– Ах, Атле, – вздохнул Маал-Двеб, – надо мной тяготеет ужасное проклятие всемогущества. На всем Циккарфе и пяти планетах тройных солнц никто и ничто не может оспаривать мое владычество. Это навевает на меня нестерпимую скуку.

Девичьи глаза Атле, как обычно, взирали на него удивленно, что, однако, объяснялось вовсе не странным заявлением чародея. Атле была последней, пятьдесят первой женщиной, которую Маал-Двеб обратил в статую, дабы уберечь от неумолимого времени, безжалостно, точно жадный червь-древоточец, разрушающего хрупкую и недолговечную женскую красоту. С тех пор как, движимый похвальным желанием избегать однообразия, волшебник решил никогда больше не прибегать к этому колдовству, он лелеял Атле с той особой любовью, какую художник питает к своему последнему шедевру. Он водрузил ее в покоях для размышлений на небольшой постамент рядом с креслом из слоновой кости и нередко обращался к ней с вопросами или монологами. То обстоятельство, что она никогда ему не отвечала и даже не слышала его слов, было в его глазах ее выдающимся и несомненным достоинством.

– Есть лишь одно средство против моей скуки, – продолжал он. – Нужно отказаться, хотя бы на время, от той слишком очевидной силы, которая всему виной. Поэтому я, Маал-Двеб, повелитель шести миров и их лун, тайно отправлюсь в путешествие, совершенно один, и не стану брать с собой ничего, кроме того, чем может владеть любой начинающий колдун. Быть может, таким образом я сумею вернуть утраченное очарование неопределенности будущего и давно забытое волшебство грозящей опасности. Я переживу приключения, которых не смогу предвидеть, и грядущее будет подернуто восхитительной дымкой таинственности. Осталось только решить, куда я направлюсь.

Маал-Двеб поднялся с украшенного затейливой резьбой кресла и, отмахнувшись от четверки железных роботов, имевших сходство с вооруженными людьми, которая бросилась было за ним следом, двинулся по залам своего дворца, где расписанные пурпуром и киноварью гобелены в красках изображали грозные предания о его могуществе. Створки дверей черного дерева бесшумно распахнулись, подчиняясь пронзительной команде, и Маал-Двеб очутился в зале, где у него был планетарий.

Стены, пол и своды здесь были из темного кристалла, в котором мерцали и переливались бесчисленные огоньки, создававшие иллюзию бескрайней вселенной со всеми ее звездами. В воздухе, без цепей и вообще любой видимой опоры, плавали шары разной величины, представлявшие три солнца, шесть планет и тринадцать лун системы, управляемой Маал-Двебом. Миниатюрные солнца, янтарное, изумрудное и карминовое, заливали свои замысловато вращающиеся миры ярким светом, воспроизводя условия реальной солнечной системы, а крошечные спутники кружили по орбитам, сохраняя соответствующее положение относительно своих планет.

Колдун прошел вперед, точно ступая по бездонной пропасти ночи, над звездами и галактиками. Парившие в воздухе словно сами по себе миры висели на высоте его плеч. Не обращая внимания на шары, соответствовавшие Морноту, Циккарфу, Улассе, Ноуфу и Рхулу, он подошел к Вотальпу, самому отдаленному, достигшему афелия и расположенному в дальнем конце комнаты.

Вотальп, большая безлунная планета, успела еле заметно повернуться, пока чародей ее рассматривал. В одном полушарии солнце из кармина полностью затмевало янтарную сферу, но вопреки этому и несмотря на то, что расстояние от Вотальпа до солнечной триады было самым большим, планета была довольно ярко освещена. Вотальп походил на огромный дымчатый опал, испещренный пятнами странных оттенков; пятна эти были микроскопическими океанами, островами, горами, лесами и пустынями. Чародей всматривался в игрушечную планетку, будто в магический кристалл, и у него на глазах картина росла и углублялась. Фантастические пейзажи на мгновение становились объемными и выпуклыми, как в калейдоскопе, обретая четкость и перспективу реальных ландшафтов, а затем вновь таяли в расплывчатой радужной дымке. Маал-Двеб, подглядывая за планетой, точно небесный шпион, наблюдал мелькание бьющей ключом разнообразной жизни, невероятные сцены и чудовищные события.

Но, казалось, ни одно из этих необычайных происшествий и экзотических чудес не развлекало и не забавляло его. Перед его глазами одна картина сменяла другую, появляясь и исчезая по воле волшебника, как будто он перелистывал читаную-перечитаную книгу. Схватки гигантских перепончатокрылых вивернов, брачные игры чудовищных полурастений-полуживотных, диковинные водоросли, заполнявшие один океан живой шевелящейся массой, поразительные порождения полярных ледников – все это не зажгло ни искорки интереса в его потухших глазах цвета темного изумруда.

Наконец на том континенте, где безлунная ночь еще только сменялась двойным рассветом, Маал-Двеб заметил одно происшествие, которое завладело его вниманием. Теперь он принялся рассчитывать точную широту и долготу.

– Вот, – сказал он себе, – где складывается небезынтересная ситуация. Пожалуй, происходящее достаточно необычно и любопытно, чтобы мое вмешательство было оправданным. Наведаюсь-ка я на Вотальп.

Он оставил планетарий и приступил к нехитрым приготовлениям. Сменив алую мантию владыки мира, подбитую соболем, на грубый домотканый плащ и сняв все амулеты и обереги, за исключением двух талисманов, которыми обзавелся еще в пору ученичества, колдун вышел в сад, окружавший его затерянный в горах дворец. Никаких распоряжений своим многочисленным слугам он оставлять не стал, ибо слуги эти были роботами из железа и латуни и он знал, что они безо всяких приказов будут исправно выполнять свои обязанности до тех пор, пока он не вернется.

Преодолев хитроумный лабиринт, выход из которого мог отыскать лишь он один, чародей подошел к краю отвесного обрыва, откуда похожие на питонов мясистые лианы свешивались в бездну, а металлические пальмы грозили смертоносными саблевидными листьями бескрайним горизонтам планеты Циккарф. Города и империи, покорные его магической власти, простирались перед ним, но, едва удостоив их равнодушным взглядом, он зашагал по дорожке из черного мрамора вдоль самого края обрыва. Вскоре он добрался до узкого мыса, над которым постоянно клубилось густое бесцветное облако, заслоняя вид на земли, лежавшие под ним.

Тайна этого облака, открывавшего проход в другие измерения и самые укромные уголки вселенной, известна была одному лишь Маал-Двебу. На этом мысе он соорудил серебряный подъемный мост и, перекидывая его на облако, мог попасть в любое место на Циккарфе или даже пересечь безвоздушное пространство между планетами.

Произведя кое-какие крайне замысловатые расчеты, он переместил легкий мостик так, чтобы другой конец опустился в то самое место на Вотальпе, которое планировалось посетить. Затем, убедившись, что расчеты и настройки безупречны, чародей прошествовал по серебряному мосту в сумрачный хаос облака. Погружаясь в непроницаемый серый мрак, он почувствовал, как все его тело словно растягивается над необъятной бездной, а руки и ноги изгибаются под немыслимыми углами. Любой неверный шаг мог забросить Маал-Двеба в такие закоулки вселенной, откуда его не смогло бы вернуть даже самое изощренное колдовство, но он частенько бродил этими тайными тропами и не потерял равновесия. Переход, казалось, занял целое столетие, но наконец колдун вынырнул из облака и спустился с мостика.

Глазам его предстало зрелище, которое и привлекло его внимание к Вотальпу. Перед ним во всем неописуемом разнообразии растительности раскинулась субтропическая долина, ровная и открытая на переднем плане, но постепенно уходившая вверх и ощерившаяся вдали, у скал и ущелий мрачных гор, зубами из кроваво-красного камня. Рассвет еще только занимался, но янтарное солнце, медленно высвобождаясь из плена карминового светила, уже понемногу заливало ночную долину странным медно-рыжим светом. Изумрудное солнце все еще скрывалось за горизонтом.

Выход из межпланетного тоннеля пришелся на поросший мхом бугор, за которым теперь клубилось бесцветное облако, точно такое же, как у потайного мыса на Циккарфе. Маал-Двеб ступил на холмик, нимало не заботясь о мосте. До возвращения странствующего волшебника мост пребудет там, где его оставили. Если же за время отсутствия Маал-Двеба какое-нибудь создание с Вотальпа дерзнет пересечь бездну и вторгнуться в его горную цитадель, наглеца будет ждать ужасная гибель в западнях и закоулках лабиринта или от рук верных железных слуг во дворце.

Спустившись с холма в долину, волшебник услышал жуткое заунывное пение, словно сирены оплакивали какое-то непоправимое горе. Пела группа необычных существ, наполовину женщин, наполовину цветов, росших в низине у сонной пурпурной реки. Маал-Двеб насчитал несколько десятков этих прелестных чудовищ, чьи жемчужно-розовые женственные тела распростерлись на алых бархатных ложах трепещущих лепестков, к которым они крепились. Лепестки эти держались на толстых, напоминающих матрасы, листьях и массивных коротких стеблях с цепкими корнями. Цветы росли неровными кругами, густо теснясь в центре и зияя прорехами в своих рядах по краям.

Маал-Двеб приблизился к женщинам-цветам с некоторой опаской, поскольку знал, что они вампирши. Руки их плавно переходили в щупальца, длинные и бледные, как слоновая кость, стремительнее и гибче змеи в броске; этими щупальцами они обыкновенно опутывали опрометчивых путников, привлеченных их колдовским пением. Конечно, хорошо зная неумолимые законы природы, Маал-Двеб в своей мудрости не порицал такой вампиризм, но при этом отнюдь не жаждал оказаться его жертвой.

Он обогнул эту диковинную клумбу, держась от нее на почтительном расстоянии, скрытый от взглядов женщин-цветов огромными валунами, на которых пышно разрослись высокие желтые и красные лишайники. Вскоре он приблизился к разбросанному в беспорядке внешнему ряду цветов, расположенному чуть выше по течению реки от того холма, где он сошел с моста. И тут глазам его предстала картина, подтверждавшая то, что он увидел в искусственном мирке своего планетария: дерн был разворочен в том месте, где пять цветков, росших поодаль от других, были с корнем выдраны из земли и куда-то унесены. В своем видении колдун стал свидетелем похищения пятого цветка и сейчас понял, что подруги оплакивают ее.

Внезапно, точно женщины-цветы разом забыли свое горе, причитания их переросли в громкое, мелодичное и сладострастное пение Лорелеи. Так волшебнику стало ясно, что его присутствие раскрыто. Хотя и привычный к разного рода колдовским чарам, он обнаружил, что вовсе не остался равнодушен к манящему хору опасных голосов. Вопреки собственным намерениям, словно забыв об опасности, он выглянул из-за поросших лишайником спасительных валунов. Коварно и незаметно песня зажгла в его крови огонь странного возбуждения и ударила в голову, точно хмельное вино. Шаг за шагом, постепенно теряя осторожность, чему он сам впоследствии не мог дать внятного объяснения, колдун приблизился к сладкоголосым цветам.

Теперь, остановившись на некотором расстоянии, которое он в своем колдовском опьянении счел безопасным, Маал-Двеб отчетливо различал получеловеческие черты вампирш, склонявшихся к нему в причудливых зазывных позах. Эти экзотические раскосые глаза, похожие на смертоносные продолговатые опалы чистейшей воды, змеящиеся локоны бронзово-зеленых волос, губительный яркий кармин губ, плотоядно шевелившихся даже во время пения, внезапно пробудили в нем ощущение угрозы. Слишком поздно он попытался воспротивиться искусно наведенным чарам. Распрямившись движением мгновенным, как солнечный луч, длинное бледное щупальце одной из чаровниц обвилось вокруг него, и колдун, несмотря на тщетные попытки отбиваться, в мгновение ока очутился на ее ложе.

Сестры ее немедленно прекратили пение и разразились ликующими вскриками, шипящими и пронзительными. Те, что располагались по соседству от поимщицы, в предвкушении залопотали, надеясь, видимо, что та поделится с ними добычей.

Маал-Двеб, однако, смог теперь пустить в ход свои колдовские способности. Не выказывая ни страха, ни беспокойства, он пристально разглядывал прелестное чудовище, которое затянуло его на край своего бархатного ложа и теперь ласкало плотоядным взглядом.

Применив элементарные основы ясновидения, он получил кое-какие сведения относительно пленившего его создания. Узнав ее истинное, тайное имя, которым назывались и ее сестры, он произнес его вслух твердым, но нежным тоном и, таким образом при помощи первичных законов магии получив власть над своей захватчицей и над всем ее племенем, в мгновение ока освободился от пут. Женщина-цветок, в чьих странных глазах промелькнули страх и изумление, отшатнулась от него, точно испуганная ламия, но Маал-Двеб принялся успокаивать и утешать ее на полубессвязном языке этого племени. Вскоре он завоевал расположение всех остальных сестер. Эти простые и наивные существа мгновенно позабыли свои кровожадные намерения и свое изумленное замешательство и, казалось, приняли чародея так же, как принимали три солнца и погодные условия планеты Вотальп.

Разговорившись с ними, волшебник убедился в правильности сведений, которые получил, разглядывая крошечный шарик в своем планетарии. Поскольку по природе своей женщины-цветы были ближе скорее к растениям и животным, нежели к людям, их мысли и эмоции были мимолетными, но потеря одной за другой пяти сестер, по одной каждое утро, наполнила их горем и ужасом, которые они были не в состоянии забыть. Похищенные цветы куда-то унесли. Похитителями были громадные рептилии с крыльями, как у птеродактилей, которые приходили из не так давно построенной цитадели в горах на дальнем краю долины. Эти существа, именуемые испазарами, которых насчитывалось семеро, стали грозными колдунами и развили свой разум вкупе с многочисленными эзотерическими способностями до высот, недоступных их сородичам. Сохранив холодную и гибельно загадочную природу рептилий, они превратились в знатоков нечеловеческих наук. Но Маал-Двеб до настоящего времени не обращал на них внимания и не считал нужным мешать их развитию.

Теперь же, повинуясь своей прихоти, в поисках приключений он решил помериться с испазарами силой, не используя никаких колдовских средств, кроме своего разума и воли, своих познаний и ясновидения, а также двух простых талисманов, которые были при нем.

– Будьте спокойны, – заверил он бедняжек, – я накажу этих негодяев по заслугам.

При этих словах женщины-цветы оглушительно загомонили все разом, пересказывая истории о крепости испазаров, принесенные людьми-птицами из долины. Стены цитадели отвесно возвышались на скрытой от всех глаз горной вершине, куда не ступала нога человека; в ней не было ни дверей, ни окон, за исключением отверстий в самых верхних бастионах, через которые крылатые рептилии проникали внутрь и наружу. Женщины-цветы поведали Маал-Двебу и другие истории, свидетельствовавшие о свирепости и жестокости испазаров…

Со снисходительной улыбкой выслушав этот полудетский лепет, Маал-Двеб переключил их внимание на другие темы и принялся рассказывать им о многочисленных поразительных чудесах и удивительных происшествиях в далеких мирах, а тем временем оттачивал свой план, как пробраться в логово колдовских рептилий.

За этой болтовней он и не заметил, как пролетел день и три солнца одно за другим скрылись за краем долины. Стало смеркаться, женщины-цветы уже рассеянно клевали носом и позевывали в сгущающихся сумерках, и Маал-Двеб приступил к некоторым приготовлениям, которые составляли существенную часть его плана.

Воспользовавшись даром ясновидения, он определил, которой из женщин-цветов суждено на следующее утро стать жертвой рептилий. Так случилось, что ею оказалась та самая, что пыталась его пленить. Как и остальные, сейчас она готовилась укладываться на ночь на свое пышное ложе из лепестков. Поведав ей часть своего плана, Маал-Двеб пустил в ход один из амулетов и уменьшился до размеров лилипута. В таком виде он с помощью своей сонной сирены спрятался в потайном местечке между лепестками и, надежно укрытый, как пчела в розовом бутоне, спокойно проспал всю короткую безлунную ночь.

Разбудил его рассвет, проникший в его убежище словно сквозь прозрачные пурпурно-рубиновые занавеси. Волшебник слышал, как сонно перешептываются женщины-цветы, раскрывая лепестки навстречу первым солнечным лучам. Их мирное бормотание, однако, вскоре сменилось криками беспокойства и страха, которые перекрывал резонирующий грохот, похожий на хлопанье драконьих крыльев. Маал-Двеб выглянул из своего укрытия и в отблеске двойного рассвета увидел снижающихся испазаров, чьи перепончатые крылья заслонили солнечный свет и погрузили долину во тьму. Они подлетели ближе, и колдун разглядел их холодные алые глаза под чешуйчатыми лбами, длинные извилистые тела, ящеричьи лапы с цепкими когтями и услышал низкое, внятное шипение их голосов. Потом лепестки над ним наглухо сомкнулись, сжимаясь и дрожа, словно пытались защитить хозяйку от отвратительных пикирующих чудовищ. Вокруг царил ужас, сумбур, суматоха; но судя по тому, что видел чародей, наблюдая за предыдущим похищением, двое испазаров змеиными хвостами обвили толстый стебель цветка и тянули его из земли, как колдун человеческого племени мог бы тащить корень мандрагоры.

Маал-Двеб чувствовал предсмертную агонию выдранного с корнем цветка и слышал горестные вопли ее сестер. Потом все заглушило дробное хлопанье крыльев, и накатило головокружительное ощущение подъема в воздух и полета.

Все это время Маал-Двеб сохранял исключительное присутствие духа и ничем себя не выдал. Спустя много томительных минут бешеный полет замедлился, и колдун понял, что рептилии приближаются к своей цитадели. Еще мгновение спустя красноватая полумгла сомкнутых лепестков потемнела и стала пурпурной – они покинули солнечный свет и влетели во тьму. Грохот крыльев внезапно стих; еще живой цветок с высоты сбросили на какую-то твердую поверхность, и сила удара чуть было не выкинула Маал-Двеба из его укрытия. Слабо постанывая и бессильно содрогаясь, женщина-цветок лежала там, где ее бросили похитители. Кудесник слышал шипящие голоса колдовских рептилий и неприятный пронзительный скрежет хвостов по каменному полу, сопровождавший их уход.

Шепча слова утешения умирающему цветку, он почувствовал, как лепестки, скрывающие его, обмякли. Очень осторожно он выбрался наружу и очутился в бескрайнем зале с нависшими сводами и окнами, похожими на выходы из глубокой пещеры. Зал выглядел как лаборатория алхимиков, обитель чуждого колдовства и хранилище омерзительных зелий. Повсюду в полумраке виднелись чаны, пробирки, жаровни, перегонные кубы и реторты, совсем не похожие на человеческие и казавшиеся лилипутским глазам Маал-Двеба неестественно массивными и огромными. Неподалеку дымился, точно кратер пробуждающегося вулкана, исполинский котел из черного металла, чьи закругленные стенки вздымались много выше головы волшебника. Он не видел ни одного испазара, но, зная, что крылатые твари в любой момент могут вернуться, поторопился подготовиться к борьбе с ними, в первый раз за многие годы испытывая возбуждение от надвигающейся опасности и предвкушения битвы.

При помощи своего второго амулета он вернул себе нормальный размер. Комната, хотя все еще просторная, больше не казалась колдуну залом великанов, а котел уменьшился и теперь доставал ему всего лишь до плеча. Заглянув внутрь, Маал-Двеб увидел, что внутри булькает дьявольская смесь, в которой, кроме всего прочего, варились мелко искромсанные части похищенных женщин-цветов, желчь химер и амбра левиафанов. Подогреваемое незримыми огнями, содержимое котла бурно кипело и пенилось шапкой черных как смоль пузырей, испуская тошнотворный пар.

Проницательным оком опытного мастера алхимии Маал-Двеб некоторое время обозревал содержимое котла и наконец смог определить, для каких целей предназначалось зелье. Заключение, к которому он пришел, несколько его ошеломило и невольно укрепило его уважение к могуществу и способностям колдовских рептилий. Он понял, что приостановить их развитие и впрямь было бы исключительно благоразумным шагом.

После непродолжительных раздумий он пришел к выводу, что, в соответствии с химическими законами, добавка некоторых несложных компонентов в адское зелье приведет к такому результату, какого испазары не только не желали, но и совсем не предвидели. На высоких столах, расставленных вдоль стен лаборатории, в изобилии громоздились кувшины, флаконы и пузырьки, содержавшие хитрые снадобья и сильнодействующие вещества, отчасти добытые в самых тайных природных царствах. Не обращая внимания на лунную пыль, угли из звездного огня, желе из мозгов горгон, ихор саламандр, споры смертоносных грибов, спинной мозг сфинксов и другие столь же диковинные и вредоносные вещества, волшебник разыскал нужные ему эссенции. Влить их в кипящий котел было минутным делом, и, закончив, он стал хладнокровно ждать возвращения рептилий.

Женщина-цветок тем временем перестала стонать и содрогаться в конвульсиях. Маал-Двеб понял, что она умерла, ибо существа подобного рода, столь варварски вырванные из родной земли, не могли выжить. Она поникла на своем ложе из лепестков, что окутывали ее темно-красным саваном. Маал-Двеб бросил на нее короткий взгляд, в котором читалось сочувствие, но тут раздались голоса семи испазаров, вернувшихся в лабораторию.

Они приблизились к колдуну, двигаясь прямо, подобно людям, на своих коротких ящеричьих лапах и сложив на спинах темные рубчатые крылья, а их глаза светились во мраке лаборатории красным огнем. Двое были вооружены длинными зазубренными клинками, а остальные несли огромные алмазные пестики, намереваясь, вне всякого сомнения, растолочь ими останки вампирского цветка.

При виде кудесника они изумились и рассердились. Шеи и тела их начали раздуваться, как клобуки кобр, и все семеро громко, устрашающе зашипели, что напоминало свист струи пара. Вид их ужаснул бы любого обычного человека, но Маал-Двеб невозмутимо смотрел им в глаза, ровным тихим голосом повторяя вслух заклинание верховной защитной силы. Испазары бросились к нему. Одни зазмеились по полу, другие, отчаянно хлопая крыльями, взвились в воздух, чтобы атаковать сверху. Но все они тщетно бились о невидимую защитную сферу, которую Маал-Двеб создал вокруг себя магическим заклинанием. Странно было видеть, как рептилии кровожадно царапают пустой воздух и тщетно размахивают своим оружием, которое отскакивало, звеня, точно от медной стены.

Тогда, убедившись, что перед ними колдун, они пустили в ход свою нечеловеческую магию. Создав из воздуха заряды багрового пламени, что извивалось и металось непрестанно, подобно гигантским питонам, они попытались поразить защитную сферу, оттесняя ее назад, как щит, который подается под натиском превосходящей силы. Но им так и не удалось полностью разрушить ее. Кроме того, они запели зловещие шипящие руны, призванные оковать память колдуна и стереть из памяти заклинания его магии. Маал-Двебу пришлось немало потрудиться, отражая змеящиеся молнии и борясь с руническим колдовством, и кровь мешалась с потом на его взмокшем от напряжения лбу. Но все же, хотя молнии били все ближе и ближе, а пение звучало все громче и громче, он твердил заклятие силы, и оно по-прежнему защищало его.

Внезапно грозные песнопения заглушило шипение котла, который кипел намного более бурно, чем прежде, из-за тех веществ, которые Маал-Двеб тайком туда подсыпал. Между вспышками змеистых молний волшебник увидел, как густой дым, черный, словно испарения предвечной трясины, поднимается над котлом и расползается по лаборатории.

Вскоре эти испарения окутали испазаров, точно облако мрака, и те вдруг начали необъяснимо извиваться и спотыкаться в приступе странной агонии. Огненные ленты зарядов растаяли в воздухе, и шипение крылатых тварей стало невнятным, похожим на змеиное. Повалившись на пол под густеющим черным облаком, они ползали на животах туда-сюда, как обыкновенные рептилии. Сквозь клубы густого дыма время от времени видно было, что они становятся все меньше и меньше, съеживаются, как будто адское пламя пожирает их изнутри.

Все произошло в точности так, как рассчитал Маал-Двеб. Испазары позабыли свою науку и магию: стремительное вырождение, отбросившее их на начальную ступень развития змей, поразило их из-за колдовского действия пара. Однако, прежде чем это превращение завершилось, Маал-Двеб впустил одного испазара в свою сферу, служившую ему теперь для защиты от испарений. Существо лизало его ноги, точно ручной дракон, признавая в нем хозяина. Некоторое время спустя черное облако стало рассеиваться, и взгляду колдуна предстали оставшиеся испазары, которые теперь были размером не больше самых обычных болотных змей. Крылья их сморщились, превратившись в бесполезные придатки, и они с шипением ползали по полу среди перегонных кубов, тиглей и реторт. Вот и все, что осталось от их утраченного знания.

Маал-Двеб несколько секунд глядел на них не без гордости за собственное колдовство. Борьба была трудной, даже опасной; пожалуй, он полностью победил свою тоску – во всяком случае, на некоторое время. С практической точки зрения он поступил весьма предусмотрительно, ибо, избавив женщин-цветов от их мучителей, он одновременно устранил возможную угрозу своему владычеству над миром трех солнц в будущем.

Повернувшись к испазару, которого сохранил для своих целей, Маал-Двеб удобно устроился у него на спине, за толстым гребнем, где сходились крылья, и произнес магическое слово, понятное укрощенному чудищу. Взмахнув огромными крыльями, оно послушно поднялось в воздух, вылетело через высокое окно, навсегда покинув цитадель, куда не было доступа ни человеку, ни любому другому бескрылому существу, пронесло волшебника над красными отрогами мрачных гор, через долину, где обитало племя цветов-вампирш, и опустилось на мшистом холме, у конца того серебряного мостика, по которому Маал-Двеб попал на Вотальп. Там колдун спешился и в сопровождении ползущего за ним испазара пустился в обратный путь на Циккарф через бесцветное облако над бездной, существующей сразу во многих измерениях.

Посреди этого необычного перехода он неожиданно услышал за спиной громкое хлопанье крыльев, которое почти тут же резко стихло и больше не повторялось. Оглянувшись, он увидел, что испазар упал с моста и бессильно соскальзывает в бездну умопомрачительной геометрии, откуда нет возврата.