Тасайдон, лорд семи миров!

Где дремлет змей страшней чумы

В чертогах пламени и тьмы.

О зло, к тебе взываем мы!

Тасайдон, солнце нижних сфер!

Ты над мирами без имен

Возвысь свой древний злобный дух.

И, колдунов презрев хулу,

Мы вознесем тебе хвалу!

На Зотике, последнем земном континенте, солнце больше не сияло слепящей белизной, как некогда в зените славы, – теперь оно с трудом пробивалось сквозь тусклую кровавую дымку. Новые звезды без числа проявились на небе, а тени бесконечности сгустились и подступили ближе. И из теней к людям вернулись древние боги, – боги, забытые со времен Гипербореи, со времен Му и Посейдониса, все те же боги, но под другими именами. И древние демоны тоже вернулись, жирея в дыму нечестивых жертвоприношений и поощряя древнее колдовство.

В те дни на континенте развелось множество колдунов и некромантов, а истории об их злодеяниях и чудесах передавались из уст в уста. И не было среди колдунов никого могущественнее Намирры, наложившего хищную длань на города Ксилака, а позднее, в приступе гордыни, возомнившего себя ровней самому богу зла Тасайдону.

Намирра построил себе дом в Уммаосе, столице Ксилака, откуда пришел из опустевшего Тасууна, и мрачная слава о его черном волшебстве клубилась за ним, словно пустынная буря. Однако никто не знал, что Намирра вернулся в родной город, ибо все почитали его уроженцем Тасууна. Никто и представить не мог, что великий колдун, которого в те давние времена звали Нартосом, был нищим попрошайкой, сиротой, не знавшим родителей и просившим подаяние на улицах и базарах Уммаоса. Одинокий и всеми презираемый, влачил он горькие дни, а в сердце тлела ненависть к жестокому богатому городу, выжидая часа, чтобы вспыхнуть пожаром, способным пожрать все сущее.

С детства и ранней юности пылала в груди колдуна злоба, и людей он ненавидел. Однажды принц Зотулла, бывший в те времена немногим старше Нартоса, ехал верхом на норовистом жеребце и на площади перед императорским дворцом наткнулся на мальчишку, который попросил у него милостыню. Принц, презрев его мольбу, пришпорил коня и с надменным видом поскакал дальше, сбив Нартоса с ног. Много часов провалялся мальчишка на площади ни жив ни мертв, а люди равнодушно шли мимо. Придя в себя, Нартос потащился в свою убогую лачугу, но с тех пор прихрамывал, а отметина от копыта, словно клеймо, навечно отпечаталась у него на теле. Позже он покинул Уммаос, и люди быстро забыли о нем. Направляясь на юг, он заблудился в великой пустыне Тасууна и был близок к гибели, пока не набрел на маленький оазис, где обитал колдун Уфалок – отшельник, компании людей предпочитавший общество честных гиен и шакалов. И Уфалок, разглядев в голодном мальчишке великое зло и коварство, приютил его. Много лет прожил Нартос с Уфалоком, став его учеником и наследником знаний, силой вырванных у демонов. Странным вещам обучился Нартос у отшельника, питаясь фруктами и злаками, выросшими не из орошенной водой почвы, и запивая их вином, которое не было соком земного винограда. Подобно Уфалоку, Нартос овладел дьявольским колдовским искусством и установил связь с архидемоном Тасайдоном. Когда отшельник умер, Нартос назвался Намиррой, и вскоре это имя гремело среди кочевников пустыни и глубоко зарытых в песках мумий Тасууна. Однако колдун никогда не забывал свое жалкое детство в Уммаосе и зло, причиненное ему Зотуллой, и год за годом сплетал в голове черную паутину мести. Между тем слава Намирры росла, и люди страшились его далеко за пределами Тасууна. Приглушенным шепотом судачили о деяниях Намирры в городах Йороса и в Зуль-Бха-Саире, обители отвратительного божества Мордиггиана. Поэтому задолго до его возвращения жители Уммаоса почитали Намирру величайшим злом, пострашнее самума или чумы.

Спустя годы после ухода Нартоса из Уммаоса отец Зотуллы Питхаим был укушен гадюкой, заползшей к нему в кровать холодной осенней ночью в поисках тепла. Некоторые говорили, что змею велел подбросить Зотулла, но доказать никто не мог. После смерти Питхаима его единственный сын стал императором Ксилака и жестоко правил страной, восседая на троне в Уммаосе. Был Зотулла изнежен и деспотичен, привержен странным прихотям и жестокостям, но люди, которые и сами были обращены ко злу, поощряли его порочность. Зотулла процветал, и боги преисподней и небес не покарали его. Меж тем красные солнца и пепельные луны уходили на запад от Ксилака и падали в забытое море, которое, если верить рассказам мореходов, бурной рекой разливалось у пресловутого острова Наат и водопадом устремлялось в нижние сферы с далекого отвесного края Земли.

Со временем Зотулла совершенно погряз в пороке, и грехи его были подобны набухшим плодам, что зреют над бездонной пропастью. Но ветра времени дули слабо, и не падали те плоды в пропасть. А Зотулла смеялся в окружении шутов, евнухов и наложниц; истории о его распутствах разносились далеко за границы просвещенных земель, и дивились им чужеземцы, как дивились они колдовству Намирры.

Случилось так, что в год Гиены и месяц звезды Сириус Зотулла устроил великий пир для жителей Уммаоса. На столах в изобилии лежало мясо, приготовленное с экзотическими специями восточного острова Сотар; изысканные вина Йороса и Ксилака, сверкая подземными искрами, лились рекой из громадных кувшинов. Вина эти пробуждали безудержное веселье и неистовое безумие, а впоследствии навевали сон, глубокий, как воды Леты. Один за другим гуляки падали на улицах, в домах и садах, словно пораженные чумой; Зотулла заснул прямо в пиршественной зале среди золота и черного дерева, рядом со своими одалисками и придворными. И во всем Уммаосе не осталось человека – ни мужчины, ни женщины, – который бодрствовал бы в час, когда Сириус начал клониться к западу.

Так и вышло, что никто не увидел и не услышал прихода Намирры. Проснувшись ближе к вечеру с тяжелой головой, император Зотулла услышал сбивчивое бормотание и нестройный хор голосов евнухов и наложниц, которые проснулись раньше. На его вопросы императору ответили, что ночью случилось странное чудо, однако, все еще пребывая под властью вина и дремоты, Зотулла не мог взять в толк, о чем они говорят, пока любимая наложница Обекса не привела его к восточному портику дворца, откуда император мог наблюдать чудо воочию.

Дворец одиноко стоял в центре Уммаоса, а далеко на север, запад и юг простирались императорские сады, где изгибались величественные пальмы и извивались струи великолепных фонтанов. К востоку от дворца располагалась широкая площадь, где проходили народные гуляния, – она отделяла его от особняков знати. Сейчас на этом месте, еще вечером пустынном, под палящим солнцем возвышалось здание, колоссальное и величественное, с куполами, что были подобны чудовищных размеров каменным грибам, выросшим за одну ночь. Купола эти – вровень с куполами дворца Зотуллы – были из мертвенно-бледного мрамора, а в отделке величественного фасада с многоколонными портиками и широкими балконами чередовались черный, как ночь, оникс и порфир оттенка драконьей крови. Зотулла грязно выругался, хрипло проклиная богов и демонов Ксилака; и велико было его удивление, ибо он счел это чудо проявлением колдовских сил. Женщины сгрудились вокруг императора, пронзительно вереща от изумления и ужаса; к их визгу добавлялись возгласы просыпавшихся придворных, а толстые кастраты сотрясались в своих золотых парчовых одеяниях, словно черное желе на золотых тарелках. Тем временем Зотулла, не забывший, кто он такой, и стараясь не выдать волнения, промолвил:

– Кто посмел, как шакал в ночи, проникнуть в Уммаос и устроить свое грязное логово рядом с моим дворцом? Ступайте и узнайте имя негодяя, но прежде велите императорскому палачу наточить двуручный меч.

Опасаясь императорского гнева, придворные вышли из дворца и направились к воротам удивительного здания. Издалека им казалось, что ворота пусты, но стоило приблизиться, как на пороге возник громадный скелет выше самого высокого человека на земле; саженными шагами скелет выступил им навстречу. На нем была набедренная повязка алого шелка, скрепленная гагатовой пряжкой, и черный, усыпанный бриллиантами тюрбан, складки которого почти касались высокой верхней притолоки. Глаза скелета мерцали в глубоких впадинах глазниц, точно болотные огни, между зубами торчал черный язык, но кости были белыми и вспыхивали на солнце, когда скелет двигался.

Придворные онемели; слышалось только поскрипывание золотых перевязей и резкий шелест шелков, под которыми подданные Зотуллы сотрясались от ужаса. Костяные стопы скелета клацнули по мостовой из черного оникса, когда он остановился; гнилой язык задрожал между зубами, и тошнотворным елейным голосом скелет промолвил:

– Возвращайтесь к своему императору и скажите ему, что Намирра, провидец и волшебник, решил поселиться рядом с ним.

Увидев, как скелет говорит, словно живой человек, услышав страшное имя Намирры, звучавшее как роковой набат в захваченном городе, придворные, не вынеся этого ужаса, со всех ног бросились к Зотулле, спеша передать послание колдуна.

Когда император узнал, кто решил поселиться с ним рядом, гнев его угас, точно слабое, колеблющееся пламя, когда на него дунет ветер тьмы; а багровые от вина щеки покрылись странной бледностью; Зотулла ничего не ответил, и только губы его шевелились, будто в молитве или проклятии. Весть о приходе Намирры, подобно стае злобных ночных птиц, разлетелась по дворцу и городу, породив ужас, который так и не покидал столицу до самого конца. Ибо Намирра благодаря черному колдовству и ужасным тварям, ему служившим, обладал властью, бросить вызов которой не осмелился бы ни один правитель на свете; и люди страшились его, как страшатся призрачных владык преисподней и бесконечности пространства. Люди в Уммаосе говорили, что Намирру с его присными, как чумную заразу, принес ветер пустыни Тасууна и что дом свой рядом с дворцом Зотуллы колдун построил с помощью демонов всего за час. Говорили еще, что фундамент дома упирается в свод преисподней, а сквозь ямы в полу можно разглядеть пламя на дне и видно звезды самой черной ночи. А что до приспешников Намирры, то это мертвецы из дальних земель, демоны небес, земли и преисподней, а также нечестивые твари, которых колдун сам и сотворил, скрестив нескрещиваемые виды.

Люди избегали приближаться к величественному дому колдуна, да и в самом императорском дворце мало кто отваживался подходить к балконам и окнам, которые смотрели на дом Намирры; император же предпочитал не упоминать о колдуне, словно не замечая незваного гостя; женщины в гареме, напротив, болтали без устали, злословя о Намирре и его предполагаемых любовницах. Самого колдуна люди ни разу не встречали, хотя некоторые верили, что иногда он невидимкой бродит по городу. Его слуги также не показывались, но иногда из дома доносился как будто вой проклятых душ; и слышно было дыхание камня, точно хохотали статуи; и раздавались смешки, словно лед крошился в аду. Смутные тени перемещались в портиках, хотя солнце не светило, а лампы не горели; по вечерам вспыхивали жуткие красные огни, будто за окнами моргали демоны. Медленно тлея, светила опускались за Ксилаком и гасли в далеких морях; пепельные луны, чернея, падали в скрытую бездну. Со временем, видя, что колдун не причиняет ощутимого вреда и никто пока явно не пострадал от его присутствия, люди воспряли духом; Зотулла ударился в пьянство, пируя, как и прежде, среди роскоши, приносящей забвение; и темный Тасайдон, господин всех подлостей и пороков, как и прежде, был истинным, хоть и непризнанным правителем Ксилака. И жители Уммаоса даже немного гордились Намиррой и его колдовскими деяниями, как привыкли хвастаться царственными пороками Зотуллы.

Тем временем Намирра, невидимый живыми мужчинами и живыми женщинами, сидел в стенах своего дома, который воздвигли для него демоны, сплетая черную паутину мести. И во всем Уммаосе, даже среди его собратьев-нищих, не было никого, кто вспомнил бы маленького попрошайку Нартоса. Да и зло, причиненное ему Зотуллой, было наименьшим из зол, о которых император давно и думать забыл.

Когда страхи Зотуллы улеглись, а его женщинам надоело сплетничать о живущем по соседству колдуне, случилось новое чудо и новый ужас. Однажды, сидя в пиршественной зале со своими придворными, Зотулла услышал в садах приближающийся топот, словно от мириад подкованных железом копыт. Его придворные тоже услышали и, несмотря ударившее в голову вино, были потрясены, а император рассердился и послал стражников выяснить, что происходит. Тщетно, однако, всматривались стражники в залитые лунным светом лужайки и цветники, а громкий топот меж тем не стихал. Подпрыгивая и галопируя, снова и снова проносились мимо фасада дворца призрачные дикие жеребцы. И страх охватил стражников, и они не посмели выйти из дворца, а вернулись к Зотулле. И, услышав их рассказ, император протрезвел и с громкими проклятиями выбежал из пиршественной залы, дабы узреть чудо. Всю ночь невидимые копыта звонко стучали по ониксовым мостовым и с глухим топотом мяли траву и цветы. Листья пальм колыхались в безветренном воздухе, как будто их раздвигали конские крупы, копыта зримо крушили лилии на высоких стеблях и экзотические цветы с широкими лепестками. А в сердце Зотуллы, который смотрел с балкона, слушая призрачный шум и видя, как вытаптываются самые редкие цветы на его клумбах, гнездились гнев и ужас. Его женщины, придворные и евнухи жались за спиной императора, и никто из обитателей дворца в ту ночь не сомкнул глаз, и только к рассвету топот стих, удалившись в сторону дома Намирры.

Когда полностью рассвело, император вышел из дворца вместе со стражниками и увидел, что там, где ночью стучали копыта, смятая трава и сломанные стебли почернели, как после пожара. Все лужайки и цветники были покрыты отчетливыми следами копыт лошадиного табуна, но за пределами садов следы прерывались. И хотя все винили в произошедшем Намирру, вокруг жилища колдуна не обнаруживалось никаких доказательств, и даже трава была не примята.

– Да поразит Намирру чума, если это его рук дело! – воскликнул Зотулла. – Чем я перед ним провинился? Я придушу этого пса; палач переломает ему кости, как его лошади раскрошили стебли моих кроваво-красных сотарских лилий, пестрых ирисов из Наата и сине-багровых орхидей с Уккастрога. И пусть он наместник Тасайдона на земле и повелитель десяти тысяч демонов, мое колесо сломает его; огонь раскалит колесо добела, пока Намирра сам не обуглится, как обуглились мои цветы!

Но сколько Зотулла ни бранился, приказа исполнить свои угрозы он не отдал, и ни один человек не осмелился выйти из дворца и приблизиться к жилищу Намирры. Оттуда тоже никто не выходил, – по крайней мере, люди ничего не видели и не слышали.

Так прошел день, и в небе повисла луна, слегка темнея по краям. Ночь выдалась тихой, и Зотулла засиделся за пиршественным столом, в гневе часто осушая свой кубок и бормоча новые угрозы Намирре. Ночь шла, и, казалось, нашествие призрачных жеребцов больше не повторится. Но в полночь, возлежа в своих покоях с Обексой в глубоком пьяном забытьи, Зотулла был разбужен чудовищным грохотом табуна, который несся под дворцовыми портиками и по длинным балконам. До самого утра грохотали копыта, ужасное эхо отражалось от каменных сводов, и Зотулла с Обексой, прижавшись друг к другу среди подушек и покрывал, молча слушали этот грохот; и все обитатели дворца, не смыкая глаз, слушали его, не выходя из покоев. Незадолго до рассвета грохот стих, но днем следы копыт были обнаружены на мраморных плитах веранд и балконов; следов было бесчисленное множество, глубоких и как будто выжженных пламенем.

Словно крапчатый мрамор стали щеки императора, когда он увидел на полу отпечатки; и с тех пор страх преследовал его, не оставляя даже во хмелю, ибо Зотулла не знал, когда прекратятся нашествия призрачных табунов. Его женщины роптали, некоторые хотели бежать из Уммаоса, и над дневными и вечерними царскими забавами будто нависла тень злобных крыльев, меняя вкус золотистого вина и затмевая желтоватый свет ламп. И в следующую ночь Зотуллу около полуночи разбудили копыта табуна, который несся галопом по крыше дворца, по коридорам и залам. И до рассвета копыта наполняли дворец железным грохотом, гулко отдаваясь в самых высоких куполах, словно боги шумной кавалькадой перескакивали с неба на небо.

За дверью спальни по коридору гремели копыта, а Зотулла и Обекса лежали в кровати, не желая и не смея предаваться греху и не испытывая утешения от близости друг друга. В серый предрассветный час они услышали грохот в зарешеченную медную дверь спальни, как будто могучий жеребец, встав на дыбы, забарабанил по ней передними копытами. Вскоре стук прекратился, и наступившая тишина напоминала интерлюдию в надвигающейся роковой буре. Позднее следы копыт, пятнавшие яркую мозаику, были найдены во всех дворцовых залах. В золототканых коврах и алых коврах, тканных серебром, зияли черные дыры; высокие белые купола темнели черными оспинами, а под притолокой медной двери императорской спальни глубоко отпечатались следы передних копыт.

Прослышав о призрачных нашествиях на дворец императора, в Уммаосе и Ксилаке сочли их зловещим колдовством, однако люди расходились в объяснениях их причины. Одни полагали, что это дело рук Намирры, решившего таким способом показать свое превосходство над земными царями и императорами. Другие считали, что это чары соперника Намирры, нового колдуна, вошедшего в силу в Тинарате, далеко на востоке. Жрецы в Ксилаке решили, что их разномастные божества наслали призрачных коней, дабы побудить людей усерднее совершать жертвоприношения в храмах.

После чего в зале для аудиенций, пол которого из сарда и яшмы был весь изрыт невидимыми копытами, Зотулла собрал жрецов, колдунов и предсказателей и повелел объяснить ему причину зловещего морока, а также найти способ изгнать нечистую силу. Поняв, что между мудрецами нет согласья, Зотулла, выдав пожертвования жреческим сектам, чтобы усерднее поклонялись своим разномастным богам, отправил жрецов по домам; колдунам же и предсказателям было велено под угрозой отсечения головы нанести визит Намирре в обители его колдовства и узнать, чего он добивается, если зловещий морок и впрямь дело его рук.

Как ни ненавистна была мысль о визите к Намирре колдунам и предсказателям, которые боялись его и старались держаться подальше от ужасных тайн его жилища, императорские стражники подталкивали их в спину огромными серповидными клинками, и один за другим колдуны скрылись за дверями дома, выстроенного самим дьяволом.

Бледные, бормочущие и смятенные, как те, кому довелось заглянуть в адскую бездну и узреть там свою погибель, вернулись они на закате к Зотулле и поведали ему, что Намирра любезно принял их и велел передать императору следующее послание:

– Да будет известно Зотулле, что морок есть напоминание о том, о чем он давно забыл. Смысл его откроется Зотулле в час, уготованный судьбой. И час этот близок, ибо завтра Намирра устраивает пир, куда приглашает императора со всем двором.

Доставив, к ужасу и изумлению Зотуллы, послание Намирры, делегация колдунов и предсказателей попросила разрешения удалиться. И сколько ни расспрашивал император о подробностях визита, они упрямо не желали отвечать; не желали они также описывать легендарный дом колдуна, а их расплывчатые замечания противоречили друг другу. Наконец отпустив их, император долго сидел в задумчивости, размышляя над приглашением, которое не хотел принимать, но боялся отклонить. Вечером, выпив больше обычного, он заснул мертвым сном, и в эту ночь его не будил грохот призрачных лошадиных копыт. А колдуны и предсказатели под покровом ночи, словно крадущиеся тени, оставили Уммаос, и никто не заметил их ухода; наутро они были далеко от Ксилака, чтобы никогда туда не вернуться.

А в тот же вечер Намирра сидел в одиночестве в огромном зале своего великолепного дома, отпустив всех мумий, чудищ, скелетов и фамильяров. Перед ним на алтаре из гагата возвышалась громадная черная статуя Тасайдона, которую в древности изваял для злого царя Тасууна по имени Фарнок скульптор, сам бывший дьявольским отродьем. Архидемон представал в обличье воина, закованного в доспехи и поднимающего шипастую булаву, как будто на поле великой битвы. Статуя долго пролежала в ушедшем в песок царском дворце Фарнока, и кочевники вечно спорили о местоположении того дворца; Намирра при помощи ворожбы нашел дьявольскую статую и больше никогда с ней не разлучался. И нередко Тасайдон устами статуи изрекал пророчества или отвечал на вопросы колдуна.

Перед статуей висели семь серебряных светильников в виде лошадиных черепов, из чьих глазниц вырывались языки синего, пурпурного и малинового пламени. В их мрачном неистовом свете по лицу демона, выглядывающему из-под шлема с гребнем, пробегали, никогда не застывая на месте, неясные злобные тени. Сидя в кресле с резными змеями, Намирра мрачно разглядывал идола, сурово нахмурив брови, ибо устами статуи дьявол отказал колдуну в просьбе. Намирра был возмущен до глубины души, ибо обезумел от гордости, считая себя первым среди колдунов, а меж князей тьмы – равным среди равных. После долгих раздумий колдун надменно повторил свою просьбу, словно обращаясь не к всемогущему сюзерену, которому клялся в верности до гроба, но как к ровне.

– До сих пор я во всем помогал тебе, – ответил идол зычным и звучным каменным голосом, что металлическим эхом отразился от семи светильников. – Бессмертные черви тьмы и огня выступали армией по твоему зову. Крылья нижних духов закрывали собой солнце, когда ты их призывал. Но я не стану помогать тебе отомстить, ибо император Зотулла не сделал Тасайдону ничего плохого и, пусть невольно, всегда верно служил мне, а порочные жители Ксилака – не последние среди моих земных почитателей. Было бы неплохо, Намирра, если бы ты помирился с Зотуллой и забыл о старой обиде, нанесенной нищему попрошайке Нартосу. Ибо пути судьбы извилисты, а ее законы порой сокрыты; рассуди сам: если бы копыта его коня не растоптали тебя тогда, жизнь Нартоса сложилась бы иначе, а имя и слава Намирры не гремели бы повсюду, но дремали бы в забвении, как несбывшаяся греза. Ты до сих пор нищенствовал бы в Уммаосе, довольствуясь жалкими подачками, и никогда не оставил бы город, чтобы стать учеником мудреца Уфалока, а я, Тасайдон, потерял бы самого гордого некроманта из тех, что когда-либо соглашались мне служить в уплату за мои услуги. Подумай хорошенько, Намирра, ибо, похоже, мы оба с тобой в неоплатном долгу перед Зотуллой, который когда-то тебя затоптал.

– Ты прав, я ему задолжал, – прорычал непреклонный Намирра. – И завтра уплачу долг, как и задумал… Ибо найдутся те, кто поможет мне, кто ответит на мой призыв тебе назло.

– Нехорошо меня оскорблять, – промолвила статуя после паузы. – Не говоря о том, что неразумно обращаться к тем, кого ты избрал. Впрочем, теперь твои намерения мне ясны. Ты гордый и мстительный упрямец. Делай как знаешь, но потом на меня не пеняй.

После этого в зале, где сидел перед статуей Намирра, воцарилась тишина; изменчивое пламя сумрачно горело в лошадиных черепах, а тени непрестанно скользили по лицам статуи и колдуна. Ближе к полуночи некромант встал и взобрался по бесчисленным винтовым лестницам к высокому куполу с единственным окошком, из которого открывался вид на созвездия. Окно располагалось в верхней части купола, но Намирра наколдовал так, что тому, кто поднимался по последнему лестничному пролету, казалось, будто он, напротив, спускается. Достигнув последней ступени, колдун опустил взгляд, и звезды поплыли под ним в головокружительной пропасти. Затем, встав на колени, Намирра коснулся потайной пружины в мраморе, и круглая панель беззвучно отошла в сторону. Улегшись ничком на изогнутой внутренней поверхности купола и обратив лицо к бездне – в то время как его длинная борода свисала вниз под прямым углом, – колдун прошептал древнейшее заклинание и затем держал речь перед сущностями, не принадлежавшими ни земным стихиям, ни аду; призывать их было страшнее, чем духов преисподней или демонов земли, воздуха, воды и пламени. И с этими сущностями, бросив вызов Тасайдону, заключил сделку Намирра, и воздух вокруг леденел от их голосов, и на черной как смоль бороде колдуна проступал иней от их дыхания, когда они склонялись к земле.

Неспешным и неохотным было пробуждение Зотуллы после ночной попойки, и не успел он открыть глаза, как дневной свет был отравлен мыслью о приглашении, которое он боялся принять или отвергнуть. Зотулла обратился к Обексе:

– Да кто он такой, этот ведьмин пес, что я должен являться к нему по первому зову, словно какой-то нищий, которого позвал с улицы надменный богач?

Обекса, красавица с золотистой кожей и раскосыми глазами, родом с Уккастрога, острова Мучителей, хитро прищурилась и промолвила:

– О Зотулла, тебе решать, пойти или отказаться. И какое бы решение ни принял правитель Уммаоса и всего Ксилака, разве это может поколебать его владычество? Поэтому ничто не мешает тебе пойти.

Обексе, хоть она и боялась Намирру, не терпелось взглянуть на дом, построенный дьяволом, – дом, о котором никто ничего не знал; к тому же ее одолевало женское любопытство: хотелось увидеть знаменитого колдуна, о чьем истинном облике в Уммаосе только гадали.

– В том, что ты говоришь, есть здравое зерно, – согласился Зотулла. – Однако император должен думать об общем благе; впрочем, это государственные дела, недоступные женскому разумению.

Позднее, после обильного завтрака и не менее обильного возлияния, император созвал придворных и испросил совета у них. Некоторые советовали ему отвергнуть приглашение, другие, напротив, считали, что приглашение следует принять, дабы не навлечь на дворец и на город что-нибудь пострашнее призрачных лошадиных копыт.

Затем Зотулла снова призвал служителей всех культов, но колдуны и прорицатели, которые ночью тайно оставили город, не откликнулись на призыв глашатаев, и это вызвало некоторое удивление. Однако жрецов пришло больше, чем раньше, и они так заполнили зал для аудиенций, что животы передних упирались в возвышение, на котором сидел император, а ягодицы задних расплющились о дальние стены и колонны. И Зотулла вопросил их, принять или отвергнуть приглашение. Как и прежде, жрецы утверждали, что иллюзии насылал не Намирра, что в приглашении не содержится никакой угрозы императору, а из смысла его слов следует, что колдун намерен передать Зотулле предсказание, и это предсказание, если, конечно, Намирра – истинный архимаг, подтвердит их, жрецов, священную премудрость и явит свою божественную природу; и тогда боги Ксилака будут восславлены.

Выслушав жрецов, император велел казначеям одарить их новыми подношениями, после чего, призвав на него и всех его домочадцев благословения разномастных богов, жрецы удалились. И день продолжался, и солнце перевалило через зенит, медленно закатываясь за Уммаос над вечереющими пустынными просторами, выходящими к морю. Император по-прежнему пребывал в нерешительности; позвав виночерпиев, он велел им налить ему самого крепкого целебного вина, но не обрел в вине ни убежденности, ни решительности.

Неподвижно сидя на троне в зале аудиенций, ближе к вечеру Зотулла услыхал у ворот дворца громкие выкрики. То были низкие вопли мужчин и пронзительные визги евнухов и женщин, как будто ужас передавался из уст в уста, вторгаясь в дворцовые залы и покои. Вскоре крики ужаса заполонили весь дворец, и Зотулла, очнувшись от пьяного забытья, уже решил послать слуг, чтобы узнать причину переполоха.

И тут в зал строем вступили мумии, облаченные в царский пурпур и золото, с золотыми коронами на усохших головах. За ними, подобно пажам, следовали гигантские скелеты в карминно-желтых набедренных повязках, а их черепа вместо тюрбанов ото лба до макушки были обмотаны полосатыми живыми змеями цвета шафрана и черного дерева. Мумии склонились перед Зотуллой и сухо прошелестели:

– Мы, что прежде были царями обширного царства Тасуун, теперь – почетный караул Зотуллы и приставлены к императору, дабы отвести его на пир, который дает Намирра.

Затем, клацая зубами и пришепетывая – словно воздух проходил через резные решетки из слоновой кости, – заговорили скелеты:

– Мы, что некогда были исполинскими воинами ныне забытой расы, посланы Намиррой, дабы оградить от опасностей и с надлежащими почестями сопроводить домочадцев императора Зотуллы, которые последуют за ним на пир.

Наблюдавшие за этими чудесами виночерпии и другие слуги сгрудились вокруг императорского помоста или попрятались за колоннами, пока Зотулла с заплывшими, налитыми кровью глазами, с опухшим мертвенно-бледным лицом, сидел на троне, не в силах вымолвить ни слова в ответ.

Выступив вперед, мумии прошелестели пыльными голосами:

– Все готово для пира, ждут только прибытия императора Зотуллы.

Покровы мумий зашевелились и разошлись у них на груди, и мелкие, бурые, как деготь, грызуны со злобными рубиновыми глазками выскочили из съеденных сердец, словно мыши из нор, и пронзительно заверещали на человеческом языке, повторяя слова мумий. Затем речи их подхватили скелеты и прошипели черные и шафранные змеи, что обвивались вокруг их черепов. Наконец их злобно проурчали пушистые твари подозрительного вида, каких Зотулле видеть не доводилось, сидевшие за ребрами скелетов, словно за белыми прутьями ивовых клеток.

Подобно спящему, что повинуется року, который направляет его во сне, император поднялся с трона и выступил вперед, а мумии окружили его, словно эскорт. Каждый скелет извлек из складок набедренной повязки старинную флейту из серебра с любопытной резьбой; и пока император шел по залам своего дворца, его сопровождала сладостная, злобная и пагубная мелодия. Роковые чары были в этой музыке, ибо придворные, женщины, стражники, евнухи и вся императорская челядь, включая поваров и поварят, повинуясь ей, как лунатики, выходили из комнат и альковов, где прятались, и, подгоняемые флейтистами, шли вслед за Зотуллой. Странно было видеть эту многочисленную толпу, в лучах закатного солнца шагавшую к дому Намирры в окружении мертвых царей, под жуткую вибрацию дыхания в серебряных флейтах скелетов. Зотуллу мало утешало, что плененная Обекса безвольно идет рядом с ним, а следом шагают другие его наложницы.

Подойдя к открытым воротам дома Намирры, император увидел, что их охраняют громадные твари с малиновыми сережками, как у птиц, – полудраконы-полулюди, которые склонились перед ним, метя сережками, словно окровавленными метлами, по плитам из черного оникса. Император об руку с Обексой прошествовал мимо нескладных тварей вместе с мумиями, скелетами и челядью и вступил в громадный зал со множеством колонн, где дневной свет, что робко последовал за процессией, потонул в злобном и надменном сиянии тысячи светильников.

Несмотря на страх, Зотулла был поражен необъятностью зала, который никак не вязался с размерами дома, хотя даже снаружи обиталищу Намирры было не занимать размаха. Ибо перед императором раскинулись широкие проспекты терявшихся в вышине колонн и вереницы столов, уставленных яствами и кувшинами с вином, что простирались перед ним в светящуюся даль и мрак беззвездной ночи.

В широких проходах между столами сновали фамильяры Намирры и прочие слуги, словно ожившие фантасмагории дурных снов. Мертвые цари в истлевшей от времени парче, с копошащимися в глазных яблоках червями, разливали кровавое вино в кубки из переливчатых рогов единорогов. Треххвостые ламии и четырехгрудые химеры вносили дымящиеся блюда, высоко вздымая их медными когтями. Псоглавые демоны, высунув огненные языки, подбежали к придворным, чтобы их рассадить. А перед Зотуллой и Обексой возникло курьезное существо, в котором пышные бедра и ноги роскошной негритянки соединялись выше пояса с обглоданными костями гигантской обезьяны. Неописуемыми движениями костяных пальцев существо показало, что император с его любимой одалиской должны следовать за ним.

Воистину, Зотулле казалось, что, в сопровождении дьявольского чудища миновав вереницу столов и колонн, они прошли долгий путь; наконец они вступили в какую-то адскую пещеру. Здесь, на отдалении от остальных столов, стоял стол, за которым одиноко сидел Намирра, и пламя семи светильников в виде лошадиных черепов беспокойно плясало за его спиной, а по его правую руку на гагатовом алтаре возвышалась статуя Тасайдона в доспехах. В стороне от алтаря стояло алмазное зеркало, поддерживаемое когтями черных железных василисков.

Намирра встал и поприветствовал их в манере торжественной и скорбной. Глаза его, запавшие от странных и ужасных ночных бдений, были тусклыми и холодными, как далекие звезды. Губы напоминали бледно-алую печать на скатанном пергаменте судьбы. Борода змеилась жесткими намасленными прядями, ниспадая на алую мантию. Стоя перед колдуном, Зотулла чувствовал, как кровь сгущается вокруг сердца, превращаясь в лед. Обекса, вглядываясь в колдуна из-под полуопущенных век, была подавлена ужасом, который окутывал этого человека, подобно царственному величию. Впрочем, несмотря на ужас, наложница поймала себя на том, что размышляет, каков он в обращении с женщинами.

– Я предлагаю тебе, о Зотулла, свое гостеприимство, – промолвил Намирра, и в глухом его голосе послышался железный звон погребального колокола. – Прошу, садись за мой стол.

Зотулла увидел, что для него напротив Намирры поставили кресло черного дерева; другое кресло, не такое пышное, стояло по его левую руку для Обексы. Они уселись, и Зотулла заметил, что его люди рассажены за огромными столами по всему залу, а ужасные приспешники Намирры деловито прислуживают им, словно демоны, пекущиеся о проклятых душах.

Черная рука, похожая на руку трупа, наливала императору вино в хрустальную чашу, а на черном пальце блестел перстень с печатью императоров Ксилака, огромный огненный опал в пасти летучей мыши, – такое же кольцо Зотулла и сам носил, не снимая, на указательном пальце. Обернувшись, он увидел справа от себя фигуру, похожую на императора Питхаима, своего отца, после того как яд гадюки проник в его конечности, а тело посинело и раздулось. И Зотулла, который сам повелел подложить змею на ложе Питхаима, забился в угол кресла и виновато задрожал. Меж тем существо, похожее на Питхаима, – труп ли, призрак или дух, созданный чарами Намирры, – не отходило от кресла Зотуллы, прислуживая ему, и его черные, распухшие и негнущиеся пальцы отличались изрядной ловкостью. С ужасом разглядывал Зотулла выпученные, ничего не выражающие глаза бывшего императора, синюшный рот, застывший в суровом молчании смерти, и пятнистую гадюку, что стреляла холодными глазками из рукава с тяжелыми складками, когда труп наклонялся, чтобы наполнить чашу или подложить мясо. Смутно, сквозь ледяной туман ужаса, смотрел император на фигуру в доспехах, напоминавшую оживший двойник неподвижной и зловещей статуи Тасайдона, которого Намирра, глумясь, заставил прислуживать себе самому. Не узнавая, император разглядывал ужасного прислужника подле кресла Обексы: то был освежеванный и безглазый труп ее первого любовника, юноши с Цинтрома, которого выбросило на берег острова Мучителей после кораблекрушения. Там, в приливных волнах, нашла его Обекса, и, приведя в чувство, спрятала в пещере для собственного удовольствия, и приносила ему еду и питье. Пресытившись юношей, Обекса отдала его Мучителям и получила новое наслаждение при виде страданий, которым подвергали несчастного эти бездушные негодяи.

– Пейте, – сказал Намирра, залпом осушив чашу странного вина, рубинового, как гибельные закаты потерянных лет.

И Зотулла с Обексой пили, не чувствуя, как тепло разливается по венам, а ощущая лишь холод, словно яд болиголова медленно подбирался к сердцу.

– Воистину, вино превосходное, – заметил Намирра, – и весьма подходящее, чтобы выпить за продолжение знакомства, ибо оно было зарыто вместе с мертвыми царями в амфорах из темной яшмы в форме погребальных урн; и мои вурдалаки нашли их, копаясь в песках пустыни Тасууна.

Язык Зотуллы словно замерз у него во рту, как замерзает зимой мандрагора в заиндевевшей почве; он не мог найти слов в ответ на любезность Намирры.

– Прошу, отведайте, – промолвил Намирра, – ибо это мясо отборного кабана, которого Мучители с острова Уккастрог откармливают фаршем из того, что остается на их решетках и колесах; мои повара приправили его сильнодействующими бальзамами из гробниц и фаршировали сердцами гадюк и языками черных кобр.

Император вновь не нашелся с ответом, и даже Обекса молчала, взволнованная присутствием жалкого существа с содранной кожей, похожего на ее первого любовника с Цинтрома. Ее ужас перед некромантом беспредельно возрос, ибо то, что колдун знал о старом забытом злодеянии и воскресил призрак замученного юноши, напугало ее сильнее всего прочего.

– Похоже, – сказал Намирра, – мое мясо кажется вам безвкусным, а вино не пьянит. Поэтому, чтобы оживить наше пиршество, я призову моих певцов и музыкантов.

Он произнес какое-то слово – Зотулла с Обексой его не поняли, но оно разнеслось по громадному залу, как будто тысяча голосов по очереди подхватывали и повторяли его. Появились певицы – вурдалачихи с бритыми телами, волосатыми голенями и длинными желтыми клыками, а из их угодливо распахнутых, как у гиен, пастей вываливались куски мертвечины. В зал вошли музыканты, прямоходящие демоны мужеского пола, с задними ногами как у черных жеребцов, и их белые обезьяньи пальцы пощипывали струны лир из костей и сухожилий каннибалов с острова Наат; остальные музыканты, пегие сатиры, округляли козлиные щеки, дуя в гобои из бедренных костей юных ведьм и волынки из носорожьего рога и кожи с грудей негритянских цариц.

Кривляясь, они церемонно склонились перед Намиррой, и немедленно упырицы разразились заунывным и отвратительным воем, словно шакалы, унюхавшие падаль; сатиры и демоны заиграли плач, подобный завыванию пустынных ветров в покинутых сералях. И Зотулла содрогнулся, ибо пение сковало его позвоночник льдом, а музыка оставляла в сердце пустоту павших империй, растоптанных железными копытами времени. Ему казалось, что в этой зловещей музыке он слышит шелест песков в увядших садах, шорох обдуваемых ветрами истлевших шелков роскошных диванов, шипение змей, свернувшихся у обломков колонн. Слава Уммаоса уносилась, как гонимые ветром башни самума.

– Это была отменная мелодия, – сказал Намирра, когда музыка умолкла, а вурдалачихи перестали выть. – Боюсь, однако, вы находите мои развлечения скучными. Так пусть для вас спляшут мои танцоры.

Колдун повернулся к залу и пальцами правой руки описал в воздухе загадочный знак. И тут же бесцветный туман спустился с высокого потолка и ненадолго накрыл зал, подобно занавесу. Нестройный приглушенный гул доносился из-за занавеса вместе со слабыми криками, звучавшими как будто издалека.

Затем зловещий туман рассеялся, и Зотулла увидел, что накрытые столы исчезли; в обширном пространстве между колоннами обитатели его дворца, его придворные, евнухи и одалиски, лежали, связанные ремнями, на полу, как дичь с ярким оперением. Над ними в такт музыке, исполняемой музыкантами Намирры на флейтах и лирах, труппа мощей совершала пируэты, слегка прищелкивая костями ступней; мумии обменивались чопорными поклонами; прочие твари выкидывали странные коленца. В ритме зловещей сарабанды прыгали они по телам подданных императора. И с каждым шагом делались выше и тяжелее, пока кривые мумии не стали походить на мумии Енакимов, а скелеты не отрастили кости колоссов; и все громче и печальнее звучала музыка, заглушая слабые крики императорской челяди. И все громаднее становились танцоры, куполообразными тенями возвышаясь среди огромных колонн; и топот их ног гремел по залу, а те, на ком они танцевали, все больше напоминали раздавленный осенний виноград; и пол глубоко пропитался кровавым суслом.

Чувствуя, что вязнет в зловонном ночном болоте, император услышал голос Намирры:

– Похоже, мои танцоры вам не по нраву. Поэтому я представлю вам зрелище, достойное императора. Встаньте и следуйте за мной, ибо декорацией для него должна стать вся империя.

Точно лунатики, Зотулла и Обекса встали с кресел. Не оглядываясь ни на прислуживающих за столом призраков, ни на зал, где все еще кружились танцоры, они последовали за Намиррой в нишу за алтарем Тасайдона. Оттуда по винтовой лестнице они поднялись на широкий балкон, который выходил на императорский дворец и крыши Уммаоса.

Вероятно, адское пиршество и увеселения продолжались несколько часов, ибо день клонился к закату и солнце, скрывшееся за дворцом, окрасило бескрайние небеса кровавыми лучами.

– Узри же, – промолвил Намирра и добавил неведомое слово, что извлекло из камней дворца звук, подобный гонгу.

Балкон слегка накренился, и Зотулла заметил поверх балюстрады, что крыши Уммаоса у него под ногами стремительно уменьшаются. Балкон взмыл на немыслимую высоту, и император смотрел поверх куполов собственного дворца на дома, возделанные поля, пустыню и громадное солнце, низко зависшее над ее краем. У Зотуллы закружилась голова; он ощутил холодное дуновение верхних небес. Еще одно слово Намирры – и балкон перестал подниматься.

– Смотри хорошенько, о Зотулла, – сказал некромант, – смотри на империю, которая была когда-то твоей, но больше твоей не будет. – Намирра простер руки к закату и притаившимся за ним безднам и произнес двенадцать погибельных имен, после чего воззвал: – Гна падамбис девомпра тунгис фуридор аворагомон.

Черные громовые тучи немедленно закрыли солнце. Облака на горизонте приняли форму громадных монстров, чьи головы и ноги отчасти напоминали головы и ноги жеребцов. Встав на дыбы, те затоптали солнце, как потухший уголек; во весь опор, словно на ипподроме Титанов, кони понеслись к Уммаосу. Приближению их предшествовал низкий смертоносный грохот, земля содрогалась под их копытами, и Зотулла понял, что это не облачные кони, но кони из плоти и крови, необъятные, как космос, готовые скакать по земным просторам. Отбрасывая тени на много лиг впереди себя, кони летели в Ксилак, будто одержимые дьяволом, а их ноги, словно горные утесы, обрушивались на дальние оазисы и пограничные города.

Подобные многобашенному шторму, нависли кони над миром, и мир проваливался в бездну, кренясь под их тяжестью. Неподвижный, словно обращенный в мрамор, Зотулла наблюдал за разрушением своей империи. И все ближе были гигантские жеребцы, мчавшиеся с немыслимой скоростью, и все громче грохотали их копыта, стиравшие с лица земли зеленые поля и плодоносящие сады, что раскинулись на много миль к западу от Уммаоса. И вставала их тень, мрачная тень затмения, пока не накрыла город; и, взглянув вверх, император узрел их глаза между землей и зенитом, зловещие светила, что сияли из кучевых облаков.

В сгущающемся мраке император услышал голос Намирры, который, перекрикивая грохот, возопил с безумным торжеством:

– Знай, Зотулла, что я призвал боевых коней Тамогоргоса, повелителя бездны! И они растопчут твою империю, как некогда твой жеребец растоптал нищего мальчишку по имени Нартос. Знай, этим мальчишкой был я! – И глаза Намирры, наполненные хвастливым безумием и ненавистью, горели, как зловещие звезды в роковой час.

Для охваченного ужасом Зотуллы слова колдуна были не больше, чем визгливые вопли, обертоны тлетворной бури; он их даже не расслышал. Разнося на куски прочные крыши, сокрушая в пыль могучую каменную кладку, копыта жеребцов обрушились на Уммаос. Прекрасные купола храмов были разбиты, как ракушки галиотисов, надменные особняки втоптаны в грязь, словно тыквы; и дом за домом жеребцы расплющили город в лепешку со звуком, напоминающим грохот молотов по наковальням циклопов и гул рушащихся миров. Внизу, на темных улицах, люди и верблюды носились, как обезумевшие муравьи, но спасения не было. Неумолимо опускались и поднимались копыта, пока половина Уммаоса не превратилась в руины и на город не опустилась ночная тьма. Дворец Зотуллы лежал в развалинах. Между тем передние ноги скакунов очутились на уровне балкона Намирры, а их морды зависли в вышине над балюстрадой. Казалось, кони вот-вот встанут на дыбы и растопчут дом некроманта, но неожиданно они расступились; на западе разлилось печальное сияние, и жеребцы пронеслись мимо, топча ту часть города, что лежала к востоку. А Зотулла с Обексой и Намирра остались разглядывать руины, напоминавшие усеянную обломками мусорную кучу, и слушать грохот копыт, удалявшийся на восток.

– Что за дивное зрелище, – промолвил Намирра. Затем, повернувшись к императору, со злобой добавил: – Впрочем, не воображай, будто я с тобой расквитался и погибель обошла тебя стороной.

Балкон опустился на прежнюю высоту, но все еще возвышался над руинами. Намирра схватил императора за локоть и повел во внутренние покои, а Обекса молча последовала за ними. Сердце Зотуллы было сокрушено бедствиями, а отчаяние, словно инкуб, давило на плечи, как давит оно на плечи того, кто блуждает в краю проклятой ночи. Он и не заметил, что на пороге его разлучили с Обексой и подручные Намирры, призраками возникшие из пустоты, потащили девушку вниз по лестнице, заткнув ей рот своими истлевшими одеяниями.

Эту комнату Намирра использовал для самых нечестивых обрядов и алхимических превращений. От ламп падали шафранно-алые, как демонский ихор, лучи, освещая алудели и тигли, черные атаноры и перегонные кубы, о назначении которых не догадывался никто из смертных. Колдун нагревал в перегонном кубе темную жидкость, отливающую холодным звездным светом, пока Зотулла оглядывался, толком ничего не видя вокруг. Когда жидкость забурлила и от нее, закручиваясь в спираль, начал подниматься пар, Намирра отцедил ее в железные кубки с золотой оправой и один протянул императору, другой оставил себе. Затем строго обратился к Зотулле:

– Я повелеваю тебе выпить эту жидкость.

Зотулла, опасаясь, что в кубке яд, медлил. Колдун, смерив его убийственным взглядом, воскликнул:

– Боишься последовать за мной?! – и поднес кубок к губам.

Император выпил, словно принуждаемый ангелом смерти, и тьма окутала его чувства. Но прежде, чем тьма стала непроглядной, он успел заметить, что свой кубок осушил и Намирра. Казалось, что после невыразимой агонии император умер, душа его воспарила, и он снова увидел комнату, но бестелесными глазами. Развоплощенный, он стоял в шафранно-малиновом свете, а его мертвое тело лежало рядом; неподалеку на полу распростерся Намирра и валялись кубки.

Император наблюдал странные вещи: его тело шевельнулось и поднялось с пола, в то время как тело некроманта осталось лежать недвижимо. Зотулла смотрел на свое лицо и фигуру в коротком плаще из лазурной парчи, расшитой черными жемчужинами и бледными рубинами; его собственное тело двигалось, и только в глазах горел чужой темный огонь и сверкала злоба. И хотя у Зотуллы не было ушей, он услышал, как устами его тела злобный голос Намирры промолвил:

– Ступай за мной, бездомный призрак, и делай так, как я тебе велю.

Невидимой тенью Зотулла последовал за колдуном; вдвоем они спустились в пиршественную залу, подошли к алтарю и закованной в доспехи статуе Тасайдона, перед которой, как и прежде, горели семь светильников в виде лошадиных черепов. На алтаре у ног Тасайдона, связанная ремнями, лежала Обекса, любимая одалиска Зотуллы, которая единственная из всех женщин имела власть над его пресыщенным сердцем. Зал был пуст, и от роковой сатурналии не осталось ничего, кроме телесных соков, что собирались в темные лужи между колоннами.

Намирра, овладевший телом императора, остановился перед черным идолом и обратился к неприкаянному духу Зотуллы:

– Да будешь ты заключен в эту статую, скованный и недвижимый.

Послушная воле некроманта, душа Зотуллы воплотилась в статуе, и император ощутил, как огромная холодная кольчуга сковала его члены, будто тесный саркофаг, а глаза неподвижно взирают из-под шлема с гребнем.

Глазами статуи Зотулла наблюдал перемену, которая произошла с его телом, пребывающим под властью Намирры: под коротким лазурным плащом его ноги обратились задними ногами жеребца с алеющими, будто подогреваемыми адским пламенем копытами. И пока Зотулла глядел на это чудо, копыта раскалились добела, а пол под ними задымился.

Затем омерзительный мутант, оставляя на полу дымящиеся следы, с надменным видом подошел к Обексе. Остановившись перед лежащей навзничь на алтаре одалиской, чьи глаза были словно озера застывшего ужаса, он поднял светящееся копыто и поставил на ее обнаженную грудь между чашечками из золотой филиграни, украшенными рубинами. И под этим чудовищным копытом девушка возопила, как проклятая душа, едва угодившая в ад; и копыто просияло, словно его только что извлекли из горна, где ковалось оружие демонов.

И в это мгновение в объятой страхом, смущенной и сокрушенной душе Зотуллы, запертой в непроницаемой статуе, проснулось мужество, спавшее беспробудным сном, пока его империя рушилась, а его свиту давили дьявольские танцоры. В тот же миг великая ненависть и праведный гнев вспыхнули в душе императора, и он возжелал, чтобы правая рука и меч в ней могли служить ему.

И внутри него раздался голос – холодный, ужасный и суровый, словно говорила сама статуя. И голос молвил:

– Я Тасайдон, правитель семи подземных преисподних и преисподних человеческих сердец над землей, коих количество семь раз по семь. На краткий миг, о Зотулла, моя сила станет твоей, дабы мы осуществили нашу месть. Стань един со статуей, являющей собой мое подобие, как душа едина с телом. В моей правой руке – булава, что тверже алмаза. Так размахнись и рази!

Зотулла ощутил внутри великую силу, и мощные мускулы идола затрепетали, послушные его воле. В правой руке, закованной в кольчужную перчатку, он почувствовал рукоять огромной булавы с шипастым навершием, и, хотя поднять ее не смог бы ни один смертный, Зотулле это оказалось сейчас вполне по силам. Размахнувшись булавой, точно воин в бою, император одним сокрушительным ударом сразил нечестивую тварь, присвоившую себе его плоть, ныне соединенную с ногами и копытами демонического скакуна. И тварь рухнула на пол, а ее мозг потек из раздробленного черепа. Ноги твари дернулись и замерли; копыта же, медленно остывая, меняли цвет, и ослепительная белизна обратилась алым оттенком раскаленного железа.

Некоторое время не было слышно ничего, кроме пронзительных воплей Обексы, изнывающей от боли и пребывающей в ужасе от созерцания этих жутких чудес. Затем в душе Зотуллы, удрученной ее воплями, снова раздался ужасный холодный голос Тасайдона:

– Ты свободен, и здесь тебе больше делать нечего.

И дух Зотуллы оставил статую Тасайдона и обрел на вольном воздухе свободу небытия и забвения.

Однако для Намирры, чья обезумевшая надменная душа была вырвана из тела Зотуллы ударом булавы и темным путем – не так, как было задумано колдуном изначально, – вернулась в свое тело, лежавшее в комнате, где он вершил нечестивые обряды и занимался недозволительным переселением душ, ничего еще не закончилось. Намирра очнулся в ужасном смятении разума, частично утратив память, ибо оскорбленный Тасайдон наложил на него проклятие.

В голове колдуна не осталось ничего, кроме непомерной жажды мести, но он забыл, кому и за что хотел отомстить. Все еще побуждаемой этой смутной злобой, он встал; препоясавшись перевязью с заколдованным мечом, рукоять которого украшали руны, выложенные сапфирами и опалами, Намирра спустился в пиршественную залу и снова подошел к алтарю Тасайдона, где статуя в кольчуге все так же бесстрастно стояла с занесенной булавой в правой руке, а на алтаре под ней лежало двойное жертвоприношение.

Завеса тьмы окутала чувства Намирры, и он не видел ужасной мертвой твари, чьи копыта медленно остывали на полу, не слышал стонов еще живой Обексы. Взгляд колдуна был прикован к алмазному зеркалу, зажатому в когтях железных василисков за алтарем; подойдя к зеркалу, он увидел в нем собственное лицо, которого не узнал. На глаза колдуна опустился туман, мозг заволокла подвижная паутина иллюзии, и он принял лицо в зеркале за лицо императора Зотуллы. Ненасытная, словно адское пламя, старая ненависть вспыхнула в груди, и колдун, вытащив заколдованный меч, принялся рубить отражение. Иногда под властью проклятия и под впечатлением от совершенного им нечестивого переселения душ ему представлялось, что он Зотулла и воюет с некромантом; приступы безумия сменяли друг друга, и он снова был то Намиррой, который рубился с императором, то безымянным героем, разящим безымянного врага. Вскоре волшебный клинок, хоть и закаленный грозными заклинаниями, стесался почти по рукоять, а изображение так и осталось нетронутым. Громко выкрикивая полузабытые слова самого страшного проклятия, по причине забывчивости колдуна ставшего безвредным, Намирра колотил по зеркалу тяжелой рукоятью, пока сапфиры и опалы не осыпались к его ногам мелкими осколками.

Обекса, умиравшая на алтаре, видела, как Намирра сражается с собственным отражением, и это зрелище вызвало у нее безумный смех, что был точно звон колокольчиков из разбитого хрусталя. Внезапно, громче ее смеха и проклятий Намирры, подобный раскатам надвигающейся бури, раздался топот копыт жеребцов Тамогоргоса, – проскакав насквозь Ксилак, они возвращались в свою бездну через Уммаос, чтобы растоптать там единственный дом, который пощадили прежде.