В новолуние в полночь, когда в Сазране горели лишь редкие фонари, а звезды скрылись за медленно плывущими по небу осенними облаками, царь Гадейрон послал в спящий город дюжину вернейших своих безъязыких рабов. И они сразу же растворились в ночи, отправившись каждый своим путем, будто скользнувшие в небытие тени, а через время направились обратно в темный дворец в сопровождении таких же безмолвных и скрытных гостей, укутанных с головы до пят.

Вот так пробирались ощупью за посланцами по извилистым дорожкам под непроницаемой сенью кипарисов в царских садах, карабкались по подземным лестницам, шествовали по темным покоям двенадцать могущественнейших чародеев Сазрана, пока не оказались наконец глубоко-глубоко под самым дворцовым фундаментом в огромном сводчатом зале, чьи мертвенно-серые гранитные стены источали влагу.

Вход в зал караулили демоны земли, служившие царскому советнику, архимагу Маранапиону. Эти демоны оторвали бы руки и ноги любому, кто осмелится явиться без приличествующей жертвы – свежей крови. Внутри горела колеблющимся светом одна-единственная лампада, подвешенная на чудовищной тали и питаемая аспидным маслом. Тут поджидал чародеев Гадейрон, без короны, в темно-пурпурном свободном одеянии, на троне из известняка, высеченном в форме саркофага. По правую руку от него неподвижно застыл Маранапион, до самого подбородка укутанный в похоронное облачение. Перед ним на треноге из орихалка, доходившей до самых его плеч, лежало огромное голубое око поверженного циклопа, оправленное в серебро, с помощью которого, по слухам, архимаг погружался в диковинные видения. На это око, зловеще поблескивающее в свете лампады, и смотрел неотрывно Маранапион, недвижимый, словно труп.

Увидав все это, двенадцать чародеев догадались, что царь собрал их по какому-то исключительно тайному и темному делу. Абсолютно всё – полночный час, безъязыкие посланцы, подземный зал, чудовищные демоны-элементали, облаченный в простое платье Гадейрон, – все свидетельствовало о том, что здесь потребна необычайная скрытность.

Все молчали; чародеи, почтительно поклонившись, ждали, когда Гадейрон объявит им свою волю. И вот царь заговорил отрывистым шепотом:

– Что знаете вы о Малигрисе?

При звуках страшного имени чародеи побледнели и задрожали, а потом те, кто стоял ближе к царю, один за другим принялись рассказывать, словно читая вызубренные наизусть строки.

– Малигрис обитает в черной башне, возвышающейся над Сазраном, – молвил первый. – Темная ночь его силы все еще тяжко давит на Посейдонис, а мы, обычные чародеи, странствуем в этой ночи, подобно теням убывающей луны. Он повелевает всеми королями и кудесниками. О да, этой ночи не избегнуть даже держащим курс в Тартесс триремам и далёко залетающим морским орлам.

– Ему служат демоны всех пяти стихий, – подхватил второй. – Даже неискушенные в искусстве простолюдины часто замечают, как они птицами вьются вокруг башни или юркими гадами взбираются по ее стенам.

– Малигрис восседает в зале наверху башни, – провозгласил третий. – И к его ногам в полнолуние складывают подношения все города Посейдониса. Ему достается десятина от любого груза любой галеры и доля серебра и благовоний, золота и слоновой кости, которые жертвуют храмам. Он богаче покоящихся на дне морском владык Атлантиды… и даже твоих царственных предков, о Гадейрон.

– Малигрис сравнялся годами с самой луной, – пробормотал четвертый. – Он будет жить вечно, ибо темная лунная магия хранит его от смерти. И сама смерть стала рабой в его башне и трудится наравне с его прихвостнями, забирая жизни его врагов.

– Многое из того, что вы поведали, когда-то было правдой, – проговорил царь зловещим шепотом. – Но нынче у нас зародились сомнения… ибо Малигрис, возможно, мертв.

По толпе чародеев пролетела дрожь.

– Нет, – возразил тот, что рассказывал про бессмертие Малигриса. – Как могло случиться подобное? Сегодня на закате двери его башни были отворены и жрецы морского бога преподнесли ему в дар жемчуга и пурпур – они видели Малигриса, восседавшего на троне, вырезанном из бивней мастодонтов. По своему обыкновению, держался он надменно и не произнес ни слова, но его прислужники, полулюди-полуобезьяны, явились безо всякого зова и унесли подношения.

– Этой самой ночью я видел светильники в окнах черной башни, – вторил другой, – они горят над городом, словно глаза бога зла Таарана. После гибели колдуна его покидают фамильяры, но фамильяры Малигриса по-прежнему с ним, и никто не слыхал их стенаний и причитаний во тьме.

– О да, – согласился Гадейрон, – не внове людям поддаваться обману. А Малигрис издавна был искусен в иллюзиях, лжи и лукавстве. Но среди нас есть тот, кому под силу распознать правду. С помощью ока циклопа Маранапион заглянул далеко и узрел сокрытое. Вот и сейчас вглядывается он в лицо древнейшего своего врага, Малигриса.

Закутанный в похожее на саван одеяние Маранапион чуть вздрогнул и словно вышел из прорицательского транса. Он поднял взгляд от треноги, и глаза его мерцали янтарем, а зрачки в них были темным-темны.

– Не единожды видел я Малигриса, – сказал он собравшимся. – Множество раз наблюдал я за ним в надежде вызнать столь тщательно оберегаемые тайны его волшебства. Шпионил днем, вечером и глухой бессонной ночью, когда гасли все огни. В пепельных предрассветных сумерках и в свете занимающегося огнем восхода. И всегда заставал его в одной и той же позе – на огромном троне из слоновой кости в зале на самом верху башни сидит он, хмурый и словно целиком погрузившийся в созерцание. Ладони его стиснуты на подлокотниках, вырезанных в виде василисков, а немигающий, неотрывный взгляд устремлен на восточное окно, в которое видно лишь небо со звездами или проплывающими облаками. Таким я вижу его вот уже целый год и целый месяц. И каждый день чудовищные прислужники подносят ему блюда с редчайшими яствами и кубки с редчайшими винами, а чуть позже уносят их нетронутыми. Ни разу не заметил я, чтобы Малигрис шевельнул губами или двинул ногой или рукой. Посему я заключаю, что он мертв, но все так же сидит на своем троне, нетленный и неподвластный могильному червю, поскольку был сверх меры искушен в темных магических искусствах. Его чудища и фамильяры все так же ходят за ним, обманываясь этим подобием жизни, и сила его, обратившаяся ныне пустой подделкой, все так же темным ужасом тяготеет над Посейдонисом.

Медленно-медленно говорил Маранапион, но вот в подземелье снова воцарилась тишина. В глазах царя Гадейрона тлело темное торжество, ведь на него, уязвляя его гордость, давно и тяжко давила власть Малигриса. Среди дюжины чародеев не нашлось бы ни одного, кто желал бы некроманту добра, и ни одного, кто бы его не боялся, а потому вестям о его возможной кончине они внимали с радостью, к которой примешивались ужас и недоверие. Некоторые усомнились в его смерти и решили, что Маранапион ошибся, но на всех двенадцати лицах, будто в мрачных зеркалах, отражался страх перед великим волшебником.

Маранапион, который ненавидел Малигриса более прочих, как один колдун может ненавидеть другого, чья сила превосходит его собственную, стоял, надменный и невозмутимый, словно ждущий своего часа стервятник.

Наконец тяжкую тишину нарушил царь Гадейрон:

– О чародеи Сазрана, не просто так созвал я вас ныне в это подземелье: нам предстоит важное дело. Неужто воистину труп некроманта будет и дальше терзать нас? Здесь кроется тайна, и нам следует проявить осторожность, ибо мы не ведаем и не можем проверить, сколь долго будет действовать черное волшебство. Но я созвал вас, чтобы храбрейшие посовещались с Маранапионом и помогли ему измыслить такое колдовство, которое явит всем обман Малигриса, дабы люди убедились, что он сгинул, – и не только люди, но и нелюди, что все еще прислуживают ему, его ручные чудовища.

Чародеи встревоженно загомонили, и те, кто сомневался более прочих и опасался выступать против Малигриса каким бы то ни было образом, умолили Гадейрона отпустить их. В конце концов их осталось всего семеро…

На следующий же день тайными и мрачными путями слухи о смерти Малигриса разлетелись по всему острову Посейдонис. Многие не поверили, ибо в самих душах тех, кто стал свидетелем его волшбы, каленым железом была выжжена вера в могущество некроманта. Но многие вспомнили, что за последний год мало кто видел его, а на тех, кто видел, сам волшебник даже не взглянул – он лишь безмолвно и неотрывно смотрел в окно, словно там, вдалеке, его взору открывалось нечто скрытое от прочих. За весь этот год он никого не призывал, никому не отправлял посланий или повелений, не изрекал пророчеств, а пред его очи являлись в основном те, кто по издревле сложившемуся обычаю доставлял положенные подношения.

Кое-кто решил, что некромант погрузился в долгое забытье, нирвану или оцепенение, от которых со временем должен очнуться. Другие, однако же, утверждали, что он умер и каким-то образом поддерживает видимость жизни при помощи заклинания, пережившего его самого. Ни один человек не осмеливался войти в высокую черную башню, так что ее тень все так же лежала на Сазране, словно тень чудовищного гномона, ползущего по зловещему циферблату; все так же неподвижно лежала она и на людских умах, погружая их в затхлый могильный мрак.

Среди тех пятерых чародеев, которые умолили царя Гадейрона отпустить их, ибо побоялись примкнуть к своим собратьям и сотворить колдовство против Малигриса, нашлись двое, к которым чуть погодя, когда они из других источников получили подтверждение того, что Маранапион увидал с помощью ока циклопа, отчасти вернулась храбрость.

Были они братья – Нигон и Фустулес. Устыдившись своей трусости и возжелав восстановить доброе имя в глазах прочих чародеев, они измыслили дерзкий план.

Дождавшись безлунной ночи, когда морской ветер гнал по небу облака, то и дело скрывая звезды, Нигон и Фустулес темными улицами пробрались к высокому холму в самом сердце Сазрана, где с почти незапамятных времен возвышалась угрюмая цитадель Малигриса.

Холм этот зарос кипарисами, чьи ветви даже на ярком солнце оставались черными и мрачными, словно их навсегда запятнали колдовские миазмы. Они корчились по обе стороны аллеи и, будто безобразные духи ночи, гнулись над темными адамантовыми ступенями, что вели в башню. Нигон и Фустулес вскарабкались по ступеням и задрожали от страха, когда под порывом жестокого ветра ветви кипарисов угрожающе потянулись к ним. Лица колдунов обдало крупными солеными каплями, словно в них брызнула демонова слюна. Темная роща полнилась ужасающими вздохами, загадочными стенаниями, тихими завываниями – так могли бы скулить чертенята, отлученные от своих сатанинских матерей.

Сквозь колыхающиеся ветви виднелись окна башни, и чем ближе подходили чародеи, тем сильнее отдалялся, тем неприступнее становился заоконный свет. Не единожды эти двое пожалели о своем безрассудстве. Но все же они не встретили на пути никаких осязаемых препятствий и препон и приблизились к дверям, всегда стоявшим нараспашку; из-за дверей в черную ветреную ночь изливался ровный свет немигающих лампад.

Хоть двое братьев и замыслили гнусность, они сочли за лучшее войти в башню прямо и открыто. А если кто-то остановит их или спросит о причинах визита, они договорились солгать, будто бы явились получить от Малигриса пророчество, ибо чародей славился по всему острову как непогрешимейший из прозорливцев.

Порыв резко посвежевшего морского ветра обрушился на башню, взвыл подобно войску демонов, летящих из преисподней в преисподнюю, швырнул полы длинных мантий в лица чародеям. Но когда братья вошли внутрь, завывания ветра мгновенно стихли, как и его беззастенчиво неотступные порывы. Сделав лишь шаг, Нигон и Фустулес очутились в гробовой тишине. Вокруг ровный свет лампад играл на черномраморных кариатидах, мозаиках из драгоценных каменьев, чудодейственных металлах, свисающих с самого верха башни гобеленах, и повсюду в неподвижном воздухе висел аромат, гнетущий, как смерть.

Два чародея невольно содрогнулись: эта могильная тишина показалась им противоестественной. Но внутри башни они не увидели никакой охраны, ни одного из подручных Малигриса, а потому решились идти дальше и вскарабкались по мраморным ступеням в следующий зал.

Повсюду в свете роскошных лампад представали перед ними бесценные чудесные сокровища. Столики из черного дерева, с инкрустированными рунами из жемчуга и белого коралла; тонкие, как паутинки, ткани с прихотливыми узорами, отделанные серебром и парчой; ларцы из электрума, битком набитые драгоценными амулетами; крошечные фигурки божков из жада и агата; огромные статуи демонов из золота и слоновой кости. Здесь, в башне, лежали грудами в небрежении богатства, скопленные за долгие годы, не охраняемые никем, без замков и запоров, так и просившиеся в руки любому случайно забредшему сюда воришке.

Братья медленно поднимались из одного покоя в другой, глядя на это великолепие с алчным любопытством; никто не тревожил их, не выходил им навстречу, и вот наконец они добрались до самого верхнего зала, где имел обыкновение принимать посетителей Малигрис.

И здесь двери тоже стояли нараспашку и лампады горели ровно, будто погрузившись в транс. Сердца волшебников пылали жаждой наживы. Они никого не встретили на пути, а потому расхрабрились еще больше и смело вошли в зал, полагая, что во всей башне нет ни единой живой души.

Как и в нижних покоях, здесь было полно драгоценных диковин: окованные железом и бронзой фолианты, полные оккультных тайн и страшных секретов некромантии; золотые и глиняные курильницы и бутыли из небьющегося хрусталя – все это в беспорядке лежало на мозаичном полу. А в самой середине зала восседал на троне из древней слоновой кости старый архимаг, неподвижным взглядом уставившийся в черную ночь за восточным окном.

Нигон и Фустулес снова ощутили дыхание страха, ибо слишком хорошо помнили трижды недоброе колдовство, что когда-то творил этот человек; познания в области демонологии, которыми он обладал; произносимые им заклинания, которые не мог разрушить ни один другой чародей. Призраки его могущества восстали перед ними, словно вызванные к жизни последней волшбой некроманта. Устремив взгляды в пол и натянув угодливые гримасы, братья двинулись вперед, то и дело подобострастно кланяясь. А потом, следуя заранее оговоренному плану, Фустулес громко попросил у Малигриса провозгласить для них пророчество.

Ответа не последовало, и тогда чародеи осмелились посмотреть на старца на троне, чей вид немало их успокоил. Одна лишь смерть могла так окрасить серым его чело, столь плотно сомкнуть губы, похожие теперь на застывшую глину. Глаза Малигриса были холодны, как лед в глубине пещеры, и в них отражался лишь ровный свет лампад. Под некогда черной, а ныне наполовину серебряной бородой виднелись впалые щеки, как будто уже поеденные разложением; резко проступали очертания черепа. Жуткие руки, усохшие и посеревшие, унизанные кольцами с зачарованными бериллами и рубинами, намертво вцепились в подлокотники, вырезанные в виде двух вздыбленных василисков.

– Воистину, нам нечего опасаться, – пробормотал Нигон. – Погляди же, это и правда всего-навсего труп старика, который слишком долго скрывался от могильного червя, лишая его заслуженной трапезы.

– О да, – подхватил Фустулес. – Но когда-то этот старик был величайшим из некромантов. Самое распоследнее колечко на его мизинце – это могущественнейший талисман. С помощью рубина-балэ, украшающего большой палец правой руки, можно вызвать демонов из глубин. В разбросанных здесь манускриптах таятся загадки давно почивших богов и сгинувших в незапамятные времена планет. А бутыли полны зелий, которые могут вызывать необычайные видения и поднимать умерших. И мы с тобой сможем взять здесь что пожелаем.

Нигон с жадностью оглядел кольца некроманта и выбрал одно, из орихалка, выкованное в виде змеи, которая шесть раз обвивала указательный палец на правой руке Малигриса и сжимала в пасти берилл в форме яйца грифона. Однако все усилия оказались напрасными: сколько ни пытался чародей, он так и не сумел разогнуть намертво сомкнутые на подлокотнике пальцы. Бормоча себе под нос, Нигон нетерпеливо нашарил за поясом кинжал, чтобы отрубить злополучный палец. Тем временем Фустулес тоже схватился за нож, вознамерившись заняться левой рукой почившего чародея.

– Оградил ли ты сердце свое от страха, о брат? – свистящим шепотом спросил он. – Если дух твой тверд, сможешь ты обрести не только волшебные кольца. Ибо известно, что самые тела колдунов, которые достигают такого могущества, какого достиг Малигрис, проходят совершенную метаморфозу и плоть их обращается в вещество куда менее грубое. Кто отведает ее, пусть даже и крошечный кусочек, обретет толику сил усопшего.

Нигон кивнул и склонился к указательному пальцу:

– Я тоже об этом подумал.

Но не успели они с Фустулесом приняться за свое омерзительное дело, как из-за пазухи Малигриса послышалось злобное шипение. Чародеи испуганно отпрянули, а из-под бороды некроманта выскользнул маленький коралловый аспид; змейка быстро проползла по коленям сидящего и извилистой алой струйкой стекла на пол. Там она подобралась, будто изготовившись к броску, и поглядела на воров злобными холодными глазами, блестевшими, как две замерзшие капельки яда.

– Клянусь черными рогами Таарана! – воскликнул Фустулес. – Да это же один из фамильяров Малигриса. Я слышал про этого аспида…

Братья хотели было броситься прочь от трона, но не успели сделать и шага, как стены вокруг разошлись, а двери зала отдалились так резко и стремительно, будто на полу внезапно разверзлась пропасть. Головы у чародеев закружились, перед глазами все завертелось, и крошечные камешки мозаики под ногами мгновенно разрослись гигантскими плитами. Разбросанные в беспорядке фолианты, курильницы и бутыли сделались огромными – теперь они возвышались над братьями и загораживали путь к выходу.

Оглянувшись через плечо, Нигон увидал, что аспид обратился в чудовищного багряного питона, чье длинное тело стремительно змеилось по полу. На исполинском троне, освещенная солнцами-лампадами, восседала колоссальная фигура мертвого архимага, а Нигон и Фустулес были перед ним все равно что пигмеи перед великаном. Губы Малигриса по-прежнему не шевелились, а глаза все так же неотрывно смотрели в черноту за окном. Но в страшном зале вдруг загрохотал голос, подобный обрушившемуся с небес грому, мощный и глухой:

– Глупцы! Вы осмелились просить у меня пророчество. Вот вам мое пророчество – смерть!

Нигон и Фустулес, уже угадавшие свою судьбу, рванулись прочь в порыве отчаянного ужаса. Где-то за громадными курильницами и пирамидами из исполинских фолиантов мелькал порог, далекий, словно горизонт. Темный и недостижимый, он как будто убегал от них. Чародеи мчались, тяжело дыша, как в дурном сне, а за ними полз алый питон. Он настиг братьев, когда они огибали окованный бронзой манускрипт, и пожрал, словно мышей…

В конце концов, оставшись в зале один, маленький коралловый аспид заполз обратно в свое укрытие за пазухой Малигриса…

Меж тем в подземельях под дворцом царя Гадейрона Маранапион и семеро его подручных дни и ночи трудились в поте лица, читали нечестивые заклинания, наводили богомерзкие чары, варили отвратительные зелья и почти завершили свою волшбу.

Они хотели сотворить подобие Малигриса и с его помощью сломить силу почившего некроманта и всем и каждому показать, что тот мертв. Обратившись к запретным знаниям Атлантиды, Маранапион создал живую протоплазму, во всем подобную человеческой плоти, и, напитав ее кровью, заставил расти. Потом они с подручными, объединив усилия, призвали то, что призывать почиталось за богохульство, заставили бесформенную трепыхающуюся субстанцию отрастить ножки и ручки, как у новорожденного младенца, и подвергли ее всем тем трансформациям, которые проходит человек между рождением и старостью, пока наконец гомункул полностью не уподобился Малигрису.

Но этим дело не кончилось: чародеи заставили его умереть от старости – точно так же, как, по всей видимости, умер и сам Малигрис. И вот теперь он сидел перед ними на большом стуле, оборотив лицо на восток, – точное отражение некроманта, восседавшего в башне на троне из слоновой кости.

Все было готово. Изнуренные, но преисполненные надежд чародеи ждали, когда на их кукле появятся первые следы тления. Если сотворенные заклятья подействовали, те же признаки явят себя и на теле Малигриса, доселе нетленном. Толика за толикой, палец за пальцем он сгниет в своей черной адамантовой башне. Фамильяры покинут хозяина, когда увидят, что происходит, а любой, кто явится к нему, воочию убедится в его кончине, и Сазран наконец избавится от темного владычества Малигриса, и на омываемом морскими волнами Посейдонисе его смертоносные чары перестанут существовать, потеряв силу, словно нарушенная пентаграмма.

Впервые с самого начала своих трудов восьмеро волшебников прервали бдение, ибо теперь могли не опасаться, что волшба их будет нарушена. Они уснули крепким сном, наслаждаясь им, как наслаждаются заслуженной наградой. А утром вместе с царем Гадейроном вернулись в подземелье, где оставили сотворенное подобие некроманта.

Когда дверь отворилась, на них повело покойницким духом, и чародеи возрадовались, увидав на сидящей на стуле фигуре явственные следы разложения. Чуть позже Маранапион заглянул в око циклопа и уверился, что те же отметины проступили и на челе самого Малигриса.

Чародеи и царь Гадейрон преисполнились величайшего ликования, к которому примешивалось облегчение. Не ведая, насколько далеко простирается сила мертвого колдуна, они до последнего сомневались, подействует ли их собственное волшебство. Но теперь все сомнения развеялись.

В этот же самый день несколько купцов-мореходов явились преподнести Малигрису, по древнему обычаю, свои дары – долю тех прибылей, которые они выручили во время недавнего путешествия. Представ перед чародеем, они поклонились, но тут же узрели многочисленные мерзостные знаки, свидетельствующие о том, что их подношения принимает труп. Не осмелившись нарушить заведенный порядок, купцы опустили на пол сундуки и в ужасе бежали из башни.

Вскоре уже никто в Сазране более не сомневался в смерти Малигриса. И все же он столько лет держал всех в страхе, что мало кто осмеливался войти в его башню, и воры тоже опасались соваться туда и не спешили за сказочными сокровищами.

День за днем наблюдал в синем циклопьем оке Маранапион, как потихонечку гниет его заклятый враг. Постепенно придворного архимага начало обуревать сильнейшее желание наведаться в башню и самому узреть то, на что доселе он смотрел лишь в видениях. Только так его торжество было бы полным.

И вот вместе с семью чародеями и царем Гадейроном Маранапион поднялся по черным адамантовым ступеням в башню, а потом по мраморным ступеням в верхний зал, где сидел на высоком троне Малигрис, – тем же путем, что прежде Нигон и Фустулес… Но о постигшей двоих братьев судьбе никто не ведал, ибо не было свидетелей их гибели.

Не медля ни мгновения, процессия храбро вошла в зал. Косые лучи вечернего солнца, проникавшие в него через западное окно, золотили пыль, покрывавшую все вокруг. Инкрустированные драгоценными каменьями курильницы, чеканные лампады и окованные железом фолианты затянуло паутиной. В неподвижном воздухе ощущался могильный дух.

Незваные гости зашагали вперед, движимые тем порывом, что влечет ликующего победителя попрать поверженного врага. Прямой и несломленный, сидел Малигрис на своем троне, и почерневшие, испещренные пятнами пальцы все так же сжимали подлокотники, и пустые глазницы все так же смотрели в восточное окно. От лица почти ничего не осталось, лишь ниспадала с черепа на грудь борода, а потемневшее чело напоминало изъеденное червями черное дерево.

– Приветствую тебя, о Малигрис, – громко и с насмешкой сказал Маранапион. – Умоляю тебя, подай нам знак, покажи, живо ли еще твое колдовство, или же оно кануло в небытие.

– Приветствую тебя, о Маранапион, – прогремел мрачный и страшный голос, хотя изъеденные червями губы некроманта не шевельнулись. – Я подам знак, о котором ты просишь. Как я, мертвый, истлел на своем троне из-за вашего мерзостного колдовства, сотворенного в подземельях во дворце царя Гадейрона, точно так же ты, твои приспешники и сам Гадейрон истлеете заживо за один лишь час под действием моего заклятья.

И усохший труп Малигриса громовым голосом произнес древнее заклинание, которое писалось еще руническим письмом Атлантиды, и проклял восьмерых чародеев и царя Гадейрона. В это заклинание через равные промежутки были вплетены ужаснейшие прозвания смертоносных богов; еще в нем прозвучали тайное имя черного бога времени и Пустоты, что пребывает вне времени, и титулы многих могильных демонов. Тяжело и гулко падали страшные слова, и в них слышались громовые удары, что обрушиваются на двери склепа, и грохот низвергнутых плит. Воздух в зале потемнел, будто внезапно настала неурочная ночь, а потом в нем ночным дыханием разлился холод, словно башню осенили темные крылья столетий, распростершиеся от края и до края, а потом исчезнувшие.

Заслышав этот призыв, прозвучавший подобно «Маран-афа», чародеи застыли, преисполнившись невыразимого ужаса, и даже Маранапион не припомнил ни одного заклинания, которое хоть сколько-нибудь могло противостоять страшному колдовству.

Они пытались бежать, пока не отзвучало проклятие, но их сковала пагубная слабость, предвещавшая скорую смерть. Глаза затмила тень, но и сквозь нее каждый успел смутно различить, как внезапно почернели лица спутников, как запали их щеки и, словно у древних трупов, обнажились ощеренные зубы.

Чародеи и царь не могли бежать, ибо ноги истлевали прямо на ходу, а плоть отпадала от костей. Они завопили, но их черные языки иссохли и упали на пол еще до того, как крики успели стихнуть. Жизнь еще теплилась в несчастных, подобие зрение и слуха не покинуло их, и они вполне осознавали свою жуткую судьбу. Корчась в жесточайших муках, гния заживо, они трепыхались и медленно ползали на холодном мозаичном полу – все медленней и тише, пока содержимое их черепов не обратилось в серую плесень, жилы не отделились от костей, а костный мозг не высох.

Вот так за час заклинание Малигриса прикончило их. Почерневшие и истлевшие враги мертвого некроманта, подобные древним обитателям склепов, лежали навзничь у его ног, словно почтительные слуги перед восседающей на троне Смертью. Только по одеяниям можно было теперь отличить царя Гадейрона от архимага Маранапиона, а Маранапиона – от его чародеев-подручных.

Тянулся день, клонясь к морю, и будто царский погребальный костер вспыхнул за Сазраном, озаряя через окно верхний зал башни золотистым светом; потом огненный шар упал за горизонт, и небеса зарделись красными угольями, присыпанными траурным пеплом. Когда наступили сумерки, коралловый аспид выбрался из-за пазухи Малигриса, беззвучно прополз между лежавшими на полу останками, стек по мраморным ступеням и навсегда покинул башню.