омерзительный старик, который накануне вечером накормил его грубой просяной лепешкой с густым козьим молоком и сыром и приютил у себя в зловонной хижине. Юноша обратил не слишком много внимания на бормотание и брань Порноса, но совершенно очевидно было, что старик сомневался в его, Амеро, царском достоинстве и даже, более того, был одержим каким-то странным заблуждением относительно его личности.

Покинув убогую лачугу, Кситра зашагал по извилистой тропинке, убегавшей меж каменистых холмов на восток. Куда она ведет, он не знал, но рассудил, что Калиц, самое восточное царство Зотики, должен лежать где-то в той стороне, откуда встает солнце. Перед ним в его видениях, словно прекрасный мираж, реяли зеленые долины его царства, а на востоке, подобно утренним облакам, белели величественные купола Шатайра. Все это казалось ему воспоминаниями вчерашнего дня. Он не мог восстановить в памяти обстоятельства своего отъезда и отсутствия, но, вне всякого сомнения, страна, которой он правил, должна была находиться где-то недалеко.

Тропинка вилась меж понижающихся горных кряжей, и Кситра вышел к небольшой деревушке Сит, где его хорошо знали. Сейчас это селение казалось ему абсолютно незнакомой кучкой жалких лачуг под жгучим солнцем, вонючих и полусгнивших. Люди окружили его, называя по имени, но, когда он спросил их, как добраться в Калиц, лишь вытаращили глаза и глупо захихикали. Никто из них как будто и слыхом не слыхивал ни о таком царстве, ни о городе Шатайре. Заметив в поведении Кситры странности и решив, что он повредился умом, деревенские жители стали насмехаться над ним. Дети забросали его комьями земли и камнями, гоня прочь из Сита, и он пошел дальше на восток по дороге, что вела из Синкора в граничившую с ним низменную страну Жель.

Многие месяцы, поддерживаемый только мечтой о своем потерянном царстве, юноша бродил по дорогам Зотики. Люди высмеивали его, когда он заводил речи о своем царском достоинстве или спрашивал о Калице; но многие, считая безумие печатью святости, давали ему кров и пищу. Через необозримые виноградники Жели и страну мириад городов Истанам, через высокогорные перевалы Йморта, где снег не сходит до самого начала осени, и по белым от соли пескам пустыни Дхир, и через кишащие питонами джунгли Онгата следовал Кситра за яркой величественной мечтой, которая теперь была единственным его воспоминанием. Он шел и шел на восток, время от времени прибиваясь к караванам, чьи предводители надеялись, что присутствие юродивого принесет им удачу, но чаще странствовал в одиночку.

Иногда наваждение на краткий миг отпускало его, и тогда он снова превращался в простого козопаса, заплутавшего в неведомых царствах и тосковавшего по бесплодным холмам Синкора. Затем он вновь вспоминал свое царствование, пышные сады Шатайра и его великолепные дворцы, имена и лица тех, кто служил ему после смерти отца, царя Эльдамака, и собственное восхождение на престол. Чаще прочего вспоминался ему зеленый вечер, когда он в одиночестве прогуливался по восточной террасе своего дворца, дыша ароматами дремотных цветов, смешанными с терпкими морскими бальзамами, и смотрел на яркую звезду Канопус, что горела в небе между зенитом и горизонтом. Он стоял, охваченный непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья, в то время как небо наливалось темным пурпуром, а вокруг Канопуса загорались другие, менее яркие звезды.

В середине зимы в далеком городе Ша-Караге Кситре встретились некие торговцы амулетами из Устайма, которые в ответ на вопрос, не могут ли они указать ему дорогу в Калиц, странно усмехнулись. Перемигнувшись, когда он говорил о своем царском достоинстве, купцы сказали ему, что Калиц лежит в нескольких сотнях лиг к востоку от Ша-Карага.

– Славься, о царь! – с глумливой торжественностью прокричали они. – Да будет твое царствование над народом Калица на престоле в Шатайре долгим и радостным!

Впервые Кситра встретил людей, для кого название его потерянного царства не было пустым звуком, и сердце его преисполнилось величайшей радости. А на то, как они смеялись и перешептывались, когда он пошел своей дорогой дальше, внимания он не обратил.

Не задерживаясь более в Ша-Караге, он без промедления пустился в путь. В своих жалких лохмотьях шагал он без устали под проливными зимними дождями, пробирался коварными солеными топями внутреннего моря и каменистыми пустошами, что лежали за ними, где не было живых людей, но путник слышал лязг и грохот битв незримых армий. Миновав их, он вступил в край, населенный полуварварскими племенами, которые были к нему добры, но не понимали его речи. Затем прибыл он в четыре города Атоада, обитатели которых со странным презрением сообщили ему, что до Калица еще добрый месяц пути на восток.

Теперь, бредя по дорогам, Кситра начал задаваться вопросом, отчего ему не встречаются путники из его страны. Ему помнилось, что купцы во множестве путешествовали между Калицем и соседними странами по торговым делам, а еще смутно припоминалось, что он слышал о четырех городах Атоада как о далеких краях. Повсюду люди смотрели на него странно, когда он справлялся, нет ли каких-нибудь вестей из его царства, и смеялись ему в лицо, а иные с иронией в голосе желали ему доброго пути.

Когда на вечернем небе показался хрупкий серпик первой весенней луны, Кситра понял, что конец его путешествия уже близок. Ибо Канопус ярко горел на восточном краю неба, окруженный свитой менее крупных звезд, как в тот вечер на террасе царского дворца в Шатайре.

Сердце его сильно колотилось, полнясь радостью возвращения домой, но запустение и безлюдье окрестностей, по которым он проходил, все больше и больше удивляли его. Нигде не видно было путников, странствовавших из Калица и обратно, и за все время ему повстречалось лишь несколько кочевников, которые поспешили скрыться, едва завидя его, точно пустынные гиены. Проезжий тракт зарос травой и кактусами, и лишь зимние дожди оставляли след в дорожной пыли. Вскоре Кситра заметил на обочине вырезанный из камня дорожный столб в виде стоящего на задних лапах льва, отмечавший западную границу Калица. Морда льва раскрошилась, тело и лапы покрылись лишайниками, и казалось, что он заброшен вот уже долгие годы. Гнетущая тревога зашевелилась в душе Кситры, ибо только в прошлом году, если память его не подводила, он проезжал мимо этого льва вместе с отцом, Эльдамаком, во время охоты на гиен и обратил внимание на новехонький столб.

Сейчас он смотрел с высокого пограничного кряжа на Калиц, раскинувшийся у моря подобно длинному зеленому свитку. К изумлению и ужасу Кситры, обширные поля пожухли, будто настала осень; полноводные реки превратились в тонкие ручейки, терявшиеся в песках, а холмы оголились, точно ребра мумии, освобожденной от бинтов, и не было видно никакой зелени, за исключением той скудной растительности, что покрывает пустыню весной. Ему показалось, что вдалеке, у кромки пурпурного моря, он заметил блеск мраморных куполов Шатайра, и в страхе, что его царство поразили какие-то злые чары, он поспешил в город.

И в ярком свете весеннего дня ему открылась удручающая картина: над всем его царством властвовала пустыня. Голы были плодородные некогда поля, безлюдны деревни. Хижины обвалились, превратившись в груды обломков, фруктовые сады высохли, точно пораженные непрерывной тысячелетней засухой, оставившей после себя лишь несколько черных трухлявых пней.

Уже под вечер вошел он в Шатайр, по праву считавшийся когда-то белым владыкой восточного моря. Улицы и гавань были одинаково пустынны, а разбитые крыши и разрушенные стены объяты тишиной. Великолепные бронзовые обелиски позеленели от времени, а огромные мраморные храмы богов Калица покосились и осели.

Медленно, точно страшась удостовериться в том, чего ожидал, Кситра вошел во дворец монархов – не тот, каким он его помнил, в великолепии парящего мрамора, полускрытого цветущими миндальными и сандаловыми деревьями, с бьющими ввысь фонтанами, но в абсолютно обветшалый, стоящий посреди разоренного сада в лучах иллюзорного розового заката, угасавшего над его куполами. Сумерки опустились на разрушенный дворец, в одно мгновение придав ему мрачность мавзолея.

Кситра не знал, сколько времени уже заброшен город. Смятение охватило его; юноша был убит страшной утратой и отчаянием. Очевидно, не осталось никого, кто мог бы поприветствовать его в этих развалинах; но, подойдя к воротам западного крыла, он увидел, как из темноты портика отделились дрожащие тени и несколько подозрительных личностей, одетых в отвратительные лохмотья, поковыляли к нему по выщербленному полу. Клочья одежды свисали с тощих плеч, и на всех без исключения лежала невыразимо ужасная печать нищеты, грязи и болезни. Когда они приблизились, Кситра увидел, что у большинства недостает какого-либо члена или части лица и все до одного обглоданы проказой.

Его затошнило от омерзения, и на миг он утратил дар речи. Но прокаженные приветствовали его сиплыми криками и глухим кваканьем, по всей очевидности, решив, что перед ними еще один отверженный изгнанник, присоединившийся к ним в их жилище среди руин.

– Кто вы, о живущие в моем дворце в Шатайре? – осведомился Кситра после продолжительного молчания. – Я царь Амеро, сын Эльдамака, вернувшийся из дальних странствий, дабы вновь занять престол Калица.

При этих словах в рядах прокаженных послышалось омерзительное хихиканье, больше похожее на клекот.

– Это мы цари Калица, – отвечал один из них юноше. – Эта земля еще многие столетия назад превратилась в пустыню, а в Шатайре давным-давно никто не живет, кроме таких же, как мы, жалких изгнанников. Ты, юноша, можешь разделить это царство с нами, ибо у нас тут не имеет значения, царем больше или меньше.

Прокаженные c непристойным хохотом принялись глумиться над Кситрой и поносить его, и тот, стоя среди убогих осколков своей мечты, не мог найти слов, чтобы ответить наглецам. Однако один из самых старых прокаженных, почти полностью обглоданный болезнью, не разделял веселости своих товарищей и, казалось, над чем-то раздумывал; наконец он сказал Кситре невнятным голосом, исходившим из черного провала, зиявшего на месте рта:

– Я немного знаю историю Калица, и имена Амеро и Эльдамака мне знакомы. В стародавние времена действительно жили два правителя, которых так звали, но я не знаю, кто из них был отцом, а кто сыном. Увы, оба они давным-давно лежат в могиле вместе со всеми остальными из их династии, в глубоких склепах под дворцовыми покоями.

В серых сгущающихся сумерках из темных руин выползли другие прокаженные и кольцом окружили Кситру. Услышав, что он заявляет о своих правах на престол этого пустынного царства, некоторые из них ушли, а потом вернулись опять, захватив с собой плошки с вонючей водой и какой-то заплесневелой пищей, которую они протянули Кситре, шутовски кланяясь, точно придворные, служащие монарху.

Юноша брезгливо отвернулся от подношения, хотя испытывал сильный голод и жажду, и бросился бежать сквозь мертвые сады, мимо высохших фонтанов и пыльных лужаек. В спину ему несся издевательский хохот прокаженных, но постепенно он становился все тише и тише; видимо, они не стали преследовать его. Во всяком случае, он не встретил никого из этих созданий, пока бежал вдоль дворца. Ворота южного и восточного крыльев были пусты и темны, но он не стал заходить, зная, что внутри его ждет лишь опустошение, а то и что похуже.

Полностью обезумевший и отчаявшийся, он подошел к восточному крылу и остановился в темноте. Смутно и с каким-то странным отчуждением он осознал, что именно эту террасу над морем вспоминал так часто на протяжении своего долгого пути. Ныне голы были некогда цветущие клумбы, деревья сгнили в покосившихся кадках, плиты пола выщербились и пошли трещинами. Но милосердные сумерки скрывали убогий вид развалин, и, точно грустя о былом, под пурпурным небосводом вздыхало море, а яркая звезда Канопус всходила на востоке, окруженная свитой еще не разгоревшихся менее крупных звезд.

Горько было на душе у Кситры, ибо мечта, поманившая его за собой, растаяла как дым. От яркого сияния Канопуса он поморщился, но прежде, чем успел отвернуться, столб мрака темнее ночи и плотнее любой тучи взметнулся перед ним на террасе, затмив лучезарную звезду. Тень вырастала прямо из гранитной плиты, вздымаясь все выше и выше, пока наконец не приняла очертания закованного в броню воина; и казалось, будто воин этот смотрит с огромной высоты вниз прямо на Кситру, и глаза воина под опущенным забралом шлема светились и перемещались, как шаровые молнии в темноте.

Смутно и неотчетливо, точно давно привидевшийся сон, Кситра вспомнил мальчика, который пас коз на выжженных солнцем холмах и однажды наткнулся на пещеру, что обернулась вратами в сады необыкновенной страны чудес. Бродя там, мальчик отведал кроваво-красный плод и испытал леденящий ужас перед великанами в черных латах, охранявшими волшебный сад. И снова Кситра был тем самым мальчиком; но каким-то непостижимым образом оставался и царем Амеро, искавшим в разных странах свое потерянное царство и нашедшим в конце концов на его месте лишь мерзость запустения.

И сейчас, когда трепет козопаса, повинного в посягательстве на покой колдовского сада и в воровстве, боролся в его душе с царской гордостью, он услышал голос, раскаты которого звучали в небе подобно грому с высоких облаков в весенней ночи:

– Я посланец Тасайдона, который в положенный срок отправляет меня ко всем, кто прошел сквозь нижние врата и отведал плодов его сада. Ни один человек, вкусивший этих плодов, не сможет остаться прежним; но если одним плоды даруют забвение, то другие, наоборот, обретают память. Знай же, что в другом рождении, многие века назад, ты действительно был царем Амеро. Память об этом воскресла в твоей душе, стерла воспоминания настоящей жизни и погнала тебя на поиски своего древнего царства.

– Если это правда, то я пострадал дважды, – молвил Кситра, печально склонившись пред тенью. – Ибо, будучи Амеро, я лишен и царства, и царствования, а оставаясь Кситрой, не смогу забыть об утраченной царской власти и вновь обрести то довольство, какое знал простым пастухом.

– Молчи и слушай, ибо есть еще один путь, – произнесла тень голосом тихим, словно шепот далекого океана. – Могущество Тасайдона не знает границ, и он милостив к тем, кто служит ему и признает его власть. Поклянись в своей преданности и обещай ему свою душу, и он щедро вознаградит тебя. Если захочешь, своим колдовством он воскресит прошлое, погребенное под руинами этого дворца. Ты вновь станешь царем Амеро и будешь править Калицем; и все станет точно так же, как было в стародавние времена, а мертвые лица и опустевшие поля вновь наполнятся цветением жизни.

– Я принимаю обязательство, – отвечал Кситра. – Клянусь быть верным Тасайдону и отдать ему душу, если он за это вернет мне мое царство.

– Это еще не все, – вновь заговорила тень. – Ты вспомнил не всю свою прошлую жизнь, но лишь те ее годы, что соответствуют твоему нынешнему возрасту. Быть может, став Амеро, когда-нибудь ты пожалеешь о своей участи, и, если это сожаление овладеет тобой и заставит забыть о своих монаршьих обязанностях, колдовство утратит силу и растает как дым.

– Быть по сему, – согласился юноша. – Я принимаю и это условие как часть сделки.

Не успел он договорить, как тень, затмевавшая Канопус, уже исчезла. Звезда горела с первозданной яркостью, будто облако тьмы не закрывало его всего миг назад; и, не ощутив никакой перемены, смотревший на звезды стал не кем иным, как царем Амеро, а бедный козопас Кситра, равно как и посланец Тасайдона, и клятва, данная повелителю тьмы, изгладились из его памяти, точно дурной сон. Запустение и разруха, царившие в Шатайре, оказались не более чем фантазией какого-то сумасшедшего пророка, ибо Амеро уловил дремотный аромат душистых цветов, смешанный с благоуханием морских бальзамов, а сладкое пение лир и визгливый смех рабынь во дворце у него за спиной заглушали тихий шепот набегающих на берег волн. До него доносились мириады звуков ночного города, где пировали и веселились его подданные; и, с непонятной щемящей болью и смутным ощущением счастья отвернувшись от звезды, Амеро увидел сверкающие ворота, и окна отцовского дворца, и ослепительный свет тысяч факелов, затмивший звезды в небе над Шатайром.

Древние хроники гласят, что на правление царя Амеро пришлось много лет процветания. Мир и достаток царили в царстве Калиц; ни засуха, ни морские бури не нарушали его покой, и подвластные ему острова и далекие страны в положенный срок присылали дань. И Амеро был доволен, по-царски роскошествуя в пышно украшенных гобеленами залах дворца, наслаждаясь яствами и винами и слушая восхваления своих музыкантов, дворецких и наложниц.

Когда годы его жизни уже перевалили за середину, на Амеро время от времени стала находить пресыщенность, какая часто подстерегает баловней судьбы. В подобные минуты он удалялся от постылых развлечений двора и находил утешение в цветах, зелени и стихах древних поэтов. Таким образом он не допускал пресыщения и, поскольку обязанности правителя не слишком его обременяли, все еще находил царскую власть весьма приятной.

Но вдруг, в последнюю осень, звезды словно прогневались на Калиц. Падеж скота, болезни растений и чудовищный мор пронеслись по всему царству, точно на крыльях невидимых драконов. Морское побережье осаждали и разоряли пиратские галеры. На западе грозные банды грабителей нападали на проходящие через Калиц караваны, а на юге жестокие пустынные племена совершали набеги на приграничные деревушки. Беспорядки и смерть царили повсюду, и страна наполнилась печалью и стенаниями.

Глубока была тревога Амеро, что ни день выслушивавшего горестные жалобы. Но, не слишком искушенный в правлении огромным царством и к тому же совершенно непривычный к тяготам власти, он вынужден был искать помощи придворных, чьи советы лишь ухудшали положение. Беды страны все умножались и умножались; не встречая достойного сопротивления, дикие племена пустыни все больше смелели, а пираты, как стервятники, рыскали у берегов. Голод, засуха и мор терзали несчастную страну, и Амеро, пребывавшему в страшной растерянности, казалось, что ни одно средство уже не сможет справиться с этими напастями, а корона его превратилась в невыносимо тяжкое бремя.

Тщась забыть собственное бессилие и горькую судьбу царства, он ночи напролет предавался беспутству. Но вино больше не дарило забвения, а любовь – прежних восторгов. Он искал иных развлечений, призывая к себе все новых паяцев, шутов и скоморохов и собирая искусных музыкантов и заморских певцов. Каждый день царь обещал награду тому, кто сможет отвлечь его от забот.

Прославленные менестрели исполняли ему веселые песни и волшебные баллады былых времен; чернокожие девушки севера с янтарными браслетами на руках и ногах кружились и извивались перед ним в сладострастных плясках; трубачи дули в рога химер, играя неслыханные затейливые мелодии; дикари выбивали на барабанах из кожи людоедов тревожную дробь, а ряженые, облаченные в шкуры и чешую полумифических чудищ, застывали в гротескных позах и ползали по залам дворца. Но ничто не могло отвлечь царя от тяжких дум.

Однажды днем, когда он понуро сидел в зале аудиенций, в покои его вошел бродяга со свирелью в изношенной домотканой одежде. Глаза музыканта сияли ярко, точно угли в только что разворошенном костре, а лицо дочерна загорело под палящими лучами чужеземных солнц. Поприветствовав царя без обычного подобострастия, он представился козопасом, пришедшим в Шатайр из уединенной страны гор и долин, лежащей на закате.

– О царь, я знаю мелодии, дарующие забвение, – сказал он, – и я сыграю их тебе, хотя мне и не нужна обещанная тобой награда. А если мне случится развлечь тебя, в должное время я потребую свое вознаграждение.

– Играй же, – повелел Амеро, чувствуя пробуждение слабого интереса при смелых словах музыканта.

И загорелый пастух немедленно заиграл на тростниковой свирели мелодию, звучавшую подобно плеску вод в тихой долине и песне ветра в уединенных холмах. Нежно и звонко пела свирель о свободе, мире и забвении, царящих за безбрежным пурпуром дальних горизонтов, и рассказывала о крае, где года не мчатся с железным грохотом, но текут тихо, как благоуханный зефир, ласкающий цветочные лепестки. Где все беды и тревоги мира растворяются в безбрежных лигах тишины и бремя власти становится невесомым как пушинка. Где козопас, идущий за стадом по солнечным холмам, обретает безмятежность слаще могущества монархов.

Чарующее колдовство мелодии оплетало сердце царя Амеро. Тяготы власти, его заботы и тревоги – все унесли с собой волны Леты. Пред ним, рожденные музыкой, проплывали видения зачарованных мирных долин, утопающих в зелени, и он сам был козопасом, что шагает по заросшей травой тропке или беззаботно нежится на берегу сонно журчащего ручейка.

Он едва услышал, что свирель совсем стихла. Но видение померкло, и Амеро, грезивший об уделе козопаса, вновь превратился в снедаемого тревогами царя.

– Продолжай! – крикнул он темнолицему музыканту. – Проси в награду что хочешь и играй еще!

Глаза пастуха вновь блеснули, как угли костра в ночи.

– Свою награду я потребую, лишь когда пройдут века и многие царства исчезнут с лица земли, – загадочно сказал он. – Но если ты просишь, я сыграю для тебя еще раз.

До самого вечера царь Амеро внимал колдовской свирели, певшей о далекой стране покоя и забвения. С каждой новой мелодией чары, казалось, действовали на него все сильнее, и все ненавистнее становилась ему царская власть, и самая роскошь дворца угнетала и подавляла его. Амеро не мог больше выносить богато изукрашенное ярмо своих обязанностей, и безумная зависть к беззаботной судьбе козопаса обуяла его.

Уже в сумерках он отпустил приставленных к нему слуг и, оставшись наедине с музыкантом, заговорил:

– Отведи меня в свою страну, о чужеземец, где я тоже мог бы вести простую жизнь козопаса.

Переодетый в чужую одежду, чтобы подданные не могли узнать своего царя, он вместе с темнолицым пастухом тайно выскользнул из дворца через никем не охраняемую заднюю дверь. Ночь, словно бесформенное чудище, угрожающе склоняла над ними серповидный рог месяца, но на городских улицах ночная тьма отступала перед светом мириад светильников. Никто не остановил Амеро и его спутника, и они направились к городским воротам. Царь не сожалел о покинутом престоле, хотя на пути им то и дело встречались похоронные дроги с жертвами мора, а исхудавшие голодные лица, мелькая в сумерках, будто обвиняли его в малодушии. Беглец не замечал их, ибо глаза его застилала мечта о тихой зеленой долине в стране, затерянной далеко за пределами стремительного потока времени с его бесконечной суетой и горестями.

Только вдруг на Амеро, который шел следом за музыкантом, навалилась какая-то странная слабость, и он пошатнулся, охваченный сверхъестественным страхом и изумлением. Уличные огни, только что мерцавшие перед ним, мгновенно исчезли в темноте. Громкий городской шум превратился в гробовую тишину, и, подобно хаотичной смене образов в беспорядочном сне, высокие дома вдруг беззвучно обрушились и пропали, как тени, и над разрушенными стенами засияли звезды. Все чувства и мысли Амеро пришли в смятение, и сердце его наполнилось гнетущей тьмой отчаяния. Перед ним пронеслась вся череда долгих пустых лет его жизни и утраченное величие, и он осознал, до чего дряхлы и обветшалы окружающие его обломки. В ноздри ему ударил сухой запах плесени, принесенный с развалин ночным ветром, и смутно, будто припоминая то, что он когда-то давным-давно знал, но забыл, он понял, что его гордая столица находится во власти пустыни.

– Куда ты привел меня? – закричал Амеро музыканту.

Лишь смех, подобный саркастическому раскату грома, был ему ответом. Бледный призрак пастуха, нечеловечески огромный, возвышался во мгле, вырастая все шире и выше, пока наконец не превратился в фигуру гигантского воина в темной броне. Странные воспоминания забрезжили в мозгу Амеро, и он начал смутно припоминать мрачное нечто из прошлой жизни… Где-то, когда-то, каким-то образом в незапамятные времена он был тем самым козопасом из своих грез, беспечным и беззаботным… Где-то, когда-то, каким-то образом он забрел в странный сияющий сад и отведал кроваво-красный плод…

И точно молния озарила вдруг его разум, и он вспомнил все и понял, что возвышающаяся над ним тень – посланник ада. Под ногами лежал растрескавшийся пол террасы над морем, и звезды, сиявшие в небе над вестником Тасайдона, предшествовали Канопусу, но сам Канопус был скрыт за плечом Демона. Где-то далеко в пыльной тьме хрипло хохотал и кашлял какой-то прокаженный, бродя по разрушенному дворцу, что когда-то был резиденцией царей Калица. Все было в точности так, как до заключения сделки, по условиям которой канувшее в небытие царство воскресло по воле ада.

Невыносимая мука, точно зола догоревшего погребального костра или пыль осыпавшихся развалин, душила Кситру. Незаметно и искусно Демон соблазнил его отказаться от всего, что у него было. Кситра не знал, было ли все это лишь привидевшимся ему сном, колдовскими чарами или явью, случилось ли только однажды или уже повторялось не раз. Все обратилось в тлен, и теперь он, дважды проклятый, должен вечно вспоминать и оплакивать то, что потерял.

И тогда в отчаянии он закричал посланнику:

– Я нарушил условия сделки с Тасайдоном. Бери же мою душу и неси в его подземелья, где он восседает на троне из горящей меди, ибо я готов исполнить свою клятву!

– Мне незачем забирать твою душу, – был ответ, прозвучавший, как зловещий рокот удаляющейся бури в пустынной ночи. – Можешь остаться здесь с прокаженными или вернуться назад к Порносу и его козам, если захочешь, – это ничего не изменит. Во все времена, где бы ты ни находился, душа твоя пребудет частицей черной империи Тасайдона.