Лаборатория выглядела как цитадель. Она стояла на высоком крутом утесе, к которому с одной стороны подступали горы еще выше, а с другой открывался вид на бессчетные долины, покрытые еловым лесом и рассеченные зубчатыми кряжами. По утрам солнце всходило над заснеженными пиками, а вечерние закаты пылали за речной равниной, где поля былых сражений уже заросли деревьями, а среди руин некогда сибаритствовавших городов рыскали дикари в одеждах из звериных шкур.

Люди, построившие эту лабораторию в годы стремительного крушения величайшей земной цивилизации, проектировали ее как неприступную твердыню науки, предназначенную для спасения существенной части знаний и мудрости человечества, которому предстояло долгое нисхождение во тьму варварства.

Стены были возведены из отесанных валунов с ледниковой морены, а для деревянных конструкций использовались толстые доски и брусья из горного кедра – сродни тем, что пошли на строительство Соломонова Храма. Высоко над главным зданием поднималась башня обсерватории, пригодной для наблюдения как за небосводом, так и за окружающей местностью. Плоская вершина холма была расчищена от сосен и елей. Отвесные скальные обрывы не позволяли подобраться к заднему фасаду здания, а в остальном доступ непрошеным гостям перекрывало силовое поле, мощность которого при желании могла быть доведена до смертоносного уровня. Все это питалось энергией от устройств, превращавших солнечный свет в электричество.

Ученые в лаборатории полагали себя ни много ни мало жрецами священной истины. Именовались они Хранителями. Изначально их было восемь супружеских пар: сплошь высокоинтеллектуальные и глубоко эрудированные мужчины и женщины, специалисты во всех основных областях науки, нашедшие здесь укрытие от разоренного всеобщей войной, голодом и болезнями мира, в котором все прочие ученые и инженеры были обречены на гибель. В ту пору местность вокруг лаборатории была безлюдной, и возведенное в полной секретности здание избежало разрушения в ходе военных действий, которые целиком выкашивали города и накрывали великие империи облаками смерти.

Позднее в холмы и долины у подножия утеса начали перебираться жалкие остатки населения равнинных городов. С этими беженцами, уже деградирующими после перенесенных бед и лишений, горстка ученых почти не контактировала. От поколения к поколению численность Хранителей, вступавших в браки между собой, неуклонно сокращалась из-за бесплодия, тогда как выжившие люди в окрестностях вовсю размножались, одновременно все больше и больше скатываясь к варварству. Память о погибшей цивилизации, потомками которой они были, сохранялась лишь в смутных преданиях.

Ютясь в горных пещерах или убогих лачугах и пробавляясь охотой на лесных животных с помощью грубо сработанных копий и луков, они растеряли последние крупицы высших знаний и навыков, в прошлом позволявших людям господствовать над природой. Им уже было непонятно назначение машин, что ржавели среди рассыпающихся в прах городов. Вернувшись к первобытному анимизму, они начали поклоняться стихийным силам, которые прежде были покорены и взяты под контроль их предками. Сначала дикарская тяга к грабежам и кровопролитию побудила их атаковать цитадель, но, понеся огромные потери в зоне гибельного силового поля, они вскоре сняли осаду. Со временем они стали воспринимать Хранителей как полубогов, обладающих загадочной, поистине чудовищной силой и творящих непостижимые чудеса. Теперь уже мало кто из дикарей рисковал появляться вблизи здания или выслеживать кабанов и оленей в лесных долинах у подножия утеса.

На протяжении многих лет обитатели окрестных холмов не видели ни одного Хранителя. Иногда в дневное время они замечали странные испарения, поднимавшиеся к облакам над обсерваторией, а по ночам ее окна сияли на вершине скалы, как опустившиеся с неба звезды. Поговаривали, что полубоги втайне от смертных куют там свои громы и молнии.

Но как-то раз поутру из этого грозного дома неожиданно сошел в долину одинокий Хранитель. При нем не было никакого оружия, только пачка толстых книг. Подойдя к поселению дикарей, он поднял правую руку в общепонятном примирительном жесте.

Многие в панике бежали прочь и попрятались в своих хижинах либо в густых зарослях, но некоторые, менее робкие селяне все же вышли ему навстречу, вопреки подозрениям и суеверным страхам. Говоря на едва понятном им языке, Хранитель сообщил, что намерен присоединиться к племени. Звали его Атуллос. Постепенно он завоевал их доверие, а потом стал жить с одной из местных женщин. Подобно Прометею, принесшему огонь древнему человечеству, он хотел просветить одичалых людей и, в частности, пытался воссоздать для них некоторые из имевшихся в лаборатории полезных устройств. Он ни разу не обмолвился о причинах своего расставания с другими Хранителями и не поддерживал с ними никакой связи после того, как пришел к людям на холмах.

Атуллос не захватил из лаборатории ничего, кроме нескольких книг. Посему, за отсутствием простейших инструментов и материалов, его созидательные усилия были сопряжены с немалыми трудностями. Местные жители деградировали до такой степени, что утратили даже знания о металлах. Они пользовались оружием каменного века и вспахивали землю сошниками из кривых палок, разве что обожженных для большей прочности. Атуллосу пришлось потратить годы на добычу и выплавку руд, необходимых для его инструментов и механизмов, а также предпринять несколько долгих и опасных путешествий в поисках определенных материалов, отсутствующих в этих краях. Из одного такого путешествия Атуллос не вернулся. Судя по всему, его убили воины враждебного и очень кровожадного племени, в чьи земли он ненароком забрел.

У Атуллоса был ребенок – мальчик по имени Торквейн, мать которого скончалась вскоре после родов. Кроме того, в наследство Атуллос оставил племени кое-какие орудия из меди и железа, а также навыки их производства, обучив этому наиболее сноровистых мужчин. Но сложные устройства, над которыми он усердно и терпеливо трудился, так и остались недоделанными, и после исчезновения Атуллоса уже никто не мог завершить его работу. Предназначались они для выработки электроэнергии, а также для контролируемого использования определенных космических излучений, однако местные помощники Атуллоса не имели понятия о функциях и принципах действия этих устройств.

Все знания Хранителей Атуллос намеревался передать своему сыну, чтобы древние науки, столь ревностно сберегавшиеся избранными, могли со временем снова стать достоянием всего человечества. Но Торквейну было только четыре года, когда исчез его отец, и он успел обучиться лишь алфавиту и простым арифметическим действиям. Без дальнейшего отцовского руководства ему было мало пользы от этих рудиментарных знаний. Так что, даже будучи одаренным и не по годам развитым ребенком, Торквейн не мог самостоятельно продолжить обучение, начатое Атуллосом.

Но все то время, пока мальчик рос и мужал в компании своих простецких сверстников, в его душе продолжала тлеть искра какого-то неутоленного стремления и наследственной тяги к познанию, что всегда выделяло его среди остальных.

Он сохранил больше воспоминаний об отце, чем это обычно бывает с детьми, теряющими родителей в столь раннем возрасте. Со слов окружающих он знал, что Атуллос был одним из Хранителей, которым в их племени приписывали почти божественные силы и способности. Считалось, что Хранители изгнали Атуллоса, не одобряя его стремления развивать и просвещать людей холмов. И постепенно созревающий разум Торквейна усваивал благородные цели отца, стремившегося вернуть научное знание в этот окутанный тьмой невежества мир.

В целом Торквейн вел бесхитростный образ жизни: охотился на зайцев, кабанов и оленей, лазал по горным склонам и отвесным скалам. Успешно овладевая дикарскими навыками, он закалялся и обретал уверенность в себе. Внешне он мало отличался от людей своего племени – разве что более светлой кожей и правильными чертами лица, да еще мечтательным выражением, порой туманившим его обычно ясный взгляд. Незадолго до совершеннолетия он уже верховодил всеми юнцами племени, пользуясь особым уважением благодаря покойному родителю, которого в деревне продолжали почитать как своего рода бога-покровителя.

Периодически Торквейн посещал глубокую сухую пещеру, служившую Атуллосу мастерской. Здесь хранились отцовские инструменты, недостроенные машины, химикаты, книги и рукописи. Торквейн осматривал их с большим вниманием, все чаще и глубже впадая в задумчивость. Он тщетно пытался разгадать секреты машин и мучительно, буква за буквой, прочитывал непонятные ему слова в полуистлевших книгах. При этом он чувствовал себя подобно человеку, который долго прозябал во тьме, отчаянно тоскуя по солнцу, и вдруг очутился на пороге какого-то светлого мира; однако доступа к свету у Торквейна не было, и все попытки перешагнуть этот порог лишь повергали его в смятение.

По мере взросления он стал чаще задумываться над загадкой высокой недоступной цитадели, откуда в свое время спустился его отец, чтобы присоединиться к племени. С некоторых, более возвышенных точек в предгорьях были хорошо видны башни обсерватории, угрюмо нависавшие над безлесной вершиной утеса. Товарищи Торквейна, как и их предки, из суеверного страха сторонились этого места, где молнии Хранителей могли вмиг испепелить нарушителя. Уже давным-давно никому не случалось узреть Хранителей или услышать их голоса, некогда громовыми раскатами сотрясавшие горы в порядке угрозы или предупреждения всей округе. Так говорили старожилы, но ни один человек даже помыслить не мог о том, чтобы потревожить их уединение.

Однако Торквейн, зная о своем родстве с Хранителями, очень много о них размышлял. Странное любопытство вновь и вновь притягивало его к холмам у самого подножия утеса. Но оттуда он не мог разглядеть обитателей лаборатории или хоть какое-то движение в ее стенах. Все было тихо и спокойно, и это понемногу ободряло юношу, побуждая его с каждым разом подбираться чуть ближе к внушающей трепет горной крепости.

И вот однажды, используя все свои охотничьи навыки и ступая с предельной осторожностью, дабы не выдать себя хрустом веточки или сухого листа, он двинулся вверх по наименее крутому склону утеса, покрытому густым лесом. Наконец, затаив дыхание, он с тревожным трепетом выглянул из-за ствола кривой сосны, стоявшей на самой границе запретной зоны.

Прямо перед ним, на фоне легких облаков, сурово вздымались ровные стены и квадратные угловые башни цитадели. Окна тускло мерцали, скрывая свои секреты. На фасаде здания имелся арочный проем с распахнутыми воротами, за которыми Торквейн различил пляшущие серебристые струйки фонтанов посреди внутреннего дворика.

Сосновая и еловая молодь уже захватывала ровный расчищенный участок. Отдельные деревца были высотой по плечо, но большинство – лишь по пояс или до колен, в целом не очень затрудняя обзор. А из этой поросли до Торквейна доносилось сердитое гудение, словно там затаился пчелиный рой. Высота звука и местоположение его источника оставались неизменными. Подкравшись ближе, Торквейн обнаружил полосу голой земли шириной в ярд, пролегавшую среди зелени. Очевидно, звук исходил от нее. Спустя мгновение он догадался, что эта полоса обозначала невидимый защитный барьер, а гудела его энергия, готовая отражать или убивать посторонних.

Почти вся земля под стенами лаборатории была занята овощными грядками, дополненными небольшим цветником. Все указывало на тщательный уход и регулярный полив, но никаких садовников в эти минуты здесь не было. Торквейн продолжал всматриваться и вслушиваться, и тут из глубин здания донесся пульсирующий металлический звон, причину которого он не мог даже вообразить, ничего не зная о машинах и механизмах. Застигнутый врасплох этим внезапным шумом, нарастающим и как будто исполненным таинственной угрозы, Торквейн пустился наутек вниз по лесистому склону и впоследствии много дней не осмеливался вернуться.

Но в конце концов любопытство – а также более глубокое чувство, природу и происхождение которого он не понимал и сам, – заставило его вновь посетить это место, несмотря на остаточные суеверные страхи и внутреннее чутье, предупреждавшее об опасности.

Как и в предыдущий раз, он затаился среди старых сосен и наконец впервые увидел кого-то из обитателей здания. В ухоженном цветнике, на расстоянии не более двадцати ярдов от Торквейна, над фиалками и анютиными глазками склонилась девушка.

Торквейну показалось, что перед ним богиня, ибо среди девиц в его деревне не было ни одной и вполовину такой прелестной и грациозной, как это дивное создание. В платье оттенка нежной апрельской зелени, с покрывающим плечи золотистым облаком волос, она как будто озаряла своим сиянием цветы на клумбе.

Поддавшись дотоле неведомым ему чарам, юноша забыл обо всех страхах и показался из своего укрытия. И только когда девушка случайно взглянула в его сторону и, встретившись с ним взглядом, издала негромкий испуганный возглас, Торквейн осознал, что по неосторожности выдал свое присутствие.

Теперь он разрывался между позывом к бегству и сильным, необъяснимым влечением, побуждавшим его остаться. Он понимал, что эта девушка – одна из Хранителей, а Хранители, будучи полубогами, не снисходили до общения с простыми смертными. И все же благодаря своему отцу Торквейн мог претендовать на родство с этими высшими существами. Девушка была такой красивой, а ее глаза, смотревшие поверх цветника, были такими добрыми и кроткими даже при всем изумлении, что он перестал опасаться немедленной – и, вероятно, заслуженной – кары за свою дерзость. Возникла уверенность, что, если он не убежит и попробует завязать разговор, девушка не сразит наглеца ужасной молнией Хранителей.

Подняв руку в знак мирных намерений, он двинулся вперед через хвойную поросль и остановился только перед зловещим гудением незримого барьера. Девушка потрясенно взирала на Торквейна. Ее глаза расширились, а по лицу, сначала заметно побледневшему, разлилась краска, когда она отметила привлекательность юноши и нескрываемый восторг в его взгляде. Казалось, она вот-вот повернется и уйдет в здание. Но потом, как будто преодолев нерешительность, она слегка приблизилась к барьеру.

– Ты должен уйти, – сказала она.

Слова звучали непривычно – они отличались от диалекта, знакомого Торквейну. Но тот вполне уловил смысл, а сама по себе странность произношения показалась ему божественной. Проигнорировав предостережение, он не двинулся с места, как зачарованный.

– Уходи быстрее, – сказала она уже резче. – Никому из варваров не дозволено здесь появляться.

– Но я не варвар, – гордо заявил он. – Я сын Хранителя Атуллоса. Меня зовут Торквейн. Разве мы не можем подружиться?

Девушка явно удивилась и озадачилась. При упоминании имени Атуллоса в ее глазах промелькнула тень. А за этой тенью различалось что-то похожее на страх.

– Нет-нет, – возразила она, – это исключено. Ты не должен приходить сюда снова. Если мой отец узнает…

В этот момент резко усилилось гудение защитного барьера – громкое и злое, подобное миллиону жужжащих ос, – и Торквейн кожей ощутил электрическое покалывание, как бывало при очень сильных грозах. Тотчас же в воздухе засверкали искры и яркие огненные нити, а затем накатила волна нестерпимого жара. Сосенки и елочки перед Торквейном разом пожухли, а некоторые вдруг объялись пламенем.

– Уходи! – услышал он крик девушки, пятясь под натиском энергетического барьера. А она поспешила к лаборатории, то и дело оглядываясь через плечо.

Уже полуослепленный вьющимися огненными нитями, Торквейн успел разглядеть в дверном проеме мужчину, вероятно вышедшего встретить девушку. Тот был стар, седобород и суров лицом – вполне под стать разгневанному божеству.

Безусловно, сей властитель обнаружил присутствие чужака. Стоило еще немного промедлить – и юноше грозила участь опаленных растений. И он, вновь охваченный суеверным ужасом, кинулся в спасительный сумрак древнего леса.

До той поры Торквейну были знакомы лишь бесцельные подростковые чаяния. Он проявлял мало интереса к девушкам-дикаркам из своего племени, хотя иные из них были весьма недурны собой. Разумеется, со временем он бы выбрал одну из них; но сейчас, повидав прекрасную дочь Хранителя, он думал только о ней, и сердце его было охвачено смятением страсти, особенно бурной в подобных случаях, когда самонадеянная дерзость сталкивается с очевидной безнадежностью.

По натуре гордый и замкнутый, он скрывал эту любовь от своих товарищей, которых порядком удивляли его периодические приступы хандры и лени, вдруг сменявшиеся тяжелым трудом или разного рода состязаниями.

Иногда он с утра до вечера просиживал в глубоких раздумьях над машинами и книгами Атуллоса, а в другие дни возглавлял молодых охотников в погоне за каким-нибудь опасным зверем, рискуя своей жизнью как никогда безрассудно. Помимо этого, он часто в одиночку отправлялся в лес, никому не рассказывая о том, где был и что делал.

Эти походы всегда были направлены к лаборатории. Столь пылкого и отважного юношу опасность таких предприятий скорее дополнительно возбуждала, нежели отпугивала. Впрочем, он был достаточно осторожен, чтобы не появляться в поле зрения Хранителей и держаться на почтительной дистанции от гудящего барьера.

Он часто видел девушку во время садовых работ, когда она ухаживала за цветами и пропалывала овощные грядки. Такие минуты подпитывали его отчаянное желание и самые безумные мечты – например, утащить ее силой или захватить всю лабораторию, став там хозяином. Он не без оснований предполагал, что Хранители малочисленны, поскольку до сих пор видел только девушку и старика, вероятно ее отца. Но ему и в голову не приходило, что эти двое были единственными обитателями громадной цитадели.

Руководимый логикой влюбленных, Торквейн полагал, что девушка не испытывает к нему отвращения. Да, она потребовала, чтобы он ушел, и назвала его варваром. Но в то же время ему показалось, что ее не оскорбила его бесцеремонная попытка знакомства. И он был уверен, что сможет добиться ее любви, если только представится случай. А через брак с дочерью Хранителя ему открывался доступ в мир света и знаний, откуда произошел его отец, – в тот мир, о котором сам он так томительно мечтал. И Торквейн без устали строил планы и придумывал способы, как преодолеть силовой барьер или связаться с девушкой, не навлекая на себя гнева Хранителя.

Однажды лунной ночью он попытался вскарабкаться по скалам позади лаборатории, рискованно перебираясь от выступа к выступу. Но от этой затеи пришлось отказаться, когда он достиг нависающей скальной стены, гладкой, как откованная полоса металла.

И однажды настал день, когда Торквейн, в очередной раз поднявшись по лесистому склону к лаборатории, отметил непривычную для этих мест гнетущую тишину. Несколько секунд он пребывал в растерянности, не понимая причины, а затем до него дошло: исчезло гудение защитного барьера.

Участок перед зданием был пуст, а массивные кедровые ворота впервые оказались закрытыми. И никаких звуков или иных признаков присутствия людей.

Поначалу Торквейн заподозрил неладное – инстинкт дикаря предостерегал о возможной ловушке. При своей технической неграмотности разве мог он догадаться, что изношенные генераторы в глубине здания прекратили подачу отражающей энергии? Изумленный и обескураженный, Торквейн прождал несколько часов, надеясь увидеть девушку. Но огород и цветник оставались пустыми, и никто не распахнул створки ворот под насупленным сводом.

Юноша был настороже, продолжая внимательно наблюдать. Послеполуденные тени леса начали удлиняться, вползая на запретную территорию. С ветки сосны над головой Торквейна с резким криком вспорхнула голубая сойка и невредимой пролетела через участок, ранее защищенный от любых живых тварей смертоносным барьером. Любопытная белка прошмыгнула меж деревцами, пересекла полосу силового поля и с торжествующим писком накинулась на посадки бобов и кукурузы. Только теперь – да и то с трудом – Торквейн поверил, что преграда исчезла, но все равно осторожность взяла верх, и он предпочел отступить.

– Варя, нам не удастся починить генераторы, – сообщил пожилой Фабар своей дочери. – Эта работа мне не под силу, и тебе тоже. Кроме того, нужны металлы, которые мы не можем добыть в самородном виде или воссоздать в слабеющих атомных преобразователях. Рано или поздно дикари узнают, что силового поля больше нет. Тогда они нападут на лабораторию и обнаружат, что им противостоят лишь старик и девушка. Конец близок, хотя мне в любом случае осталось жить недолго. Эх, если бы мне помогал работать и защищать лабораторию какой-нибудь молодой человек – какой-нибудь толковый и грамотный парень, которому я мог бы доверить заботу о тебе и о нашем научном наследии! Но я, увы, последний из Хранителей – и уже скоро накрывшая человечество тьма станет полной и древние знания забудутся окончательно.

– А тот юноша, который назвался сыном Атуллоса? – робко спросила Варя. – Я уверена, что он сообразителен и быстро всему научится, если ты пустишь его в лабораторию.

– Ни за что! – вскричал Фабар, и его обычно дрожащий голос зазвучал сильнее и глубже, питаемый давним гневом. – Это всего лишь дикарь, как и остальное человечество. Скажу больше: я скорее соглашусь общаться с хищным зверем, чем с отпрыском лживого Атуллоса – того самого Атуллоса, которого я изгнал отсюда из-за его порочной страсти к твоей матери. Можно подумать, ты влюбилась в этого лесного волчонка. Чтоб я больше о нем не слышал!

Он с подозрением взглянул на дочь, и в его запавших глазах сверкнул злобный огонь неутолимой вражды и ненависти к Атуллосу. Затем, отвернувшись, старик протянул паралитически дрожащие пальцы к пробиркам и ретортам, с которыми имел обыкновение возиться, убивая время бесполезными экспериментами.

Когда Торквейн вернулся на следующий день, его догадка подтвердилась: защитный барьер исчез. Теперь юноша запросто мог подойти к зданию, не опасаясь сгореть дотла при первом же шаге. И он смело двинулся через огород по тропинке к закрытым воротам. Задержавшись перед окнами, он положил на землю лук и стрелы, дабы показать свое миролюбие.

Но когда он приблизился к воротам, на одной из угловых башен появился мужчина и направил вниз длинную металлическую трубку, закрепленную на вращающейся опоре. Тот самый старик, которого Торквейн уже видел. Из горловины трубки начали одна за другой стремительно вырываться короткие стрелы беззвучного пламени. Они заплясали вокруг юноши, дочерна обжигая грядки и клумбы, но Фабар не мог точно направить свое оружие – подводили трясущиеся руки и стариковское зрение, – и ни одна из огненных стрел не попала в цель. Торквейн поспешил отступить, заключив, что его попытки завязать отношения по-прежнему неугодны Хранителям.

Войдя под своды леса, он на мгновение опешил при виде человеческой фигуры, которая тотчас украдкой нырнула в тень. Впервые Торквейн встретил кого-то в этих издревле запретных местах. Он заметил человека лишь мельком, но сразу понял, что это чужак. У того не было никакой одежды, кроме волчьей шкуры, а из оружия – только примитивное копье с кремневым наконечником. Зверские черты лица с явными признаками вырождения, как и полоски красной и желтой глины на лбу, указывали на его принадлежность к тому самому предельно одичавшему племени, которое подозревали в убийстве отца Торквейна.

Окликнув чужака, юноша не получил никакого ответа, кроме треска ветвей и топота бегущих ног. Торквейн послал стрелу беглецу вслед, но тот затерялся среди древесных стволов раньше, чем вторая стрела легла на тетиву. Чувствуя, что этот визит не сулит ничего хорошего как Хранителям, так и его собственному племени, Торквейн погнался за чужаком по легко различимым следам, но настигнуть его не смог.

Огорченный и встревоженный, он вернулся в деревню. Впоследствии долгими дневными – а порой и ночными – часами он следил за окрестностями лаборатории и неоднократно замечал того самого чужака вместе с другими дикарями, явно его сородичами. Они были на редкость скрытными и всякий раз ухитрялись избежать встречи лицом к лицу даже с таким умелым следопытом, как Торквейн. Не было сомнений в том, что их прежде всего интересует лаборатория, поскольку они всегда попадались ему на глаза именно в тех краях. С каждым днем их становилось больше, и вскоре Торквейн пришел к выводу, что они готовятся напасть на здание. Отныне его муки несчастной любви усугублялись тревогой за безопасность любимой.

Эти чувства, а также свои одиночные походы и наблюдения он до поры держал в секрете от соплеменников. Но теперь он собрал молодых воинов и подростков, признававших его своим вожаком, и рассказал обо всем, что пережил и увидел за последнее время. Некоторые, узнав об отключении гибельного барьера, потребовали немедленно атаковать цитадель, обещая Торквейну свою помощь в пленении девушки. Однако Торквейн покачал головой со словами:

– Такое злодейство не пристало сыну Атуллоса. Я никогда не возьму женщину против ее воли. Лучше помогите мне защитить немногих и ныне слабых Хранителей от чужаков, которые хотят захватить их дом.

Товарищам Торквейна идея сразиться с пришлыми налетчиками понравилась ничуть не меньше, чем идея устроить налет самим. Ведь эти чужаки считались заклятыми врагами их племени, да и убийство Атуллоса не было забыто. Когда новость о том, что пришельцы рыщут вблизи лаборатории, стала общеизвестной, многие взрослые воины племени вызвались помочь Торквейну; и вскоре юноша обнаружил себя во главе небольшой армии.

Были отправлены разведчики, дабы следить за всеми перемещениями врагов, которые с прибытием каждодневных подкреплений становились все наглее. В полночь разведчики донесли, что пришельцы скапливаются на лесистом склоне неподалеку от лаборатории. Сосчитать их в густых зарослях было невозможно. Зато удалось разглядеть, как одна группа обрубает каменными топорами ветки упавшей сосны. Стало ясно, что атака начнется в ближайшее время, а сосновый ствол применят в качестве тарана, чтобы разбить ворота.

Торквейн немедля собрал свой отряд – около сотни мужчин и юношей. На вооружении у них были медные ножи и копья, луки из хорошо просушенного дуба или кизила, а также полные колчаны стрел с медными наконечниками. Торквейн, помимо лука и ножа, очень осторожно нес закрытый глиняный сосуд с серым порошком, взятым из мастерской Атуллоса. Несколько лет назад, еще в детстве, склонность к опрометчивым экспериментам побудила Торквейна бросить щепотку этого порошка на раскаленные угли, отчего случился пугающе громкий взрыв. В дальнейшем, сознавая свое полное невежество в таких вещах, он уже остерегался экспериментировать с химическими препаратами, которые некогда изготовил и сохранил его отец. Но сейчас, вспомнив о свойствах порошка, юноша решил найти ему полезное применение в бою с пришельцами.

Продвигаясь со всей возможной скоростью, маленькая армия через час достигла вершины утеса, где под звездным небом темнел корпус лаборатории. На пути вверх по склону им не встретилось ни одного чужака, хотя ранее этой ночью их здесь было полно, и Торквейн начал опасаться, что они уже атаковали и захватили здание. Но когда отряд вышел из леса, оказалось, что нападение еще только начинается. Весь открытый участок кишел безмолвно крадущимися, смутно различимыми фигурами, которые единой волной накатывали на тихий неосвещенный дом. Как будто армия теней осаждала призрачную крепость. И вдруг эту жуткую тишину разорвал грохот тяжелого удара, а вслед за ним – свирепый вой дикарей.

Торквейн и его воины, устремившись вперед, заметили, как самая сердцевина темной орды слегка попятилась от кедровых ворот. Стало быть, таран не сокрушил их с первого удара и теперь отводился для второй попытки.

Возглавляя атаку отряда, Торквейн на бегу зажег от смолистой сосновой ветки фитиль, скрученный из сухих растительных волокон и вставленный в глиняный сосуд. К тому моменту, когда Торквейн оказался на расстоянии броска, фитиль уже почти догорел. Раздался новый удар, еще мощнее, сопровождавшийся дикими торжествующими воплями. Видимо, таран пробил ворота. А еще через миг запущенный изо всех сил сосуд взорвался с яркой вспышкой, озарив сцену битвы и оглушив всех вокруг, как раскат грома в горах. Торквейн изначально рассчитывал на сногсшибательный эффект, но никак не мог ожидать, что взрывная волна собьет с ног и швырнет на землю его самого. А его соратники застыли в ужасе, подумав, что это был удар молнии, пущенной каким-то невидимым Хранителем.

Видимо, та же мысль еще сильнее потрясла сознание врагов, ибо те панически пустились врассыпную. Некоторые были в темноте заколоты людьми Торквейна, а остальные с истошными воплями рассеялись среди сосен.

Так, впервые с наступления темной эры, в боевых действиях был снова применен порох.

Поднявшись на ноги, Торквейн обнаружил, что короткая стычка уже закончилась. Он осторожно пошел вперед и наткнулся на изувеченные трупы нескольких чужаков, валявшиеся на грядках вокруг выбитой взрывом глубокой воронки. Похоже, все прочие либо сбежали, либо полегли от рук его воинов.

Казалось крайне маловероятным, что сбежавшие вернутся и снова пойдут в атаку. Тем не менее весь остаток ночи отряд провел на страже вокруг здания. Дабы его обитатели не приняли их за врагов, Торквейн неоднократно подходил к разнесенным тараном воротам и громким голосом сообщал, что они пришли с миром. Он надеялся на какой-нибудь ответный знак девушки, но из внутреннего дворика не доносилось ничего, кроме призрачного плеска фонтанов. Все окна оставались темными, и над зданием повисла мертвая тишина.

Как только начало светать, Торквейн с двумя воинами решился проникнуть во дворик. В дальнем углу они обнаружили открытый дверной проем, ведущий в длинный пустой коридор с тусклым, таинственно-синим освещением от всего лишь одной круглой лампы. Пока они шли по коридору, Торквейн несколько раз крикнул, но ответом ему было только гулкое эхо. Тревожно гадая, не кроется ли за этим молчанием коварная ловушка, они достигли конца коридора и остановились на пороге обширного зала.

Все пространство здесь было заполнено неведомыми им хитроумными машинами. Высоченные генераторы едва не упирались в прозрачную крышу; и повсюду – на каменных столах, на деревянных скамьях и полках – размещались вместительные емкости странных форм, а также пузырьки и мензурки с бесцветными или по-разному окрашенными жидкостями. По углам громоздились, поблескивая деталями, безмолвные двигатели. Сотни всевозможных приборов, о назначении коих юные варвары могли только гадать, были разбросаны по мощеному полу и грудами свалены вдоль стен.

И посреди всего этого беспорядка, за одним из уставленных склянками столов, в кресле из кедрового дерева сидел старик. Уныло-серый свет пасмурного утра, смешиваясь со светом синих ламп, подчеркивал резкие черты его изможденного лица. Рядом с ним, в страхе глядя на вторгшихся дикарей, стояла девушка.

– Мы пришли как друзья! – воскликнул Торквейн, бросая на пол свой лук.

Старый Хранитель устремил на него гневный, полубезумный взгляд и сделал попытку встать с кресла, но тут же сполз обратно, словно истощив этим остаток своих сил. Он что-то тихо пробормотал и вялыми пальцами подал знак девушке, которая взяла со стола стакан, наполненный прозрачной, как чистая вода, жидкостью, и прижала его край к губам старика. Тот выпил часть жидкости, после чего конвульсивно содрогнулся и осел в кресле. Его голова склонилась на грудь, а тело обмякло и как будто съежилось под одеждой.

На мгновение девушка – с бледным лицом и расширенными глазами – вновь повернулась к Торквейну. Казалось, она колеблется. Но затем, быстро допив остатки жидкости из того же стакана, она рухнула на пол, словно опрокинутая статуя.

В полной растерянности Торквейн и его спутники медленно вошли в зал. Опасливо косясь на загадочные механизмы вокруг, они осмотрели упавшую девушку и старика в кресле. Сразу же выяснилось, что оба мертвы, и только теперь воины поняли, что прозрачная жидкость была не чем иным, как ядом, несравнимым по быстродействию со всеми известными им отравами, – ядом, составлявшим частицу утраченной науки Хранителей.

Торквейн вглядывался в застывшее, бесстрастное лицо Вари, испытывая сложную смесь скорби и недоумения. Все вышло совсем не так, как ему представлялось, когда в мечтах он проникал в дотоле неприступную цитадель и покорял сердце дочери Хранителя.

Увы, он навсегда утратил шанс вернуть людям таинственные знания Хранителей, разобраться в их технологиях и понять то, что было написано в старых книгах. Ему не дано было завершить прометеевы труды Атуллоса и посредством науки заново осветить темный мир. А ведь он бы мог – с помощью Вари, если бы она стала его возлюбленной и наставницей. Но теперь человечеству предстояло пройти через много веков и сменяющихся эпох, прежде чем в ночи варварства опять забрезжит свет. И уже кто-то другой – но не Торквейн и не его сыновья – сумеет возжечь этот свет древнего знания.

И все же – хотя сейчас он этого не осознавал, поглощенный горем и тоской, – в мире по-прежнему оставались другие ценности: свежие и сладкие губы простой девушки с холмов, которая подарит ему потомство; дикая вольность человеческой жизни в борьбе на равных с природой, законы коей надо честно соблюдать; солнце и звезды, не замутненные фабричными дымами, и чистый воздух, свободный от смрада бурлящих мегаполисов.