Колдун Эваг, который жил на берегу арктического моря, стал замечать среди лета множество странных и несвоевременных знамений. Хладно пылало суровое солнце на безоблачном и тусклом, как лед, небосводе. Вечером полярное сияние занавешивало все небо от земли до зенита, словно шпалера в чертоге, где обитают божества. Тусклые и бледные, стояли маки и анемоны в скрытых горами долинах за домом Эвага, а у плодов из его сада была бледная кожура и зеленая сердцевина. Днем колдун наблюдал, как, вопреки времени года, огромные стаи с тайных островов за Мху Туланом устремляются на юг, в ночи слышал тревожный гомон все новых стай. И всегда в шуме ветра и плаче прибоя различал он странные шепоты из царства вечной зимы.

Предзнаменования тревожили его не меньше, чем простых рыбаков в гавани. Будучи непревзойденным знатоком магических чар и провидцем, Эваг пытался разгадать смысл этих знаков. Но днем глаза застилало облако, а по ночам тьма мешала найти просветление в снах. Самые хитроумные гороскопы не помогали; фамильяры молчали или отвечали уклончиво; геомантия, гидромантия и гаруспиции не давали результата. Эвагу казалось, что какая-то неведомая сила издевательски разрушает его чары, которые доселе никто не мог разрушить. По некоторым признакам, понятным колдунам, Эваг знал, что это злая сила, а ее знамения предвещают людям беду.

День за днем рыбаки в середине лета выходили в море на лодках из лосиных шкур и ивовых прутьев, чтобы забросить неводы. И неводы вытаскивали мертвых, словно обожженных огнем или морозом рыб, и живых чудищ, каких не видали самые опытные капитаны: ужасных трехголовых существ с хвостами и плавниками и черных бесформенных тварей, что на глазах становились жидкой мерзостью и ускользали между ячеек; безголовых монстров, похожих на раздутые луны, ощетинившиеся зелеными сосульками, и чешуйчатоглазых, с бородами застывшей слизи.

Затем с севера, где между арктическими островами курсировали корабли из Кернгота, приплыла галера, что дрейфовала с брошенными веслами и бесцельно вращающимся штурвалом. Приливом ее прибило к лодкам, что больше не выходили в море и праздно валялись на песчаном берегу под скалой, на которой стоял дом Эвага. Рыбаки, столпившиеся вокруг галеры в благоговейном ужасе, увидели, что гребцы сидят на веслах, а капитан стоит у штурвала. Но лица их и руки отвердели, как кость, и побелели, точно плоть прокаженного; зрачки открытых глаз поблекли и ничем не отличались от белков; белый ужас застыл в них, будто лед в промерзших до дна глубоких озерах. И Эваг, который спустился на пляж, чтобы посмотреть на это диво, много размышлял об этом знамении.

Рыбаки не хотели прикасаться к мертвецам; они бубнили, что на море, на всех обитателях морских, на рыбарях и мореходах лежит проклятье. Однако Эваг, рассудив, что тела будут гнить на солнце и вызовут мор, велел обложить галеру плавником и, когда куча поднялась выше фальшборта и скрыла гребцов от взора, сам запалил костер.

До небес взвилось пламя, и черный, как грозовая туча, дым поднялся выше башен Эвага на утесе. Однако после того, как костер погас, тела гребцов все так же сидели среди тлеющих углей, и руки их тянулись к веслам, и пальцы были сжаты, хотя сами весла обратились головнями и пеплом. Тело капитана стояло прямо, а рядом лежал сгоревший штурвал. Огонь поглотил только одежду трупов, и теперь они сияли белизной, словно омытый лунным светом мрамор над обуглившимся деревом; пламя даже не опалило их.

Сочтя это злым колдовством, рыбаки пришли в ужас и бросились искать укрытия в самых высоких скалах. На берегу остался только Эваг и двое его слуг, мальчишка по имени Ратха и старая карга Ахилидис, которым часто доводилось видеть его магические манипуляции и к колдовству было не привыкать. Вместе с этими двумя колдун ждал, пока догорят головни.

Головни догорели быстро, но дым от костра поднимался в небо до самого вечера; и когда день уже клонился к закату, угли все еще были слишком горячи, чтобы по ним ходить. Поэтому Эваг велел слугам залить их морской водой. И когда дым рассеялся, а шипение стихло, он подошел к бледным трупам. Вблизи колдун ощутил великий холод, словно излучаемый трансарктическими льдами; от холода этого заломило руки и уши, и Эваг задрожал под меховым плащом. Подойдя еще ближе, он дотронулся до одного из трупов кончиком указательного пальца; и, хотя прикосновение было легким, а колдун тут же отдернул руку, палец словно опалило пламенем.

Эваг был потрясен: ему еще не доводилось видеть таких трупов, и магическая наука была бессильна объяснить ему, откуда они взялись. Он решил, что на мертвых лежит проклятие – колдовство, сотканное бледными полярными демонами или ведьмами в снежных пещерах. И колдун счел за благо удалиться вместе со слугами, дабы проклятие не подействовало на живых.

Вернувшись домой до наступления ночи, колдун зажег у каждой двери и в каждом окне смолы, особенно невыносимые для северных демонов, а в каждом углу, откуда могли войти духи, поставил фамильяра для охраны. Затем, после того как Ратха и Ахилидис уснули, засел за труды Пнома, в которых было собрано множество могущественных заклинаний. Перечитывая для успокоения души старинные тексты, колдун снова и снова с горечью вспоминал изречение пророка Литха, чьих предсказаний никто из людей не понимал: «Есть Тот, кто обитает в краю абсолютного холода, Тот, кто может дышать там, где никто другой не может. Настанут дни, когда Он явится среди островов и людских городов и, подобно белому року, принесет с собой ветер, что дремлет в Его жилище».

Смолистая древесина сосны и терпентинное дерево жарко горели в очаге, но к полуночи смертоносный холод начал проникать в комнату. Встревожившись, Эваг оторвался от пергаментов Пнома проверить, не нужно ли подкинуть дров, и увидел, что очаг пылает по-прежнему жарко, и услышал, как резко взвыл ветер: страшно прокричали морские птицы и птицы земные, уносимые ветром на беспомощных крыльях, и, перекрывая птичий гомон, пронзительно засмеялись дьявольские голоса. Безумный северный ветер бил в стены квадратных башен; точно осенние листья, расплющивал птиц о стекла; казалось, демоны раскачивают и раздирают когтями гранитные стены. Несмотря на то что дверь и окна были крепко заперты, ледяной ветер метался вокруг стола, за которым сидел Эваг, вырывая пергамент из его пальцев и задувая огонь лампы.

Тщетно, ибо мысли не слушались его, колдун пытался вспомнить заклятие против духов с севера. Но тут внезапно ветер стих, и в доме воцарилась мертвая тишина. Ледяной сквозняк больше не задувал, лампа и смоляные дрова горели ровно, и слабое тепло медленно вернулось в продрогшие кости Эвага.

Некоторое время спустя колдун заметил за окнами свет, будто запоздалая луна просияла над скалами, но ему ли было не знать, что в небе должен висеть тонкий полумесяц, который ныне скрывается за горизонтом с наступлением ночи. Казалось, что свет просиял с севера, бледный и студеный, словно ледяной огонь; приблизившись к окну, колдун увидел луч, что пересекал море, исходя из невидимого полюса. В его свете скалы были белее мрамора, песок – белее морской соли, а хижины рыбаков напоминали белые гробницы. Луч проник в огороженный сад Эвага, и листва на ветках побелела, а соцветия превратились в снежные розы. Луч падал на стены нижнего этажа башни, однако стены верхнего, откуда смотрел в окно колдун, оставались в тени.

Колдун решил, что луч исходит из белого облака, что повисло над морским горизонтом, или от бледного пика, который взмыл в небеса среди ночи, но уверен не был. Пик поднимался все выше, по-прежнему не касаясь, впрочем, окна Эвага. Тщетно размышлял колдун об этой загадке, но вскоре его размышления прервал нежный голос. На неведомом языке колдовской этот голос пропел сонное заклинание, и Эваг поддался чарам; и на него опустилось оцепенение, что одолевает уставшего стража в снегу.

Очнувшись на рассвете, Эваг одеревенело поднялся с пола, и перед ним предстало удивительное зрелище. Ибо – о чудо! – в гавани возвышался айсберг, подобного которому не встречалось ни одному судну, ходившему на север, и о котором не упоминалось ни в одной из легенд туманных островов Гипербореи. Айсберг заполнял широкую гавань от берега до берега; нагромождение откосов и многоярусных ущелий вздымалось на невообразимую высоту; вершины, точно башни, врывались в зенит над домом Эвага. Айсберг был выше ужасной горы Ахоравомас, что извергает реки пламени и жидкой породы, которые текут через Чо Вулпаноми и впадают в южное море; выше, чем гора Ярак на северном полюсе; с вершины айсберга на море и сушу падало бледное сияние. Смертоносным и ужасным было то сияние, и Эваг знал, что это его он видел из окна среди ночи.

От мороза колдун еле дышал, а хладный свет, исходивший от айсберга, обжигал глазные яблоки. И все же Эваг заметил одну странность: луч света падал по косой, аккуратно обходя стены его дома; и сейчас свет не касался стен на первом этаже, где спали Ратха и Ахилидис; и над домом не было ничего, кроме лучей рассветного солнца и утренних теней.

Колдун опустил глаза и увидел на пляже обугленные остатки выброшенной на берег галеры и белые трупы, которые не горели в огне. А на песке и вдоль скал неподвижно лежали, сидели, стояли рыбаки, как будто вышли из укрытий посмотреть на бледный луч и впали в зачарованный сон. Берег и сад до самого порога башни покрывал толстый слой инея.

И снова Эваг вспомнил слова Литха; одолеваемый дурными предчувствиями, он спустился на первый этаж. И там, у северных окон, юный Ратха и старуха Ахилидис, обратив лица к световому лучу, стояли неподвижно, с широко раскрытыми глазами и бледным ужасом во взоре; белая смерть, догнавшая гребцов, добралась и до них. Эваг хотел подойти к ним, но был остановлен пронизывающим холодом, что исходил от мертвых тел.

Зная, что чары его бессильны против этой напасти, колдун бросился бы из дома куда глаза глядят, но успел сообразить, что погибель несет луч айсберга и выход за дверь означает немедленную смерть. Еще Эваг понял, что из всех прибрежных жителей уцелел только он один. О причине колдун не догадывался и в конце концов решил запастись терпением и достойно принять неизбежное.

Вернувшись в свои покои, он принялся вызывать духов. Но его фамильяры ушли еще ночью, оставив свои посты; и ни одна душа, ни человеческая, ни демоническая, не ответила на его призывы. Ни один доступный колдуну способ не годился, чтобы выяснить, откуда взялся этот айсберг, и не было ни малейшего намека на разгадку его тайны.

Продолжая трудиться над бесполезными заклинаниями, Эваг внезапно ощутил на лице дуновение ветра, но то был не воздух, а какая-то тонкая стихия, холодная, как лунный эфир. Дыхание с невыразимой болью вышибло из груди, и колдун рухнул на пол в подобии обморока, близком к смерти. Сознания он не терял, поэтому смутно слышал голоса, произносящие незнакомые заклинания. Прикосновение невидимых перстов опалило его леденящей болью; вокруг вспыхивало и гасло холодное сияние, словно морской прилив накатывал, отступал и снова накатывал на берег. Это сияние невыносимо терзало все его чувства, но разгоралось оно медленно, промежутки между вспышками укорачивались, и вскоре глаза и плоть привыкли к нему. Теперь свет от айсберга лился прямо в северные окна; колдуну казалось, что на него смотрит громадное око. Он хотел встать, чтобы встретить его взгляд, но странное оцепенение сковало его, словно паралич.

На некоторое время Эваг опять впал в сон, а проснувшись, обнаружил, что конечности обрели былую силу и быстроту. Странный свет все еще заполнял комнату, а выглянув наружу, колдун не поверил глазам! О чудо – от его сада, скал и песка не осталось и следа. Ледяной каток окружал его дом, а из широких зубчатых стен вставали, подобно башням, высокие ледяные шпили. За кромкой льда, далеко внизу, виднелось море, а за морем смутно маячил берег.

И тут Эвага объял ужас, ибо он понял, что противостоять подобному всемогущему колдовству не в силах ни один смертный чародей. Его башня из гранита стояла уже не на побережье Мху Тулана, а на одном из верхних утесов айсберга. Задрожав, колдун опустился на колени и вознес молитвы Древним, что таятся в подземных пещерах, под водой и в космической бездне. Посреди молитвы он услыхал громкий стук в дверь.

В страхе и изумлении колдун сошел вниз и распахнул дверь. Перед ним стояли двое мужчин, или существ, внешне напоминавших людей. Светлокожие, странные, они были облачены в затканные рунами одеяния, какие носят колдуны. Руны были грубыми и незнакомыми, но, когда мужчины обратились к нему, Эваг кое-что понял из их речи, ибо говорили они на островном гиперборейском диалекте.

– Мы служим Тому, чье пришествие было предсказано пророком Литхом, – промолвили незнакомцы. – Из земель, лежащих за пределами севера, прибыл он на своей плавучей цитадели, ледяной горе Йикилт, задумав совершить путешествие по земным морям, своим хладным величием поражая ничтожные народы. Только нас двоих из жителей обширного острова Туласк он пощадил, взяв с собой в путешествие по морям. Он закалил нашу плоть, дабы мы могли выносить холод его жилища, сделал пригодным для нашего дыхания воздух, которым не может дышать смертный. Тебя он тоже пощадил, а его заклинания сделали тебя устойчивым к холоду и разреженному эфиру ледяной горы Йикил. Приветствуем тебя, о Эваг, ты великий чародей, ибо только величайшие чернокнижники удостаиваются чести быть избранными нашим господином.

Как ни удивился Эваг, но, видя, что имеет дело с собратьями-чародеями, решил подробно их расспросить. Колдунов звали Доони и Укс Лоддхан, и они были хранителями магического искусства древних богов. Того, кому они служили, звали Рлим Шайкортх, и он обитал на вершине ледяной горы. Доони и Укс Лоддхан ничего не знали о происхождении и привычках Рлима Шайкортха; их служение состояло из поклонения божеству и отказа от уз, что связывали их с родом людским. Колдуны велели Эвагу идти за ними, дабы предстать перед божеством, воздать ему хвалу и навеки отречься от всего человеческого.

И Эваг последовал за ними, и чародеи привели его к огромной ледяной горе, которая не таяла в лучах тусклого солнца, возвышаясь над остальными пиками на плоской верхушке айсберга. Гора была полой внутри, и, вскарабкавшись по ледяным ступеням, они вступили в покои Рлима Шайкортха, под круглый купол с круглым помостом в центре. На помосте расположилось существо, чье появление предвидел в своем туманном пророчестве Литх.

При виде его у Эвага от ужаса чуть не остановилось сердце, а на смену ужасу пришла тошнота, ибо слишком велико было его омерзение. На всем белом свете не нашлось бы твари отвратительнее, чем Рлим Шайкортх. Внешне он напоминал жирного белого червя размером с большого морского слона. Наполовину закрученный спиралью хвост был толст, как средние складки на его теле; передняя часть туловища вздымалась над помостом, словно круглый белый диск, и на нем смутно виднелись черты лица, но таких черт вы не встретили бы ни у земных, ни у морских чудищ. Диск от края до края прорезал кривой рот, который открывался и закрывался, обнажая бледную, беззубую и безъязыкую пасть. Близко посаженные глазницы располагались между зачаточными ноздрями; глаз у Рлима Шайкортха не было, но время от времени в глазницах возникали кроваво-красные шары, похожие на глазные яблоки. Шары падали и замерзали, и с ледяного пола перед помостом поднимались два темно-пурпурных, как замерзшая кровь, сталагмита.

Доони и Укс Лоддхан простерлись ниц перед омерзительной тварью, и Эваг почел за благо последовать их примеру. Лежа ничком на льду, он слышал, как кровавые капли шлепаются об пол, точно крупные слезы; затем под куполом раздался голос; и голос этот походил на шум водопада в ледниковой пещере.

– Знай, о Эваг, что это я спас тебя от судьбы, уготованной твоему племени, и сделал тебя подобным тем, кто обитает в хладных пределах, вдыхая безвоздушную пустоту. Невыразимая мудрость снизойдет на тебя, и я дарую тебе власть, недоступную смертным, если ты покоришься мне и станешь моим рабом. Со мной ты отправишься в царства севера, проплывешь мимо зеленых южных островов, увидишь, как белая смерть обрушивается на них с вершины Йикилта. Наш приход навеки заморозит их сады и выжжет на плоти их народов печать бездны, от суровости коей бледнеют самые яркие звезды, а ядра светил покрываются инеем. Всему этому ты станешь свидетелем – одним из владык погибели, подобным бессмертному божеству; в конце ты вернешься со мной в мир за крайним полюсом, где простирается моя империя. Ибо я тот, чьему пришествию помешать не в силах даже боги.

Видя, что выбора нет, Эваг заявил, что готов поклоняться и служить белому червю. Под присмотром Доони и Укса Лоддхана он совершил семичастный обряд, описывать который здесь едва ли имеет смысл, а также принес тройной обет беспрекословного отречения от всего человеческого.

После этого много дней он плыл вместе с Рлимом Шайкортхом вдоль побережья Мху Тулана. Это было странное плавание, ибо великий айсберг управлялся чарами белого червя, которые были сильнее ветров и приливов. И всегда, ночью и днем, словно лучи смертоносного маяка, холодное сияние исходило из вершины Йикилта. Гордые галеры, со всей поспешностью уходившие на юг, безжалостно им настигались, гребцы замерзали, сидя на веслах; корабли попадали в ловушку, врастая в новые бастионы, которые что ни день ширились вокруг основания неуклонно увеличивающейся горы.

Прекрасные гиперборейские гавани, кишевшие жизнью, после пришествия Рлима Шайкортха погружались в молчание. Улицы и пристани пустели, судоходство замирало. Далеко вглубь материка проникали лучи, неся полям и садам гниль трансарктической зимы; леса вымерзали, звери лесные обращались в мрамор, и спустя какое-то время люди находили лосей, медведей и мамонтов в тех же позах, в которых зверей настигла смерть. Однако Эваг не ощущал ледяного холода; сидя в своем доме или прогуливаясь по айсбергу, он мерз не сильнее, чем в летних сумерках.

Кроме колдунов с острова Туласк, с ним путешествовали пятеро других чародеев, избранных Рлимом Шайкортхом. Они тоже не чувствовали холода от лучей, испускаемых Йикилтом, и их заколдованные дома стояли на айсберге. То были нелепые и неотесанные дикари родом с островов, лежащих ближе к полюсу, чем обширный Туласк, и именовались они полярианцами; Эваг мало понимал в их обычаях и колдовстве, а их речь казалась ему неразборчивой; впрочем, колдуны с острова Туласк тоже ее не понимали.

Каждый день восемь колдунов находили на столах еду, необходимую для поддержания жизни, но никто не знал, откуда она появляется. Все они дружно поклонялись белому червю и, казалось, не роптали на судьбу, радуясь обещанной власти и знанию за пределами земного. И только у Эвага на сердце было неспокойно, и втайне он бунтовал против рабских уз, что связывали его с Рлимом Шайкортхом; он печалился о прекрасных городах и плодородных морских берегах, обреченных на погибель горой Йикилт. С грустью созерцал он падение цветущего Кернгота, полярную тишину на улицах некогда многолюдного Леккуана, опаленные морозом луга и фруктовые сады приморской долины Агуил. И не мог он без горечи смотреть на рыболовецкие суда, торговые и военные галеры, носимые по волнам после встречи с айсбергом.

Все дальше на юг плыл айсберг, неся смертоносную зиму в земли, где высоко светило летнее солнце. Свои тайные мысли Эваг держал при себе, следуя порядку, заведенному Доони, Уксом Лоддханом и остальными. Через определенные промежутки времени, рассчитанные по движению приполярных звезд, восемь колдунов поднимались в громадные покои, где, свернувшись на ледяном постаменте, сидел Рлим Шайкортх. Там они совершали ритуал, порядок которого определялся падением похожих на глазные яблоки слез; колдуны преклоняли колени, повинуясь ритму, в котором червь зевал, распахивая и захлопывая пасть; таким способом они выражали потребное почтение своему господину Рлиму Шайкортху. Иногда червь молчал, иногда расплывчато повторял свои обещания. От собратьев-колдунов Эваг узнал, что в новолуние червь засыпает; и тогда кровавые слезы перестают капать, а пасть закрывается.

Когда пришло время третьего обряда, на башню поднялись только семеро колдунов. Пересчитав их, Эваг понял, что пропал один из полярианцев. Он расспросил о пропавшем колдуне Доони и Укса Лоддхана, жестами пообщался с четверыми полярианцами, но судьба исчезнувшего собрата была тайной и для них. С тех пор о пропавшем не было ни слуху ни духу; и Эваг, долго размышлявший над этим происшествием, забеспокоился. Во время последнего обряда ему показалось, что со дня предыдущей церемонии червь вырос.

Эваг украдкой расспросил других колдунов, чем, по их мнению, питается Рлим Шайкортх. По этому вопросу между колдунами не было согласья: Укс Лоддхан утверждал, что червь экзотически питается только сердцами белых полярных медведей, в то время как Доони был уверен, что червь ест печень китов. Однако оба соглашались, что за время их путешествия червь ни разу не ел; колдуны полагали, что промежутки между трапезами у их господина гораздо длиннее, чем у земных созданий, и составляют не часы или дни, а годы.

Величественный айсберг следовал своим курсом, все разрастаясь под лучами светила, которое вставало над горизонтом все выше и выше. В назначенное звездами время – до полудня третьего дня – колдуны в очередной раз предстали перед Рлимом Шайкортхом, и, ко всеобщему смятению, их оказалось шестеро, а пропавший чародей был снова из чужестранцев. Червь еще больше распух, причем все его туловище от головы до хвоста увеличилось равномерно.

Сочтя это дурным предзнаменованием, все шестеро в страхе обратились к червю на разных языках, умоляя поведать о судьбе пропавшего собрата. И червь ответил им, и колдуны, от Эвага и Доони с Уксом Лоддханом до неотесанных северян, прекрасно поняли его речь, решив, что он обращается к ним на их родных языках.

– Сие есть тайна, и все вы по очереди в свое время познаете ее. Пока же не сомневайтесь, что эти двое все еще находятся здесь; они, как и вы, разделят обещанное мною знание, лежащее за пределами земного, а равно империю Рлима Шайкортха.

Спустившись с башни, Эваг и два колдуна с острова Туласк обсудили, как следует понимать этот ответ. Эваг считал, что трактовать его надлежит в зловещем смысле, ибо их пропавшие собратья находятся в утробе белого червя, однако другие утверждали, что те подверглись некоему мистическому преображению и ныне недоступны восприятию человеческого зрения и слуха. После чего колдуны с острова Туласк принялись молитвой и аскезой приуготовлять себя к возвышенному апофеозу, который случится в должное время. Однако Эвага не оставлял страх: он не верил двусмысленным обещаниям червя, и его сомнения только крепли.

Стремясь развеять их и, возможно, найти следы исчезнувших колдунов, Эваг решил обыскать айсберг, на чьих зубчатых стенах стояли дома чародеев, подобно крохотным рыбацким хижинам на величественных морских утесах. Остальные отказались сопровождать его, опасаясь гнева червя. Колдун беспрепятственно обошел айсберг от края до края, словно широкую долину, посреди которой высились остроконечные пики и горные хребты; с риском для жизни взбирался на крутые уступы и спускался в глубокие разломы и расщелины, освещенные только странным блеском неземного льда, ибо туда не проникали солнечные лучи. Он видел впечатанные в стенки айсберга, словно в земные недра, дома, каких никогда не строили люди, корабли, принадлежавшие иным эпохам и мирам; но нигде не встретил и следа живых существ; и ни один дух, ни одна тень не откликнулись на заклинания, которыми он, шагая средь пропастей или покоев, то и дело призывал мертвых.

Эваг опасался коварства белого червя, поэтому в ночь перед следующим обрядом поклонения решил бодрствовать; вечером он убедился, что остальные пятеро колдунов удалились в свои жилища, и принялся наблюдать из окон за входом в башню Рлима Шайкортха.

Айсберг сиял во тьме странным холодным светом, и свет этот, подобный излучению замерзших звезд, исходил ото льда. Луна, что только-только пошла на убыль, рано просияла над восточными морями. Однако Эваг, бдительно несший вахту, не видел, чтобы кто-нибудь вошел или вышел из башни. Ближе к полуночи на него навалилась внезапная дремота, словно кто-то опоил его дурманящим вином; колдун погрузился в глубокий сон и остаток ночи мирно проспал.

На следующий день восславить Рлима Шайкортха под ледяным куполом собрались только четверо колдунов. Еще двое чужеземцев – карлики в сравнении с последним оставшимся полярианцем – отсутствовали.

После этого в ночи, предшествующие обряду поклонения, спутники Эвага исчезали один за другим. Следующим оказался последний полярианец, и на башню поднялись Эваг, Доони и Укс Лоддхан; затем остались только Эваг и Укс Лоддхан. И с каждым днем внутри Эвага рос ужас, ибо он чувствовал, что приближается его время; он бросился бы с высоких стен прямо в море, если бы Укс Лоддхан, который разгадал его намерения, не предупредил, что Эваг, ныне привыкший к холоду и разреженному эфиру, больше не сможет дышать земным воздухом. Сам Укс Лоддхан, казалось, не понимал, какая участь ему грозила, а постоянно растущую массу белого червя и исчезновение колдунов толковал эзотерически.

И вот, когда луна сделалась вовсе невидимой, Эваг с бесконечным трепетом и отвращением взошел на башню, чтобы предстать перед Рлимом Шайкортхом, и обнаружил, что лишился всех собратьев-колдунов.

Парализованный ужасом, Эваг поклонился, не смея поднять глаз. Простершись ниц перед своим господином, он заметил, что алые слезы Рлима Шайкортха больше не капают, образуя пурпурные сталагмиты; не слышно было и звука, с которым червь распахивал и захлопывал пасть. Отважившись взглянуть, колдун увидел невообразимо разбухшее туловище червя, которое уже не помещалось на помосте; пасть и глазные щели Рлима Шайкортха были закрыты, как будто червь спал; и тут Эваг вспомнил рассказ колдунов с острова Туласк о том, что каждое новолуние червь засыпает; из-за страха и дурных предчувствий он совершенно об этом забыл!

Эваг был решительно сбит с толку: обряды, которым он научился у собратьев-колдунов, могли быть исполнены, только если слезы Рлима Шайкортха продолжали капать, а пасть ритмично открывалась и закрывалась. Никто не поведал ему, какие обряды надлежит совершать, когда червь спит. Поэтому он тихонько спросил:

– Ты спишь, о Рлим Шайкортх?

Ему показалось, что в ответ из белой разбухшей массы раздалось множество голосов. Голоса звучали приглушенно, но Эваг различил акцент Доони и Укса Лоддхана и хриплое диковинное бормотание пятерых полярианцев; помимо этих голосов, он услышал – или ему почудились – звуки, каких не могли издавать ни люди, ни звери, ни земные демоны. Между тем голоса становились громче, словно вопли узников из глубокого подземелья.

В невыразимом ужасе Эваг слушал, пока над остальными голосами не возвысился голос Доони; и тут же бормотание смолкло, словно толпа притихла, чтобы выслушать своего делегата. И Эваг услышал голос Доони, который промолвил:

– Червь спит, но мы, которых он пожрал, бодрствуем. Жестоко обманул он нас, ибо приходил в наши дома ночью и пожирал одного за другим, пока мы пребывали под властью сотворенных им чар. Он съел наши души и наши тела, и ныне мы стали частью Рлима Шайкортха и обречены влачить существование внутри него, как в темном вонючем подземелье. Когда червь бодрствует, мы не ощущаем себя отдельными сущностями, наделенными собственным сознанием, а слиты с внеземным существом, кое именует себя Рлимом Шайкортхом… Услышь же, о Эваг, истину, которую мы познали, пребывая в единстве с червем. Он спас нас от белой погибели и забрал на Йикилт, ибо из всех представителей человеческого рода только самые мудрые и опытные колдуны способны претерпеть смертоносное ледяное прикосновение и дышать безвоздушным вакуумом, а посему в конце концов стать кормом для такого вот Рлима Шайкортха… Велик и ужасен червь, а край, откуда он приходит и куда возвращается, не привидится смертному даже во сне. Червь всеведущ и не знает лишь об одном: когда он спит, те, кого он пожрал, пробуждаются. И хотя его древность превосходит древность иных миров, червь не бессмертен и уязвим. Тот, кто выберет правильное время, отыщет способ и найдет в себе мужество решиться на этот шаг, легко его сокрушит. Сделать это можно, только когда червь спит. Поэтому мы заклинаем тебя верой в Древних обнажить меч, который ты носишь под мантией, и вонзить его в бок Рлима Шайкортха, ибо это единственный способ убить его… Только так, о Эваг, можно остановить пришествие белой смерти; только так мы, твои собратья-колдуны, сбросим оковы слепого рабства; вместе с нами спасутся те, кого червь обманул и пожрал в далеких веках и дальних мирах. И, только совершив это, ты избегнешь его бледной омерзительной пасти и не станешь одним из призраков в зловещей черноте его чрева. Однако знай: тот, кто поразит Рлима Шайкортха, не переживет его погибели.

Потрясенный Эваг задал Доони вопрос и получил всеобъемлющий ответ. Он слышал голос Укса Лоддхана, неразборчивое бормотание и вопли других гнусно плененных призраков. Многое поведали они ему о происхождении и природе белого червя; колдун узнал тайну Йикилта и способ, которым айсберг перемещался из трансарктических заливов в земные моря. Темное колдовство и общение с демонами закалили его дух и плоть пред лицом необычайного ужаса, и однако чем дольше колдун слушал речи призраков, тем сильнее росло его отвращение. Впрочем, сейчас не время говорить о том, что узнал Эваг.

Наконец под куполом стало тихо; червь крепко спал, а у колдуна иссякло желание расспрашивать призрак Доони; те же, кто был вместе с этим последним в чреве белого червя, молча ждали в оцепенении смерти.

Будучи человеком храбрым и решительным, Эваг не стал медлить и вытащил из ножен слоновой кости короткий, но превосходно закаленный бронзовый меч, который носил на перевязи. Подойдя вплотную к помосту, он вонзил меч в разбухшую массу. Легко разрывая плоть, лезвие вошло вместе с широким навершием, как будто Эваг проткнул чудовищных размеров мочевой пузырь; и вслед за мечом в рану втянуло его правую руку.

Он не почувствовал ни дрожи, ни шевеления червя, но из раны потоком хлынула черная жидкая масса, пока меч не вырвался из руки колдуна, словно затянутый водой под мельничное колесо. Жарче крови, дымящаяся странными испарениями жидкость полилась по его рукам, забрызгивая одежду. Лед у него под ногами почернел; и все равно жидкость продолжала хлестать, словно из неисчерпаемого источника нечистот, растекаясь лужами и ручейками, что постепенно собирались воедино.

Эваг пытался бежать, но, когда он добрался до лестницы, неуклонно прибывающая смоляная жидкость уже доходила ему до лодыжек; затем она хлынула по лестнице перед ним, словно водопад в пещере. Поток кипел и пузырился, все жарче и жарче; течение разгонялось, тянуло колдуна за собой, как будто цепляясь за него злобными руками. Спускаться Эваг боялся, а под куполом некуда было забраться. Пытаясь устоять на ногах, он обернулся и сквозь зловонные испарения увидел восседающую на царственном помосте тушу Рлима Шайкортха. Разверстая рана чудовищно распахнулась, и поток извергался из нее, как будто прорвало плотину; и, словно в доказательство внеземного происхождения червя, его объем ничуть не уменьшился. Зловещая чернота продолжала хлестать, закручиваясь вокруг коленей Эвага; зловонные пары принимали форму мириад призраков, что сплетались и расплетались у него перед глазами. У колдуна, стоявшего на верху лестницы, закружилась голова, он пошатнулся, поток подхватил его и расшиб ему голову о ледяные ступени.

В тот же день, в море к востоку от срединной Гипербореи, гребцы с торговых галер стали свидетелями невиданного чуда. Матросы, возвращаясь с далеких островов с попутным ветром, около полудня увидели чудовищный айсберг, чьи утесы возвышались над морем, подобно горам. Местами айсберг сиял странным светом, а с самой высокой вершины лился чернильный поток; нижние утесы были порогами и каскадами на его пути; обрушиваясь вниз, вода вскипала, и море, даже на значительном удалении от айсберга, было покрыто туманом и темными полосами, словно черной жидкостью каракатиц.

Подплывать ближе моряки побоялись, поэтому, преисполненные изумления и благоговейного страха, отложили весла, легли в дрейф и принялись наблюдать за айсбергом; тем временем ветер стих, и галеры дрейфовали поблизости от него до наступления ночи. Моряки видели, что айсберг быстро уменьшается, словно изнутри его пожирал неведомый огонь, а воздух и вода заметно потеплели. Ледяные скалы таяли одна за другой; громадные куски с грохотом падали в воду; наконец рухнула самая высокая из вершин, но чернота продолжала бить фонтаном. Матросам казалось, что среди прочих обломков в море рушатся дома, но из-за тумана они не были в этом уверены. К закату айсберг стал не больше обычной льдины и все равно извергал черноту; затем он глубоко погрузился в воду, и странный свет погас. Ночь была безлунная, поэтому айсберг скрылся из виду; поднялся штормовой южный ветер, и к рассвету на воде не осталось ничего.

Обо всем, что было рассказано выше, по Мху Тулану, пограничным гиперборейским царствам и архипелагам до самого южного острова Оштрор долго ходили многочисленные слухи. В этих россказнях нет ни капли правды, ибо доселе ее не ведал никто. Однако я, колдун Эйбон, с помощью некромантии призвав дух Эвага, блуждающий над волнами, узнал от него подлинную историю появления белого червя и записал ее в книгу, оставив лакуны, дабы не смущать слабые умы смертных. И спустя много дней после пришествия и таяния великого ледника люди прочтут эту запись, а также в избытке приобщатся к иному древнему знанию.