Сабмон-отшельник не меньше славился своим благочестием, чем пророческой мудростью и глубокими познаниями в темном колдовском искусстве. На протяжении жизни двух поколений он обитал в одиночестве на краю северной пустыни Тасууна в странном доме, пол и стены которого были сложены из крупных костей дромадеров, а крыша сплетена из мелких костей диких собак, людей и гиен. Эти кладбищенские реликвии были отобраны за белизну и симметричность, туго стянуты ремнями из хорошо выделанной кожи и подогнаны с удивительной точностью, чтобы в дом не задувало песок. Дом был гордостью отшельника, который ежедневно подметал его веником из волос мумии, пока тот не начинал сиять изнутри и снаружи, как полированная слоновая кость.
Несмотря на удаленность и уединение его смиренного жилища, жители Тасууна часто прибегали к советам отшельника, а порой его мудрости искали даже паломники с дальних берегов Зотики. Однако, не будучи по природе нелюбезным и черствым, Сабмон не всегда удовлетворял любопытство паломников, которые желали, чтобы им погадали на будущее, или спрашивали совета в мирских делах. С возрастом отшельник становился все неразговорчивее и необщительнее. Говорили – возможно, не без оснований, – будто он предпочитал беседовать с неумолчно шепчущими пальмами, что росли вкруг его колодца, или с блуждающими звездами, что кружили над его обителью.
Летом того года, когда Сабмону исполнилось девяносто три, к нему пришел юный Амальзайн, его внучатый племянник и сын племянницы, к которой, до того как отправиться в свое гимнософическое уединение, дядя питал особую благосклонность. Амальзайн, проведший двадцать один год в родительском доме, направлялся в Мирааб, столицу Тасууна, где ему предстояло стать виночерпием царя Фаморга. Этот пост, который выхлопотали для него влиятельные друзья отца, был предметом зависти среди его молодых соплеменников, и заслужи Амальзайн благосклонность царя, он добился бы многого. Следуя желанию матери, юноша пришел к Сабмону испросить наставления о том, как вести себя в мирской жизни.
Сабмону, чьи глаза не утратили зоркости, несмотря на возраст и долгие годы, которые он смотрел на звезды и корпел над томами древних заклинаний, понравился Амальзайн, унаследовавший материнскую красоту. Поэтому старик щедро поделился с юношей накопленной мудростью и, произнеся множество рассудительных и разумных поучений, добавил:
– Воистину благо, что ты пришел ко мне, ибо, не ведая о мирской порочности, ты направляешься в город странных грехов и странного колдовства. Порок процветает в Мираабе. Тамошние женщины – ведьмы и блудницы, чья красота есть мерзость, что завлекает и губит юных, отважных и сильных.
Затем, перед уходом Амальзайна, Сабмон дал ему маленький серебряный амулет с причудливой гравировкой в виде изящного девичьего скелета, и напутствовал следующими словами:
– Советую тебе никогда не снимать этого амулета. В нем щепоть пепла с погребального костра Йоса Эбни, мудреца и архимага, который в свои преклонные годы возвысился над людьми и демонами, поборов земные искушения и волнения плоти. Добродетель, что содержится в этом пепле, охранит тебя от зла, которое победил Йос Эбни. И все же, вероятно, в Мираабе хватает злых сил и чар, от которых амулет не защитит. Тогда возвращайся ко мне. Я буду внимательно присматривать за тобой и узнаю все, что случится с тобой в Мираабе, ибо давно уже обладаю зрением и слухом, для коих расстояние не помеха.
Амальзайн, будучи несведущ в материях, на которые намекал отшельник, был этими речами несколько ошарашен, однако принял амулет с благодарностью. Затем, почтительно попрощавшись с Сабмоном, продолжил путь в Мирааб, гадая, какая судьба уготована ему в этом греховном и легендарном городе.
Фаморг, успевший среди распутств одряхлеть и впасть в старческое слабоумие, правил стареющей полупустынной страной; двор его был полон изысканной роскоши и утонченного разврата. Амальзайн, привыкший к простым манерам, грубым добродетелям и порокам сельских жителей, поначалу был поражен столичным сибаритством. Однако врожденная сила духа, подкрепленная родительскими наставлениями и советами двоюродного деда Сабмона, уберегла его от серьезных промахов и ошибок.
Прислуживая виночерпием на вакхических пирах, юноша сохранял трезвость, каждую ночь подливая в отделанный рубинами кубок Фаморга сводящие с ума вина, смешанные с коноплей, и дурманящий арак, сдобренный маком. С чистым сердцем и недрогнувшей плотью взирал на позорные представления, которые, соперничая друг с другом в бесстыдстве, разыгрывали придворные, пытаясь развеять скуку правителя. Испытывая лишь удивление и брезгливость, наблюдал за тем, как похотливо извиваются гибкие чернокожие танцовщицы из северной Дузы-Тхом и девушки с телами цвета шафрана с южных островов. Его родители, свято верившие в сверхъестественные добродетели монархов, не подготовили юношу к лицезрению царских пороков; однако почтение, которое они внушили Амальзайну, заставляло его относиться к этим порокам как к необычным, но таинственным привилегиям, дарованным царям Тасууна.
В первый месяц пребывания в Мираабе Амальзайн наслушался многого о принцессе Улуа, единственной дочери Фаморга и царицы Луналии, но, поскольку женщины царского рода редко бывали на пирах и не появлялись на публике, увидеть ее юноше до сих пор не довелось. Однако огромный мрачный дворец полнился слухами о любовных похождениях Улуа. Говорили, что принцесса унаследовала колдовской дар от матери, ныне дряхлой старухи, чьи роскошные смуглые прелести некогда воспевались околдованными поэтами. Любовников у принцессы было не счесть, и нередко она добивалась взаимности или верности, пуская в ход не только собственные чары. Ростом чуть выше ребенка, принцесса была изящно сложена и наделена красотой тех демониц, что преследуют юношей во снах. Улуа многие боялись, и заслужить ее неодобрение считалось делом опасным. Фаморг, который был слеп к ее чарам и грехам, как некогда был слеп к чарам и грехам Луналии, во всем потакал дочери.
Обязанности Амальзайна оставляли ему много свободного времени, ибо из-за старческой немощи Фаморг после вечерних возлияний спал как убитый. И большую часть досуга юноша посвящал изучению алгебры и чтению старинных стихов и героических поэм. Однажды утром, когда Амальзайн занимался алгебраическими вычислениями, к нему вошла громадная негритянка, о которой он знал, что та была служанкой Улуа. Служанка без обиняков заявила юноше, что он должен последовать за ней в покои принцессы. Сбитый с толку и пораженный столь удивительной переменой в своих ученых занятиях, Амальзайн на миг лишился дара речи. Заметив его колебания, огромная негритянка подхватила юношу своими обнаженными ручищами и легко понесла через дворцовые залы. Вскоре, рассерженный и смущенный, Амальзайн оказался в покоях, увешанных бесстыдными рисунками, где среди паров афродизиаков на него с огненно-красного ложа взирала принцесса. Она была крошечная, точно лесная фея, и обладала пышными формами ламии. Благовония овевали ее, словно узорчатые покровы.
– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.
– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?
– Для такого начитанного и умного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Так узри же! Руки мои – врата незабываемого блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, черный владыка преисподней, позавидовав нашим любовным восторгам, пожелает воплотиться в смертном теле, дабы их испытать.
Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн узрел, что на принцессе Улуа только нагрудные чашечки из кораллов и жемчуга, а еще гагатовые браслеты на щиколотках и запястьях.
– То, о чем ты толкуешь, не имеет надо мной власти, – не дрогнув, промолвил юноша.
Улуа звонко рассмеялась, и пары заколыхались в унисон ее смеху, принимая непристойные формы.
– Скоро ты заговоришь по-другому, – молвила она юноше. – На свете немногие мужчины упрямились, не желая мне уступить, и эти немногие впоследствии жалели о своем упрямстве. Можешь идти, но скоро ты вернешься, причем по доброй воле.
Много дней после этого Амальзайн, который, как обычно, исполнял свои обязанности виночерпия, был преследуем принцессой. Улуа была везде. Будто следуя новой прихоти, начала появляться на пирах, щеголяя своей порочной красотой перед юным виночерпием; днем он часто встречал ее в садах и коридорах дворца. Все мужчины рассуждали только о принцессе, точно сговорившись не давать юноше забыть о ней; иногда казалось, что даже тяжелые шпалеры шепчут ее имя, шелестя под порывами ветра, случайно забредшего в бесконечные мрачные залы дворца.
Этим, однако, дело не ограничилось: нежеланный образ принцессы начал тревожить его сны; просыпаясь, юноша слышал сладкую истому в ее голосе и ощущал, как во тьме его гладят нежные пальцы. Всматриваясь в бледную луну, что вставала над черными кипарисами, он замечал, как ее мертвый изъеденный лик обретает черты Улуа. Гибкая и изящная фигурка колдуньи, казалось, движется среди сказочных цариц и богинь, чьи любовные похождения изображались на роскошных портьерах. Словно под властью неведомых чар, юноша видел ее лицо в зеркалах; подобно призраку, принцесса появлялась и исчезала с соблазнительным шепотом на устах, протягивая к нему руки, когда юноша склонялся над книгами. И хотя эти явления, в которых он едва мог отличить реальное от иллюзорного, тревожили его, Амальзайн не испытывал к Улуа любовных чувств, ибо его хранил амулет с прахом Йоса Эбни, святого, мудреца и архимага. Странные запахи, порой исходившие от еды и питья, наводили на мысль, что его потчуют любовными зельями, варкой которых славилась принцесса; однако, кроме мимолетной тошноты, зелья не приносили вреда; а о заклинаниях, которые тайно плелись против него, и трижды смертоносных манипуляциях с его восковой фигуркой, призванных ранить его сердце и чувства, юноша и понятия не имел.
Вскоре (хотя Амальзайн об этом не подозревал) его безразличие стало предметом сплетен при дворе. Мужчины поражались его стойкости, ибо все, кого принцесса избирала до сих пор, будь то офицеры, виночерпии, люди знатные или простые солдаты и конюхи, легко поддавались ее чарам. Неудивительно, что Улуа гневалась, ибо все мужчины вокруг знали отныне, что Амальзайн отверг ее красоту, а ее чары оказались бессильны заманить его в ловушку. Принцесса перестала посещать пиры, и Амальзайн больше не встречал ее ни в залах, ни в садах; и ни во снах, ни в часы бодрствования его больше не навещало колдовское подобие Улуа. Юноша, невинная душа, радовался, что, подвергшись серьезной опасности, сумел уцелеть.
Вскоре, в одну из ночей, когда он спал сном праведника в безлунные часы перед рассветом, к нему явился призрак, от макушки до пят закутанный в гробовые покровы. Высотой с кариатиду, зловещий и грозный, призрак склонился над ним в молчании, что было страшнее проклятия; покровы на его груди распахнулись, и на юношу вместе с клочьями гниющей плоти дождем обрушились могильные черви, скарабеи и скорпионы. Очнувшись от кошмара, дрожа и задыхаясь, Амальзайн вдохнул вонь падали и ощутил давление тяжелого неподвижного тела. Перепуганный до смерти, он вскочил и зажег лампу, но кровать была пуста. Однако вонь разложения еще висела в воздухе, и Амальзайн мог бы поклясться, что рядом с ним в темноте лежал женский труп двухнедельной давности, кишащий личинками.
После этого много ночей его терзали подобные мерзости. Амальзайн перестал спать из страха перед тем невидимым, но осязаемым, что приходило к нему в ночном мраке. Каждую ночь он просыпался от ужасных снов и натыкался на окоченевшие руки мертвых суккубов или чувствовал любовный трепет бесплотных скелетов. Он задыхался от вони едкого натра и смол, исходящих от мумифицированных грудей; его придавливала тяжесть раздутых трупов; он ощущал, как его целуют тошнотворные, сочащиеся гнилью губы.
И это было не все, ибо иные мерзости являлись ему при свете дня, хорошо видимые и осязаемые всеми чувствами, и были они куда отвратительнее мертвецов. Твари, доедаемые проказой, ползали перед ним по залам дворца среди ясного полудня; они выступали из теней, бочком подбирались к нему, и на белесых лицах, которые больше не были лицами, играли ухмылки, когда они пытались приласкать его наполовину обглоданными пальцами. Похотливые эмпусы с грудями, покрытыми мехом, вцеплялись ему в лодыжки, когда он шел по дворцовым залам; змееподобные ламии семенили с ним рядом, делая пируэты, как танцовщицы перед царем.
Амальзайн больше не мог спокойно читать книги и решать алгебраические задачи, ибо буквы расплывались, превращаясь в злобные руны; знаки и числа, которые он написал, обращались бесами размером с крупных муравьев и мерзко извивались на бумаге, словно на поле, где совершались обряды Алиле, царице погибели.
Измученный и околдованный, юноша был близок к безумию, но не осмеливался жаловаться, понимая, что все эти ужасы, реальные или воображаемые, видит лишь он один. На протяжении целой луны каждую ночь он возлежал с мертвецами в кровати; каждый день, куда бы он ни пошел, его домогались омерзительные призраки. Амальзайн не сомневался, что призраков насылала Улуа, разгневанная тем, что он отверг ее любовь; он не забыл слова Сабмона о чарах, от которых не спасает даже прах Йоса Эбни в серебряном амулете. И, поняв, что стал жертвой именно таких чар, юноша вспомнил последнее наставление старого архимага.
Сознавая, что ему поможет только колдовское искусство Сабмона, Амальзайн предстал перед царем Фаморгом и испросил короткий отпуск. Царь, который привечал своего виночерпия и к тому же видел, что тот бледнеет и тает на глазах, охотно даровал ему временное освобождение от обязанностей.
Жарким осенним утром верхом на жеребце, выбранном за выносливость и прыть, Амальзайн скакал на север. Странная тяжесть повисла в воздухе; огромные тучи цвета меди громоздились, словно многоглавые дворцы джиннов, среди пустынных холмов. Казалось, что солнце плавает в расплавленной латуни; в безмолвных небесах не кружили стервятники, и даже шакалы заползли в свои логова, будто в страхе перед неведомой судьбой. Однако Амальзайна, который что было мочи скакал к уединенной обители отшельника, по-прежнему преследовали прокаженные духи, что гнусно кривлялись пред ним на сером песке; а в ушах юноши неумолчно звучали страстные стоны суккубов, давимых копытами его коня.
Ночь, лишенная свежести и звезд, подстерегла его у колодца, окруженного умирающими пальмами. Здесь он без сна лежал до утра, а проклятие Улуа все еще было на нем, и сухие пыльные призраки песчаных гробниц неподвижно возлежали с ним рядом, а их костлявые пальцы манили его к бездонным карьерам, откуда эти призраки выползали.
Истомленный и одолеваемый демонами, к полудню следующего дня Амальзайн добрался до плетеного жилища отшельника. Не выказав удивления, мудрец ласково приветствовал юношу и выслушал его историю с видом человека, которому такое не впервой.
– Об этом и о многом другом я знаю давно, – сказал он Амальзайну. – Я мог бы раньше избавить тебя от чар Улуа, но хотел, чтобы ты явился ко мне, оставив двор слабоумного старца Фаморга и порочный Мирааб, где зло пустило глубокие корни, именно сегодня. Местные астрологи проглядели неминуемую погибель Мирааба, предначертанную небесами, и мне не хотелось, чтобы ты разделил его судьбу… Важно разрушить чары Улуа в назначенный день, чтобы ее наваждения вернулись к той, что их насылала, иначе они, зримые и осязаемые, будут преследовать тебя до скончания века, даже когда сама ведьма отправится в седьмой ад, к своему черному повелителю Тасайдону.
После чего, к удивлению Амальзайна, старый колдун достал из ларца слоновой кости эллиптическое зеркало из темного полированного металла и поставил перед юношей. Подставкой зеркалу служили скрытые руки закутанного вуалью изваяния, и, всмотревшись в темную гладь, юноша не увидел ни своего лица, ни лица Сабмона, ни предметов, находящихся в комнате. Колдун велел ему внимательно следить за зеркалом, а сам отправился в крошечную молельню, отделенную от комнаты длинным, причудливо раскрашенным пергаментом из шкуры верблюда.
Всматриваясь в зеркало, Амальзайн видел, что наваждения Улуа все еще толкутся вокруг, пытаясь привлечь его внимание непристойными жестами, бывшими в ходу у блудниц. Но он вперил упрямый взор в непрозрачный металл и вскоре услышал голос Сабмона, без запинки читающего могущественные слова древней формулы против нечистой силы; из-за занавески, отделявшей молельню от комнаты, проник едкий запах жгучих специй, которые используют для изгнания демонов.
И тогда Амальзайн, не отводивший глаз от зеркала, почувствовал, как наваждения Улуа рассеиваются, будто пар на ветру пустыни. В зеркале возникло смутное отражение, и юноше показалось, что он видит мраморные башни Мирааба под нависшими бастионами зловещей тучи. Затем сцена изменилась, и перед ним предстал дворцовый зал, где дряхлый Фаморг в заляпанном вином пурпуре клевал носом среди министров и подпевал. И новое видение возникло в зеркале, и теперь перед ним были покои, где среди шпалер с непристойными рисунками, на огненно-алой кушетке, в дыму золотых курильниц восседала принцесса Улуа со своими последними любовниками.
Всмотревшись в зеркало, Амальзайн с изумлением заметил, что густой дым курильниц принимает форму видений, что так долго терзали его. Наваждения разрастались, пока покои принцессы не заполнили исчадия ада и мерзость, что выплеснулась из расколотой гробницы. Между Улуа и ее любовником, который был справа, капитаном царской стражи, втиснулась ламия, обвив их обоих змеиными кольцами и придавив человеческой грудью; по левую руку Улуа возник наполовину обглоданный труп, безгубый, но злобно скаливший зубы, а на принцессу и ее второго любовника, царского конюшего, посыпались могильные черви. Раздуваясь, словно пар из ведьмина котла, другие призраки теснились вокруг кушетки, непристойно ругаясь и перебирая бесстыжими пальцами.
Ужас, словно адское клеймо, отпечатался на лицах капитана и конюшего; ужас отразился в глазах Улуа, точно бледное пламя вспыхнуло в бездонной яме; ее грудь затрепетала под нагрудными чашечками. И тут комната в зеркале яростно закачалась; кадильницы опрокинулись, а непристойные занавеси вздулись, словно паруса, поймавшие штормовой ветер. В полу появились громадные трещины, а разлом рядом с ложем Улуа в мгновение ока разверзся от стены до стены. Комната раскололась на части, и принцесса с обоими любовниками и своими омерзительными наваждениями кувырком полетела в пропасть.
Зеркало потемнело, и на миг Амальзайн узрел бледные башни Мирааба, вздымающиеся и опадающие на фоне черных, как адамант, небес. Само зеркало задрожало, и скрытое металлическое изваяние, которое его поддерживало, зашаталось; плетеный дом отшельника содрогнулся, но, так как был построен на века, устоял, пока землетрясение обращало дворцы и особняки Мирааба в руины.
Когда земля перестала дрожать, Сабмон вышел из молельни.
– Не вижу необходимости морализировать по поводу случившегося, – промолвил отшельник. – Ты познал истинную природу плотского желания и лицезрел историю человеческой порочности. И теперь, поумнев, рано обратишься к материям, неподвластным пороку и лежащим за пределами этого мира.
С тех пор и до кончины Сабмона Амальзайн жил вместе с ним и стал единственным учеником отшельника, который обучил юношу науке о звездах и тайному искусству колдовства.
– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.
– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?
– Я хочу, чтобы ты стал моим любовником, – ответила Улуа. – Узри же! Руки мои – врата невыразимых восторгов и блаженства. Наслаждения, которые я дарю, острее, чем муки того, кого сжигают заживо. Мертвые цари Тасууна будут ревниво шептать о нашей страсти мертвым царицам в древних склепах под Хаон-Гаккой. Тасайдон, таинственный черный владыка преисподней, услышав, как его демоны толкуют о нас, пожелает воплотиться в смертном теле.
– И все же я не могу тебя любить, – сказал Амальзайн.
(Здесь кончается машинописный текст.)
– Ты не обязан вечно подливать вино одурманенному правителю и корпеть над томами, изъеденными червями, – на свете есть и иные занятия, – промолвила она голосом, который тек, словно расплавленный мед. – Господин виночерпий, твоя молодость заслуживает лучшего применения.
– Мне не нужно иных занятий, кроме моих обязанностей и ученых штудий, – нелюбезно отвечал Амальзайн. – Скажи, о принцесса, чего ты хочешь? И почему твоя служанка доставила меня к тебе столь неподобающим образом?
– Для такого начитанного и проницательного юноши вопрос излишний, – ответила Улуа, криво усмехнувшись. – Разве ты не видишь, как я хороша собой, как чувственна? Впрочем, возможно, я преувеличила твою проницательность?
– Я не сомневаюсь в твоей красоте, – сказал юноша, – но что за дело скромному виночерпию до твоих прелестей?
Пары, густо поднимавшиеся от кадильниц перед ложем, рассеялись, словно кто-то отдернул занавес; и Амальзайн опустил взгляд перед чаровницей, а ее сотрясал тихий смех, от которого самоцветы на ее груди вспыхивали, будто человеческие глаза.
– Похоже, заплесневелые тома и впрямь тебя ослепили, – сказала принцесса. – Тебе нужна очанка, чтобы прочистить глаза. А теперь ступай, но не медли с возвращением – но уже по доброй воле.