Распоряжения Фаморга, пятьдесят девятого царя Тасууна, были подробными и недвусмысленными, а их нарушение грозило карами, в сравнении с которыми обычная смерть была не лишена приятности. Выезжая утром из дворца в Мираабе, Янур, Гротара и Тирлейн Людох, трое самых закаленных царских воинов, с некой иронией рассуждали, что обернется большим злом: исполнить царский приказ или ослушаться.

Поручение Фаморга было сколь странным, столь и неприятным. Им предстояло отправиться в Хаон-Гакку, заброшенную столицу царей Тасууна, лежавшую более чем в девяноста милях к северу от Мирааба среди пустынных холмов; в усыпальницах под разрушенным дворцом они должны были найти и привезти царю все, что осталось от мумии царя Тнепрееза, основателя династии, к которой принадлежал Фаморг. Столетиями никто не входил в Хаон-Гакку, и никто не знал, сохранились ли мумии; однако, даже если от Тнепрееза остался один череп, кость мизинца или горстка пыли, трем воинам надлежало беречь их, как святые реликвии.

– Это поручение для гиен, а не для воинов, – пробурчал Янур в черную бороду-лопату. – Клянусь Юлулуном, хранителем гробниц, скверное это дело – тревожить покой мертвецов. Хорошо ли людям вступать в Хаон-Гакку, где смерть основала столицу, собрав туда всех упырей, чтобы воздавали ей почести?

– Надо было посылать бальзамировщиков, – заметил Гротара. Он был самым молодым и крупным из троих, на голову выше Янура и Тирлейна Людоха, и, как и старшие товарищи, успел побывать в самых отчаянных переделках.

– Я и говорю, поручение для гиен, – гнул свое Янур. – Царь понимал, что, кроме нас, во всем Мираабе никто из смертных не осмелится войти в проклятые склепы Хаон-Гакки. Двести лет назад царь Мандис, пожелав поднести в дар любимой наложнице золотое зеркало царицы Авейны, послал двух храбрецов в склепы, где мумия Авейны восседала на троне, держа зеркало в сморщенных руках… И они отправились в Хаон-Гакку… и не вернулись; а царь Мандис, послушавшись совета предсказателя, не стал больше испытывать судьбу и поднес наложнице другой подарок.

– Янур, твои басни порадуют висельников, – сказал Тирлейн Людох, старший из троицы, чья каштановая борода под солнцем пустыни стала пенькового цвета, – но я тебя не виню. Всем известно, что в склепах обитают существа похуже призраков или оживших мертвецов. Давным-давно туда пришли демоны из безумной и нечестивой пустыни Длот; я слышал, что цари покинули Хаон-Гакку из-за теней, что каждый день в полдень являлись в дворцовых покоях. Никто не знает, чьи это были тени, но, когда свет перемещался, они оставались неизменными, а заклинания жрецов и колдунов на них не действовали. Говорили, что плоть того, кто осмеливался коснуться тени или на нее наступить, мгновенно чернела, как у месячной давности трупа. Когда одна из теней уселась на трон Агмени, правая рука царя в ту же минуту сгнила до запястья и отвалилась, как струп прокаженного… И с тех пор никто не жил в Хаон-Гакке.

– Я слышал другое, – сказал Янур. – Город забросили, когда после землетрясения, что оставило в земле глубокие пропасти, из колодцев и хранилищ пропала вода. Царский дворец раскололся до сводов самого нижнего склепа, и, вдохнув адские пары из разлома, Агмени впал в помешательство; и до конца жизни, даже после ухода из Хаон-Гакки и основания Мирааба, царь так и не обрел ясности рассудка.

– Вот в это я верю, – сказал Гротара. – Похоже, Фаморг унаследовал безумие своего предка Агмени. Царский род близок к вырождению. Шлюхи и колдуны кишат во дворце, словно могильные черви; а в принцессе Луналии из Ксилака, которую Фаморг взял в жены, царь обрел и шлюху, и колдунью. Это по ее наущению он послал нас в склепы – мумия Тнепрееза нужна Луналии для ее нечестивых колдовских дел. Говорят, Тнепреез был великим колдуном, и Луналия хочет использовать его кости и прах для варки своих зелий. Тьфу! Не по душе мне служить ее поставщиком. В Мираабе хватает мумий для зелий, чтобы сводить с ума любовников царицы. Она одурманила и одурачила Фаморга.

– Берегись, – предостерег его Тирлейн Людох, – Луналия не откажется попить кровушки молодых и сильных… если нам повезет выбраться живыми из этой переделки, ты можешь оказаться следующим. Видел я, как она на тебя смотрела.

– Да я лучше лягу с дикой ламией! – возмутился Гротара.

– Твое бахвальство тебе не поможет, так что не зарекайся, – сказал Тирлейн Людох. – Видал я тех, кто испробовал ее зелья… Однако перед нами последняя винная лавка на пути, а у меня заранее першит в горле при мысли о нашем походе. Чтобы смыть эту пыль, мне нужно осушить добрую бутыль вина из Йороса.

– Твоя правда, – согласился Янур. – Я и сам высох, как мумия царя Тнепрееза. А ты, Гротара?

– Я готов выпить что угодно, кроме зелья царицы Луналии.

Верхом на трех быстрых и выносливых дромадерах – четвертый нес на спине легкий саркофаг для останков царя – воины оставили позади шумные улицы Мирааба, поля сезама, абрикосовые и гранатовые сады, раскинувшиеся на многие мили вокруг столицы. Еще до полудня они свернули с караванного пути на тропу, которой пользовались разве что львы да шакалы. Заблудиться воины не боялись – колеи от древних колесниц еще прорезали пустынную почву, с тех пор не знавшую дождя.

Первую ночь они провели под холодным хороводом звезд, по очереди карауля у костра, чтобы их не застиг врасплох лев или чтобы гадюка не заползла погреться между спящими. На второй день путь лежал между крутых холмов и глубоких оврагов, которые замедляли продвижение. Змеи и ящерицы не шелестели по камням, и только голоса путешественников и шаркающая поступь верблюдов нарушали тишину, что немым проклятием лежала на пустыне. Иногда над высохшими склонами холмов, на фоне мрачного неба, путники видели ветви столетних кактусов или стволы деревьев, сгоревших в незапамятные времена.

Закат второго дня застал их в виду Хаон-Гакки, чьи полуразрушенные стены возвышались на расстоянии менее четырех лиг в широкой долине. Подойдя к придорожному святилищу Юклы, маленького и нелепого божка смеха, чье покровительство считалось благом, воины порадовались, что до утра можно не продолжать путь, а укрыться в полуразрушенном святилище от демонов и вурдалаков, которые могли обитать вблизи проклятых руин. Они привезли с собой из Мирааба бурдюк с крепким рубиновым вином Йороса; хотя бурдюк уже опустел на три четверти, в сумерках воины плеснули вина на разбитый алтарь и помолились Юкле, прося даровать хоть какую защиту от демонов ночи.

Они улеглись прямо на истертых холодных плитах вокруг алтаря; вахту снова несли по очереди. Гротара нес третью: заметив, что низко висящие звезды начинают бледнеть, он разбудил товарищей на рассвете, что пеплом проступал сквозь угольно-черную тьму.

После скудной трапезы из инжира и сушеной козлятины воины продолжили путь, петляя по усеянным валунами склонам долины, если натыкались на бездонные разломы в земле и скалах. Из-за этих маневров дорога к руинам оказалась небыстрой и извилистой. Вдоль нее тянулись ряды давным-давно мертвых фруктовых деревьев, хлевов и амбаров, в которых избегали устраивать логово даже гиены.

Только к полудню они въехали на гулкие улицы Хаон-Гакки. Разрушающиеся дома плотно закутались в свои пурпурные тени, точно в драные плащи. Повсюду виднелись следы землетрясения, а изрытые трещинами проспекты и осевшие особняки подтверждали версию Янура.

Несмотря на разрушения, царский дворец высился над прочими руинами, хмурясь грудой темного порфира на низком акрополе в северной части города. Для сооружения акрополя в давние времена с холма красного сиенита срыли почву и обтесали его до отвесных стен, вдоль которых к вершине медленно вилась дорога. По ней и направились воины, а уже перед воротами внутреннего двора путь им преградила глубокая скальная расщелина. В ширину расщелина была меньше ярда, но дромадеры отказывались идти дальше. Воины спешились и, оставив верблюдов, легко перемахнули через расщелину. Гротара и Тирлейн Людох, неся саркофаг, вместе с Януром, который нес бурдюк, прошли под навесной башней.

Широкий двор был завален обломками башен и балконов, через которые воины пробирались с осторожностью; все трое вытащили мечи из ножен и всматривались в каждую тень, будто штурмовали валы, возведенные притаившимися врагами. Всех троих напугала бледная обнаженная женская статуя, возлежавшая на битом камне и кирпиче в портике дворца. Однако, подойдя ближе, они обнаружили, что это не демоница, как им почудилось издали, а кариатида, что некогда возвышалась среди величественных колонн.

Следуя указаниям, полученным от Фаморга, троица вступила в главный зал. Здесь, под расколотой и осыпающейся крышей, они двигались с особенной осторожностью, опасаясь, что шепот или легкий толчок обрушат нависшие глыбы им на голову. Опрокинутые треножники из позеленевшей меди, столы и таганы из расщепленного черного дерева, яркие осколки фарфора мешались с обломками фундамента, пилястров и перекрытий; на руинах помоста из зеленого с кровавыми прожилками гелиотропа, среди изуродованных яшмовых сфинксов, что навечно застыли в карауле, кренился царский трон из потускневшего серебра.

В дальнем конце зала они обнаружили свободную от обломков нишу, из которой в катакомбы вела лестница. Прежде чем спускаться, Янур без церемоний приложился к бурдюку, значительно его облегчив, прежде чем передать Тирлейну Людоху, взглянувшему на товарища с беспокойством. Тирлейн Людох с Гротарой разделили последние капли, и Гротара не стал сетовать, что ему достался осадок. Подкрепившись, воины зажгли три факела из смолистого терпентинного дерева, которые принесли в саркофаге. Янур с обнаженным мечом и пылающим факелом в левой руке первым отважно углубился во мрак. За ним следовали товарищи, неся саркофаг, в который, слегка его приоткрыв, вставили факелы. Крепкое вино Йороса ударило им в голову, прогнав неясные страхи и дурные предчувствия. Впрочем, всем троим к выпивке было не привыкать, и воины двигались с изрядной осторожностью, ни разу не споткнувшись на плохо освещенных неровных ступенях.

Пройдя винные подвалы, заваленные треснувшими и расколотыми кувшинами, после множества зигзагообразных спусков они вышли в широкий коридор, вырубленный в сиените ниже уровня улиц. Коридор уходил в бесконечный мрак, его стены были целы, а потолок не пропускал ни единого луча. Они словно вступили в неприступную цитадель мертвых. По правую руку тянулись гробницы древних царей, по левую – цариц; боковые проходы вели к склепам членов царской семьи, а в конце коридора им предстояло отыскать погребальную камеру Тнепрееза.

Держась правой стены, Янур подошел к первой гробнице. По обычаю открытые врата делались очень низкими – и каждый, кто входил, должен был отвесить смерти смиренный поклон. Янур поднес факел к притолоке и с запинкой прочел высеченную в камне надпись, которая гласила, что здесь покоится царь Ахарнил, отец Агмени.

– Похоже, – промолвил он, – тут одни безобидные мертвецы. – Затем, побуждаемый выпитым вином, он пригнулся и сунул факел внутрь гробницы.

От изумления Янур грубо и громко выругался, отчего остальные бросили свою ношу и столпились у него за спиной. Заглянув в квадратную сводчатую камеру царских размеров, воины увидели, что внутри никого нет. Высокое кресло резного золота и черного дерева, в котором мумии полагалось восседать в короне и при параде, стояло у дальней стены на низком помосте. Карминно-черная мантия и серебряная корона в форме митры, украшенная черными сапфирами, лежали на кресле, как будто мертвый царь снял их и вышел вон!

Испуганные и быстро трезвеющие, воины ощутили, как по спине ползет холодок неведомой тайны. Впрочем, взяв себя в руки, Янур вошел в камеру, осмотрел темные углы, поднял и встряхнул мантию, но так и не понял, куда исчезла мумия. Пыли в гробнице не было, как не было ни малейших признаков разложения или зловония.

Янур вернулся к товарищам, и все трое некоторое время смотрели друг на друга в оцепенении, а затем занялись осмотром зала; Янур, подходя к дверям каждой гробницы, останавливался и вонзал факел в колеблющийся мрак, только чтобы обнаружить пустой трон и оставленные царские регалии.

Казалось, нет никакого разумного объяснения пропаже; при бальзамировании применялись восточные пряности вкупе с едким натром, которые делали мумии практически вечными. Непохоже было, что мумии похитили, ибо грабители прихватили бы драгоценные камни, ткани и металлы; еще менее вероятно, что мумии пожрали дикие звери, – тогда остались бы кости и клочья одеяний. Мифические ужасы Хаон-Гакки обретали мрачную неотвратимость; и искатели, продолжая путь в тишине погребального коридора, в страхе вслушивались и вглядывались во тьму.

Убедившись, что более дюжины гробниц пусты, воины заметили на полу мерцание каких-то металлических предметов. Оказалось, это два меча, два шлема и две кирасы слегка устаревшего фасона, какие некогда носили воины Тасууна. Вероятно, они принадлежали тем храбрецам, которых царь Мандис отправил на поиски зеркала Авейны.

Разглядывая зловещие находки, Янур, Гротара и Тирлейн Людох внезапно ощутили безумное желание как можно скорее разделаться с царским поручением и выбраться на солнечный свет. Они заспешили, больше не останавливаясь, чтобы осмотреть отдельные гробницы, на ходу обсуждая назревающую дилемму: что, если мумия, которой так жаждали Фаморг и Луналия, исчезла вместе с прочими? Царь велел принести ему останки Тнепрееза, и воины знали, что в случае неудачи никакие объяснения и оправдания приняты не будут. В подобных обстоятельствах о возвращении в Мирааб нечего было и думать; придется воспользоваться караванными тропами, что ведут в Зуль-Бха-Саир или Ксилак.

Казалось, воины уже давно бредут мимо самых древних гробниц. Камень здесь был мягче и легче крошился, а землетрясение нанесло гробницам самый ощутимый урон. Пол усеивали обломки, стены покрылись трещинами, в некоторых камерах обвалился потолок, и, чтобы убедиться в их пустоте, Януру с товарищами надо было просто повернуть голову.

Вблизи дальней стены путь преграждала пропасть, разделившая стены и крышу, а также порог и притолоку последней гробницы. Шириной эта пропасть была четыре фута, а измерить глубину факел Янура не помог. На притолоке они обнаружили имя Тнепрееза – древнюю надпись, повествующую о титулах и деяниях царя, разорвало надвое. Пройдя по узкому выступу, Янур вошел в склеп. Гротара и Тирлейн Людох, оставив саркофаг за дверью, втиснулись следом. Разбитый погребальный трон Тнепрееза опрокинулся поперек трещины, которая пролегала от стены до стены. От мумии не осталось и следа, – несомненно, она рухнула в эти зияющие глубины, когда упал трон.

Не успели искатели поделиться друг с другом тревогой и разочарованием, тишину нарушил тихий рокот, похожий на дальние громовые раскаты. Камень затрясся у них под ногами, стены дрогнули и закачались, а грохот, долетавший длинными раскатистыми волнами, стал громким и зловещим. Твердый пол вздыбился и с головокружительной неотвратимостью пошел в стороны; а когда воины развернулись, чтобы бежать, вселенная обрушилась на них ревущим потоком ночи и разрушения.

Очнувшись во тьме, Гротара ощутил мучительную тяжесть, как будто на его раздавленных голенях и ступнях кто-то воздвиг монументальную колонну. Голову раздирала пульсирующая боль, словно его оглушили булавой. Руки и тело были свободны, но, когда он попытался освободить ноги, боль стала невыносимой, и он снова впал в забытье.

Ужас вцепился в него, точно пальцы вурдалаков, когда Гротара понял, что случилось. Пришло землетрясение, подобное тому, что изгнало жителей из города; и теперь он и его товарищи погребены в этих склепах. Он звал Янура и Тирлейна Людоха, громко повторяя их имена, но в ответ не доносилось ни стона, ни шороха – ни единого доказательства, что товарищи живы.

Вытянув в сторону правую руку, он наткнулся на груду камней. А развернувшись, заметил среди крупных обломков гладкий и округлый предмет с острым гребнем, в котором опознал шлем одного из своих спутников. Даже стиснув зубы, Гротара не смог бы продвинуться дальше, чтобы опознать владельца шлема. Металл был сильно помят, а гребень погнулся, словно на него обрушилось что-то огромное.

Бойцовская натура Гротары отказывалась поддаваться отчаянию. Он сел и, согнувшись пополам, ухитрился дотянуться до громадной глыбы, придавившей его нижние конечности. Титаническим усилием он надавил на нее, ярясь, как лев в силках, но глыба не сдвинулась с места. Часами сражался он с глыбой, как с чудовищным какодемоном. Только изнеможение погасило его ярость. Наконец Гротара откинулся на спину, и тьма навалилась на него, как живая, впиваясь клыками боли и ужаса.

Подступало забытье, и Гротаре показалось, что из каменных недр земли доносится какое-то отвратительное гудение. Звук становился все громче, как будто поднимался из глубин расколотого ада. Над Гротарой плясал слабый свет, неверными проблесками освещая разрушенный потолок. Приподнявшись, он понял, что свет льется из прорезанной землетрясением трещины в полу.

Ему еще не доводилось видеть такого света; мертвенный блеск не был отражением светильника, факела или головни. Странным образом, как будто смешались зрение и слух, Гротара связал этот свет с отвратительным гудением.

Подобно рассвету, лишенному солнца, сияние кралось среди руин. Гротара видел, что вход в гробницу и почти весь сводчатый потолок обвалились. Обломок, упавший ему на голову, лишил его чувств, а потолок придавил ноги.

Тела Тирлейна Людоха и Янура лежали рядом с расширившейся пропастью. Гротара не сомневался, что оба мертвы. Седая борода Тирлейна Людоха потемнела и стала заскорузлой от крови из раздробленного черепа; Янура наполовину погребло под грудой обломков, из которых торчали его торс и левая рука. Факел догорел в его крепко сжатых пальцах, как в почерневшем гнезде.

Все это Гротара видел будто сквозь сон. Затем он заметил источник странного свечения. Сияющий холодным светом шар, круглый, как гриб-дождевик размером с человеческую голову, поднялся над трещиной и парил над ней, словно маленькая луна, слабо, но непрерывно вибрируя. И точно вызванный этой вибрацией, из шара исходил гул и неверный свет.

Смутный трепет охватил Гротару, но ужаса он не испытывал, будто звук и свет воздействовали на его чувства подобно летейским чарам. Забыв и боль, и отчаяние, он неподвижно сидел на полу, а шар, несколько мгновений повисев над пропастью, медленно поплыл в воздухе, пока не завис над запрокинутым лицом Янура.

С той же нарочитой медлительностью, той же сводящей с ума дрожью шар приблизился к лицу и шее мертвеца, которые, по мере того как он опускался, таяли, словно жир. Гудение сделалось громче, шар вспыхнул жутким блеском, и его мертвенная белизна пошла грязными радужными пятнами. Затем шар начал мерзко раздуваться и вспухать, а голова воина сморщивалась внутри шлема; пластины кирасы провалились внутрь, словно тело под ними съежилось.

Глаза Гротары ясно видели ужасную сцену, но его мозг онемел, словно от милосердного болиголова. Трудно было вспоминать, трудно думать… но в голове всплыли гулкие гробницы, пустые короны и облачения. Загадка исчезнувших мумий, над которой он с товарищами ломал голову, разрешилась. Создание, пожиравшее Янура, было непостижимым для человеческого разума; омерзительный обитатель нижнего мира, освобожденный демонами землетрясения.

Оцепенев, Гротара смотрел, как постепенно оседают груды обломков над ногами и бедрами Янура. Шлем и кольчуга теперь напоминали пустые скорлупки, вытянутая рука усохла, укоротилась, и даже кости съежились, как будто расплавились и потекли. Зато шар стал огромным. Он отливал грязным рубиновым светом, словно вурдалачья луна. Из шара выползали веревки и нити, жемчужные, переливчатые; нити крепились к обломкам пола, стен и потолка, подобно паутине. Отростки множились, становясь гуще, образуя завесу между Гротарой и пропастью, цепляясь за него и Тирлейна Людоха, и теперь он различал кровавое сияние шара сквозь арабески зловещего опала.

Паутина заполнила собой всю гробницу. Она переливалась сотней переменчивых оттенков, источала лучезарное сияние, вбирая в себя весь спектр распада. Паутина, это порождение некромантии, расцветала призрачными цветами, шевелилась листвой, что распускалась и увядала. Гротара был ослеплен и все сильнее запутывался в странных нитях. Неземные и хладные, как пальцы смерти, трепещущие паутинки липли к лицу и рукам.

Гротара не мог сказать, как долго ткалась паутина и как долго он пробыл в ее плену. Наконец он стал замечать, что светящиеся нити истончаются, дрожащие арабески втягиваются в шар. Дьявольски прекрасная тварь, живая, обладающая непостижимым сознанием, поднялась из пустых доспехов Янура. Уменьшившись до первоначального размера и утратив цвета крови и опала, шар еще немного повисел над пропастью. Гротара чувствовал, что тварь наблюдает за ним… наблюдает за Тирлейном Людохом. Затем, подобно космическому спутнику нижних пещер, шар медленно опустился в расщелину, и свет померк, оставив Гротару в густой тьме.

После этого миновали века лихорадки, жажды, безумия, мук, дремоты и повторяющихся сражений с глыбой. Гротара что-то бормотал, выл, как волк, или, откинувшись навзничь, бездвижный и безгласный, слушал, как бормочут упыри, сговариваясь наброситься на него. Гангрена прогрессировала, раздробленные ноги пульсировали с титанической силой. В бреду Гротара выхватил меч и попытался отпилить себе ноги у голени, но лишился сознания от потери крови.

Почти не в силах поднять голову, Гротара смутно очнулся и увидел, что свет возвратился и вибрирующее гудение снова заполнило склеп. Разум Гротары был ясен, и внутри шевельнулся слабый ужас: он знал, что Ткач опять восстал из пропасти, и знал причину, которая заставила его вернуться.

С трудом ворочая головой, Гротара наблюдал за светящимся шаром; повисев в воздухе, тот медленно опустился на лицо Тирлейна Людоха. И снова Гротара видел, как шар непристойно раздувается, будто наливающаяся кровью луна, высасывая соки из тела старого воина. И снова, полуослепнув, любовался тем, как ткется нечистая радужная паутина, смертоносным узором заплетая разрушенные склепы странными иллюзиями. И снова, как умирающий жук, запутался в ее хладных неземных нитях, и цветы, порождения некромантии, распускались и увядали, заплетая пустоту над ним. Но прежде, чем Ткач втянул свою паутину, на Гротару опустилось забвение, принесшее тьму, населенную демонами; и Ткач завершил свои труды и вернулся в пропасть никем не замеченный.

Гротара метался в аду лихорадки, лежал в черном дьявольском надире забвения. Однако смерть медлила, до поры до времени обходя его стороной; воин продолжал жить благодаря молодости и гигантской физической силе. И еще один раз, ближе к концу, его чувства прояснились, и он снова узрел нечестивый свет и в третий раз услышал омерзительное гудение. Ткач завис над ним, белесый, сияющий, вибрирующий… и Гротара знал, что тварь ждет его смерти.

Слабыми руками подняв меч, он попытался ее отогнать. Но тварь парила над ним вне пределов досягаемости, настороженная и бдительная, и мысленно Гротара сравнивал ее со стервятником. Меч выпал из его руки. Светящийся ужас и не думал отступать, он приближался к Гротаре, словно упрямое безглазое лицо; и, когда воин упал в объятия смерти, ужас последовал за ним, спикировав сквозь беспредельную ночь.

И больше некому было любоваться великолепием узора, пока Ткач плел свою последнюю паутину в гробнице Тнепрееза.