Корону царей Устайма создали из самых редких материалов, какие только есть на свете. Покрытый магическими знаками обруч был из золота, добытого из громадного метеорита, который упал на южном острове Цинтром, встряхнув его от берега до берега; золото это было тверже и ярче земных самородков и переливалось цветами от огненно-красного до желтого, подобного молодой луне. Украшали корону тринадцать самоцветов, единственных в своем роде, равных которым было не сыскать. Камни эти, чудо из чудес, придавали короне странный беспокойный блеск, и обруч вспыхивал, будто глаза василиска. Однако удивительнее всего было чучело птицы газолбы, которое цеплялось за обруч стальными когтями и царственно возвышалось прямо надо лбом, сияя великолепным оперением зеленого, фиолетового и кроваво-красного цветов. Клюв птицы был оттенка полированной меди, глаза напоминали мелкие темные гранаты в серебряной оправе, семь кружевных карминовых перьев торчали из покрытой черными пятнышками головы, а белый хвост ниспадал веером, будто лучи светила, свешиваясь над обручем сзади. Если верить морякам, убившим птицу на почти легендарном острове Сотар далеко на востоке от Зотики, газолба была последней представительницей своего вида. Девять поколений царей Устайма носили чучело птицы в короне, привыкнув смотреть на нее как на священную реликвию своего царствования и неотделимый от царской власти талисман, утрата которого навлекла бы на страну неисчислимые бедствия.

Эуворан, сын царя Карпума, был девятым. Два года и десять месяцев после смерти отца, последовавшей от неумеренного употребления фаршированных угрей и заливных яиц саламандры, он гордо и величественно носил корону на голове. Она украшала чело молодого царя на всех официальных празднествах, утренних приемах, ежедневных аудиенциях и отправлениях правосудия, придавая ему грозное величие в глазах смотрящих. А кроме того, корона отлично скрывала то прискорбное обстоятельство, что царь Эуворан рано начал лысеть.

Случилось так, что однажды поздней осенью на третий год правления, после обильного завтрака, состоявшего из двенадцати перемен блюд и двенадцати вин, царь, по своему обыкновению, отправился в зал правосудия, занимавший целое крыло дворца в Арамоаме, чьи стены разнообразных оттенков мрамора глядели на покрытую рябью морскую лазурь с поросших пальмами холмов.

Хорошенько подкрепившись, Эуворан чувствовал, что готов распутать самые запутанные клубки преступных деяний и, не теряя времени зря, наказать всех злоумышленников. Рядом с ним, справа от трона в форме кракена из слоновой кости, стоял палач, опираясь на булаву со свинцовым навершием, закаленным до твердости железа. Зачастую кости самых злостных преступников дробились немедленно по вынесении приговора, а их мозги в присутствии царя брызгали на пол, посыпанный черным песком. Слева от трона, дабы устрашить злодеев, пыточных дел мастер возился с винтами и шкивами своих ужасных орудий. Впрочем, далеко не всегда винты вращались, а шкивы затягивались впустую, а железные станины пустовали.

Этим утром перед царем предстали несколько мелких воришек и подозрительных бродяг, и не было ни одного тяжкого преступления, которое оправдало бы использование булавы или пыточных орудий. Поэтому царь, предвкушавший удовольствие, был несколько разочарован и с большой строгостью допросил мелких злоумышленников, пытаясь вытянуть из них признание в грехах посерьезнее тех, в которых их обвиняли. Впрочем, было очевидно, что воришки были виновны только в воровстве, а бродяг можно было заподозрить только в бродяжничестве; Эуворан уже было смирился с тем, что утро пройдет без развлечений, ибо за такие преступления по закону не полагалось ничего серьезнее битья палками по пяткам.

– Вышвырните этих оборванцев! – проревел царь стражникам, и корона на его голове возмущенно закачалась, а газолба на лбу закивала. – Уберите их, ибо они недостойны дышать со мной одним воздухом. Каждому сотню ударов шиповником по голым ступням, и про пятки не забудьте. Затем вышвырните их из Арамоама к помойным кучам и тыкайте раскаленными трезубцами, если будут ползти медленно.

Но прежде, чем стражники исполнили царский приказ, в зал правосудия вошли два запоздавших судейских, таща странного и неприятного субъекта при помощи многозубых крючьев с длинными ручками, которыми в Арамоаме пользовались для поимки злоумышленников. Несмотря на то что крючья пронзили не только грязное тряпье, служившее ему одеждой, но и плоть пленника, время от времени тот подпрыгивал по-козлиному, и его недостойные ужимки были вынуждены повторять судейские, благодаря чему вся троица напоминала акробатов. После финального па, от которого судейских подбросило в воздух, словно хвост воздушного змея, странный субъект остановился перед царем. Эуворан, моргая, взирал на него в изумлении, явно не одобряя той невероятной гибкости, с которой пленник поклонился в пол, заставив судейских утратить только что обретенное равновесие и постыдно растянуться во весь рост в присутствии царя.

– И что это значит? – грозно вопросил тот.

– Государь, еще один бродяга, – отвечали запыхавшиеся судейские, изобразив более почтительный поклон. – Он так и разгуливал бы по Арамоаму, не останавливаясь и не снижая высоты прыжков, если бы мы его не схватили.

– Подозрительное поведение, – с надеждой прорычал Эуворан. – Злодей, назови свое имя, происхождение и род занятий, а также позорные преступления, в коих ты, вне всякого сомнения, виновен.

Пленник был косоглаз и одним взглядом окинул царя Эуворана, палача, а также заплечных дел мастера со всеми его орудиями. Бродяга отличался редкой непривлекательностью; нос, уши и прочие черты его без конца двигались, отчего грязная борода подпрыгивала и извивалась, как водоросли в бурлящем водовороте.

– У меня много имен, – нахально отвечал пленник таким резким и писклявым голосом, что царь заскрипел зубами, словно металл заскрежетал по стеклу. – Что до того, откуда я родом и чем занимаюсь, то тебе, царь, будет мало пользы от этого знания.

– Ты, любезный, совсем стыд потерял. А ну, отвечай, если не хочешь, чтобы тебе допрашивало раскаленное железо! – рыкнул царь.

– В таком случае да будет тебе известно, что я некромант родом из царства, где встречаются закат и рассвет, а луна в своей яркости не уступает солнцу.

– Некромант, – хмыкнул царь. – Разве тебе неведомо, что в Устайме некромантия карается смертью? Уж поверь, мы найдем способ наказать тебя за твои преступные деяния.

По знаку царя судейские потащили пленника к пыточным орудиям. К их удивлению, несмотря на прежнюю ретивость, тот без возражений позволил приковать себя цепями к железной станине, предназначенной для того, чтобы растягивать конечности испытуемого. Официальный смотритель механических диковин принялся орудовать рычагами, и пыточное ложе с угрюмым скрежетом принялось удлиняться, пока не стало казаться, что суставы пленника вот-вот треснут. Дюйм за дюймом конечности пленника вытягивались, и, хотя спустя некоторое время он прибавил в длину пол-локтя, казалось, это ничуть его не тревожит; наконец, к изумлению присутствующих, стало ясно, что растяжимость его рук, ног и тела превосходит длину станины, ибо последняя уже закончилась.

Все замерли, глазея на это чудо; Эуворан встал и подошел к станине, как будто не верил собственным глазам. Пленник сказал ему:

– Лучше бы ты меня освободил, о царь Эуворан.

– Что ты сказал? – вскричал Эуворан в гневе. – Мы в Устайме знаем, как обращаться со злодеями! – Он сделал тайный знак палачу, который выступил вперед и занес над головой пленника булаву со свинцовым навершием.

– Ну тогда пеняй на себя, – промолвил некромант и внезапно встал со своего ложа, разорвав цепи, словно травинки.

Благодаря растянутым на дыбе суставам вознесшись на немыслимую высоту, некромант наставил на царскую корону длинный указательный палец, черный и высохший, как у мумии. И одновременно произнес какое-то слово на чужом наречии, прозвучавшее жутко и пронзительно, словно крик перелетных птиц в ночи. В ответ над головой Эуворана громко захлопали крылья, и царское чело избавилось от привычной и приятной тяжести. Тень упала на Эуворана, и все увидели, что в воздухе парит чучело газолбы, убитой моряками более двухсот лет назад на далеком острове. Сияющие живым великолепием крылья были расправлены, и птица все еще сжимала стальными когтями обруч короны. Газолба ненадолго зависла над троном; царь наблюдал за ней в безмолвном ужасе и благоговении. Затем с металлическим жужжанием белый хвост, будто лучи летящего солнца, развернулся, птица выпорхнула в открытую дверь и полетела навстречу утреннему свету над морем, подальше от Арамоама.

За ней высокими козлиными прыжками ускакал некромант, и никто не посмел его удержать. Те, кто видел его уход, клялись, что он направился вдоль берега моря на север, в то время как птица полетела на восток – вероятно, к полумифическому острову, где была рождена. Некроманта больше никто не видел в Устайме – он словно переместился в другие земли одним прыжком. Однако матросы торговой галеры с острова Сотар, приставшей позднее в Арамоаме, рассказывали, что птица газолба пролетела над ними в открытом море, как многоцветное лучезарное сияние, держа курс в сторону рассвета. Моряки утверждали также, что когти птицы сжимали корону из переливчатого золота с тринадцатью самоцветами. И хотя моряки эти давно занимались торговлей среди архипелагов чудес и повидали немало странного, они сочли подобное событие редчайшим и беспрецедентным знамением.

Царь Эуворан, столь необычным образом лишившийся своего птичьего головного убора, с плешью, бесстыдно представшей взорам воров и бродяг, походил на несчастного, по воле богов пораженного молнией. Если бы солнце на небе почернело или обрушились стены его дворца, едва ли это ошеломило бы его сильнее. Царю казалось, что вся его царственность упорхнула вместе с короной – символом и талисманом его отцов. Более того, само это происшествие было противно природе, отменяло божественные и человеческие законы, ибо никогда раньше, ни в истории, ни в легендах, мертвая птица не улетала из Устайма.

Потеря была невосполнимой, и Эуворан, надев объемный тюрбан из пурпурной парчи, призвал мудрейших, дабы решить государственную проблему. Министры были напуганы и встревожены не меньше царя, ведь заменить птицу и корону было нечем. Более того, слух об этой беде разнесся по всему Устайму, земля полнилась сомнениями, и некоторые начали замышлять против Эуворана недоброе, заявляя, что нельзя быть царем, если у тебя нет короны с птицей газолбой.

Как всегда в годину бедствий, Эуворан отправился в храм Геола, бога земли и главного божества Арамоама. В одиночестве, с непокрытой головой и босыми ногами, как было предписано, вошел он в полутемное святилище, где пузатое изваяние Геола из коричневого фаянса возлежало на спине, разглядывая пылинки в узком луче солнечного света, падавшем из щели в стене. Рухнув ничком в пыль, что веками собиралась вокруг идола, царь вознес молитву Геолу и попросил оракула просветить и направить его в нужде. Спустя некоторое время из пупка божества донесся голос, напоминавший подземный грохот. И сказал голос царю Эуворану:

– Ступай и найди газолбу на островах, что лежат под восточным солнцем. Там, о царь, на далеких рассветных берегах, ты снова узришь живую птицу, символ и судьбу твоей династии; и там собственной рукой ты убьешь ее.

Эуворан был утешен, ибо оракул никогда не ошибался. По мнению царя, тот недвусмысленно велел ему вернуть корону Устайма, увенчанную ожившей ныне птицей газолбой. Во дворце Эуворан послал за капитанами своих гордых боевых кораблей, стоявших в тихой гавани Арамоама, и наказал им немедленно подготовить суда к долгому плаванию на восток и к утренним архипелагам.

Когда все было готово, царь Эуворан взошел на борт флагманского корабля, высокой квадриремы с веслами из ярры, парусами из виссона, выкрашенного в желто-алый цвет, и длинной хоругвью на верхушке мачты, изображавшей газолбу в натуральных цветах на поле небесного кобальта. Гребцами и матросами были могучие негры с севера, воинами – свирепые наемники из Ксилака на западе. Царь прихватил с собой на борт нескольких наложниц, а также шутов, и слуг, и большой запас вина и редких яств, чтобы во время плавания ни в чем не нуждаться. Памятуя о пророчестве Геола, Эуворан вооружился длинным луком и колчаном со стрелами, оперенными пухом попугая, а также пращой из львиной шкуры и духовой трубкой из черного бамбука, стрелявшей крохотными отравленными дротиками.

Кажется, боги благоволили путешественникам, ибо с утра в день отплытия подул сильный ветер с запада и флот из пятнадцати галер с раздувающимися парусами устремился навстречу встающему за морем солнцу. Прощальные крики подданных Эуворана, собравшихся на пристани, вскоре стихли, и мраморные дома Арамоама на четырех поросших пальмами холмах погрузились в море вслед за быстро оседающей лазурной грядой – береговой линией Устайма. И много дней после этого форштевни из древесины бакаута бороздили слегка волнующееся море цвета индиго, окружавшее галеры до самой безоблачной густой сини небес.

Доверив свою судьбу Геолу, божеству земли, никогда не подводившему его предков, Эуворан, по своему обыкновению, приятно проводил время; полулежа под шафранным балдахином на корме квадриремы с изумрудным кубком в руке, он потягивал вина и наливки из дворцовых подвалов, хранившие тепло ярких древних светил, ныне покрытых черным инеем забвения. Царь хохотал над выходками шутов, вечными непристойностями, над которыми смеялись еще цари затерянных в море древних континентов. Любовные игры, которыми ублажали царя наложницы, были старше Рима и Атлантиды. И всегда рядом с ложем лежало оружие, ибо царь, как велел оракул, собирался снова убить птицу газолбу.

Ветра неизменно благоприятствовали, флот шел вперед, громадные чернокожие гребцы на веслах весело пели, роскошные полотнища парусов громко хлопали, а длинные хоругви ровно трепетали, как языки пламени. Спустя две недели путники пристали к острову Сотар, чей низкий берег, где выращивали саго и кассию, преграждал путь к морю на сотню лиг с севера на юг. В Лойте, главном порту острова, они расспросили местных о птице газолбе. Ходили слухи, что, когда она пролетала над островом, Иффибос, самый коварный колдун Сотара, своими чарами заставил ее опуститься на землю и посадил в клетку сандалового дерева. Эуворан высадился на Сотаре, полагая, что его путешествие близится к концу, и в сопровождении капитанов и стражи отправился навестить колдуна, который жил в центре острова, в уединенной горной долине.

Путешествие было утомительным; Эуворана сильно раздражали огромные злобные мошки, которые не питали никакого уважения к царской власти, так и норовя залезть царю под тюрбан. Проблуждав в дремучих джунглях, Эуворан вышел к дому колдуна на высоком шатком утесе и обнаружил, что в клетке сидит местный стервятник с ярким оперением, которого колдун на досуге решил приручить. Эуворан вернулся в Лойте несолоно хлебавши, грубовато отвергнув предложение колдуна показать царю особые приемы соколиной охоты, которым обучил стервятника. В столице Эуворан задержался не дольше, чем требовалось для того, чтобы загрузить на борт пятьдесят кувшинов арака местного разлива, лучшего в восточных землях.

Обогнув южные скалы и мысы, где море ревело в пещерах глубиной в милю, корабли Эуворана миновали Сотар и направились к Тоску, жители которого больше походили на обезьян и лемуров, чем на людей. Эуворан пытался расспросить их о птице газолбе, но в ответ получил невнятное обезьянье бормотание. Поэтому царь велел своим ратникам поймать нескольких дикарей и за их неучтивость распять на деревьях какао. С утра до вечера ратники преследовали проворных аборигенов среди деревьев и валунов, которыми изобиловал остров, но так ни одного и не поймали. Царь утешился, распяв самих ратников, посмевших не исполнить его приказ, и отплыл к семи атоллам Юматот, где жили в основном каннибалы. За атоллами, дальше которых корабли из Устайма, державшие путь на восток, обычно не заплывали, флотилия царя Эуворана вошла в Илозианское море и по очереди принялась приставать к полумифическим берегам, нанесенным только на карту истории.

Описывать в подробностях плавание, в котором Эуворан и его капитаны неизменно держали курс к истокам зари, довольно утомительно. Разнообразны и неисчислимы были удивительные чудеса, которые встретились им на архипелагах за атоллами Юматот; и нигде не нашли они даже перышка, подобного оперению птицы газолбы, а странные жители островов ничего о ней не слышали.

И все же царю не раз довелось наблюдать стаи неизвестных птиц с огненным оперением, пролетавшие над галерами, когда те петляли между островками, не нанесенными на карту. Царь упражнялся в стрельбе из лука на лорикетах, лирохвостах и олушах, с духовой трубкой выслеживал желтохохлых какаду, преследовал на безлюдных берегах дронта и динорниса. А однажды с высоких голых скал флотилию атаковали могучие грифоны, гнездившиеся на вершинах, и крылья их сияли, словно оперенная медь под солнцем в зените, издавая громкий лязг, как от сотрясаемых в бою щитов. С большим трудом свирепых и упрямых грифонов отогнали камнями, выпущенными из катапульт.

Корабли все дальше продвигались на восток, и повсюду птиц было в изобилии. И вот на закате, в четвертую луну после отплытия из Арамоама, галеры подошли к безымянному острову, чьи утесы из черного голого базальта на милю возвышались над морем, и оно ревело у их подножия, а над крутыми обрывами не слышно было птичьих криков и не видно птичьих крыл. Венчали скалы корявые кипарисы, каким место на продуваемом всеми ветрами кладбище; остров угрюмо встречал последние лучи вечерней зари, словно пропитываясь темной запекшейся кровью. Высоко в скалах виднелись странные карнизы с колоннами, напоминавшие жилища забытых троглодитов, но, очевидно, неприступные для людей; пещеры эти, которыми был изрыт весь остров на лиги вокруг, выглядели необитаемыми. Эуворан велел своим капитанам бросить якорь, чтобы назавтра поискать место для стоянки, ибо в стремлении вернуть газолбу не собирался пропускать ни одного острова в открытом море.

Безлунная тьма быстро опустилась на море, и скоро от галер во тьме остались только кормовые фонари. Эуворан ужинал в своей каюте, заедая золотистый арак с острова Сотар манговым желе и мясом фламинго. Кроме вахтенных, остальные матросы и ратники тоже трапезничали, а гребцы ели свой инжир и чечевицу на весельных палубах. Внезапно раздались и тут же смолкли крики вахтенных, и громадные галеры закачались и осели в воде, точно придавленные огромной тяжестью. Никто не понял, что случилось, на галерах поднялся переполох, а некоторые матросы решили, что на флотилию напали пираты. Те, кто выглядывал из иллюминаторов и портов, успели заметить, как фонари соседних галер внезапно погасли, тьма, подобно низко висящим тучам, забурлила и мириады омерзительных черных тварей размером с людей, но крылатых, как упыри, вцепились в расставленные весла. А те, кто осмелился приблизиться к открытым люкам, обнаружили, что такие же твари облепили палубы, такелаж и мачты. Вероятно, они вели ночной образ жизни и, подобно летучим мышам, обитали на острове в пещерах.

Затем, будто в кошмарном сне, чудища ринулись на люки и порты, своими жуткими когтями царапая тех, кто пытался защищаться. Крылья мешали им втиснуться в порты, и поначалу тварей удавалось отгонять при помощи копий и стрел, но густеющая черная масса напирала снова и снова, издавая слабый мышиный писк. Вне всяких сомнений, то были и впрямь упыри, ибо, свалив человека с ног, они дружно, сколько хватало места, присасывались к нему и выкачивали из несчастного всю кровь, оставляя кожу да кости. Наполовину открытые верхние весельные палубы были захвачены сразу, а их команды поглотило клубящееся месиво; гребцы с нижних палуб вопили, что вода заливает весельные порты, ибо под тяжестью упырей галеры погружались в воду все ниже и ниже.

До самого утра люди Эуворана, сменяя друг друга, сражались с упырями у портов и люков. Многих упыри утащили и досуха высосали на глазах у товарищей; казалось, что оружие на них не действует, хотя из их ран струилась человеческая кровь, которой твари успели насытиться. Они напирали, пока биремы не шли ко дну, а гребцы на нижних палубах трирем и квадрирем не захлебывались морской водой.

Царь Эуворан был разгневан суматохой, прервавшей его ужин, и, когда золотистый арак расплескался, а блюдо с деликатесным мясом опрокинулось на пол из-за сильной качки, он решил, вооружившись до зубов, задать негодникам трепку, но не успел распахнуть дверь каюты, как что-то тихо и грозно забилось в иллюминаторы позади него. Женщины завизжали, а шуты завопили от ужаса. В свете лампы царь увидел жуткую морду с ноздрями и зубами летучей мыши, которая протиснулась внутрь. Царь вытолкнул морду обратно и потом до самого рассвета сражался с упырями оружием, которым намеревался убить газолбу; капитан галеры, ужинавший вместе с ним, защищал другой иллюминатор, орудуя клеймором, а два евнуха с ятаганами обороняли остальные. Защите благоприятствовала малочисленность иллюминаторов, а также то, что крылатые твари все равно не могли в них протиснуться. Наконец после беспросветных и утомительных часов сражения тьма начала редеть, сменяясь хмурым полумраком, и упыри черной тучей взмыли в воздух, возвращаясь в свои скальные пещеры на безымянном острове.

Тяжело было на сердце у царя, когда он увидел, какой ущерб нанесло ночное побоище его кораблям, ибо из пятнадцати галер семь затонули, утащенные на дно ордами упырей. Палубы оставшихся были залиты кровью, как на скотобойне, а половина матросов, гребцов и ратников вяло распласталась на них, как пустые бурдюки из-под вина, жадно высосанные упырями. Паруса и хоругви были изодраны в клочья, и все вокруг, от форштевня до руля, было загажено стимфалийскими пернатыми тварями. Чтобы следующий вечер не застал их на расстоянии полета крыла от проклятого острова, царь велел оставшимся в живых капитанам поднять якоря, и галеры – несмотря на то что морская вода заливала нижние палубы, некоторые даже с утонувшими гребцами, все еще сидевшими на веслах, – медленно и тяжело двинулись на восток, пока изрытые пещерами скалы не скрылись в морской дали. К вечеру горизонт был по-прежнему пуст, а спустя два дня они подошли к коралловому рифу с тихой лагуной, где обитали только морские птицы. И лишь тогда Эуворан велел капитанам бросить якоря, чтобы починить изодранные паруса, откачать воду из трюмов и смыть кровь и мерзость с палуб.

Несмотря на это несчастье, царь ни в коей мере не отступился от цели – плыть навстречу истокам дня, покуда, как предсказал Геол, он не настигнет газолбу и не сразит ее собственной царственной рукой. Поэтому на протяжении следующей луны они шли мимо еще более странных архипелагов, все глубже забираясь в область мифов и легенд.

Храбро вплывали они в амарантовые утра в сопровождении позолоченных лори и в закаты мрачно пылающего сапфира, где розовые фламинго бродили по нехоженым берегам. Менялся рисунок звезд, и под чужими созвездиями матросы внимали диким и печальным крикам лебедей, что летели на юг от зим одних неведомых миров, чтобы найти лето среди нетореных троп других. Держали речь со сказочными людьми, которые укрывались вместо плащей саженными перьями птицы Рух, что волочились за ними по земле, и с людьми, облаченными в перья эпиорниса. Вели беседы с кривляющимися аборигенами, чьи тела были покрыты пухом, как у только что вылупившихся птенцов, и с теми, чья плоть была утыкана перьевыми пеньками. Но нигде и слыхом не слыхивали о птице газолбе.

Однажды в середине дня, в начале шестого месяца плавания, из морских глубин поднялся неведомый берег, протянувшийся на многие мили с северо-востока на юго-запад, с тихими гаванями, скалами и острыми утесами вперемежку с зелеными долинами. Подойдя ближе, Эуворан и его капитаны увидели, что на вершинах самых высоких утесов построены башни, однако в гавани под скалами не было ни кораблей на якоре, ни рыбацких лодок, а сам дикий берег порос травой и деревьями. В гавани также не было заметно следов человека, кроме башен на утесах.

Местность, впрочем, кишела всевозможными птицами размером от синиц с воробьями до пернатых с размахом крыльев больше, чем у кондора или орла. Они кружили над галерами мелкими выводками и большими пестрыми стаями, любопытные и настороженные; Эуворан заметил, что по большей части птицы носились туда-сюда над лесом между деревьями и башнями на утесах. Подумав, царь решил, что это подходящее место, чтобы поискать птицу газолбу, и, вооружившись и взяв с собой нескольких ратников, пристал к берегу на маленькой лодке.

Птицы, даже самые крупные, вероятно, отличались безобидным и робким нравом, ибо, когда царь высадился на берег, деревья словно взлетели в воздух – так многочисленны были пернатые, взмывшие с веток и устремившиеся вглубь острова или к скалам, куда не долетали стрелы. На берегу не осталось никого, и Эуворан изумился такому коварству и даже слегка рассердился: ему не хотелось уходить с пустыми руками, даже если не удастся добыть птицу газолбу. Такое птичье поведение царь счел еще удивительнее ввиду того, что остров был явно необитаем: здесь не было троп, кроме тех, что могли проложить дикие лесные звери, а леса и луга выглядели совершенно нетронутыми; башни казались заброшенными, и в их пустые окна влетали и вылетали птицы.

Прочесав дикий лес вдоль берега, царь и его люди вышли к крутому склону, поросшему кустарником и карликовыми кедрами, который поднимался к самой высокой башне. У подножия склона Эуворан заметил маленькую сову, что спала на одном из кедров, как будто не замечая шума, производимого другими птицами. Царь наложил стрелу на тетиву и выстрелил, хотя обычно щадил столь ничтожную добычу. Он уже собирался подобрать упавшую сову, когда один из его людей тревожно вскрикнул. Склонившийся под листвой кедра царь повернул голову и увидел стаю громадных птиц, крупнее прочих, уже виденных им на острове, которые устремились к нему с башен, словно разящие молнии. Не успел Эуворан наложить другую стрелу, птицы накинулись на него, грохоча могучими крыльями, повалили на землю, и Эуворан оказался поглощен ураганом мелькающих перьев, когтей и клювов. И прежде, чем ратники бросились к нему на помощь, одна из птиц вцепилась когтями в пелерину царской мантии, не пощадив также плоти под тканью, и понесла его в башню на утесе, как кречет уносит зайчонка. Эуворан был совершенно беспомощен, ибо под натиском птиц его длинный лук выпал из рук, духовая трубка соскользнула с перевязи, а стрелы и дротики рассыпались по земле. У царя не осталось никакого оружия, кроме острого кинжала, которым он все равно не смог бы воспользоваться, вися в воздухе.

Он стремительно приближался к башне, а стайка мелких птичек, кружась вокруг царя, насмешливо посвистывала, пока он совсем не оглох. Из-за высоты и резкого подъема на Эуворана накатила тошнота; между тем мимо проплывали стены башни с широкими, как ворота, окнами. Царя вырвало, и птицы грубо швырнули его на пол высокой и просторной комнаты.

Эуворан растянулся на полу лицом вниз; некоторое время его рвало, и он ничего не видел вокруг. Немного придя в себя, царь сел и только тут заметил перед собой нечто вроде помоста – огромный насест из красного золота и желтой слоновой кости в виде изогнутого дугой молодого полумесяца. Насест помещался между столбами из черной яшмы, как будто окропленными кровью, и на нем сидела самая большая и необычная птица на свете, взирая на Эуворана с видом суровым, мрачным и страшным. С таким видом император мог бы смотреть на ничтожного мерзавца, которого его стражники схватили за непотребное поведение. Оперение птицы было цвета царского пурпура, клюв походил на могучую кирку из светлой бронзы, позеленевшую на конце, а когти, которыми она цеплялась за насест, были длиннее, чем пальцы кольчужной перчатки. Голову венчали бирюзовые и янтарно-желтые перья, словно шипы короны, а на шее, длинной, лишенной перьев и заскорузлой, как драконья чешуя, висело необычное ожерелье из человеческих голов и голов диких зверей – ласки, лесной кошки, горностая и лисы, – усохших до размеров земляного ореха.

Птица пугала Эуворана, и его замешательство не уменьшилось, когда он увидел, что другие птицы, размером уступавшие только первой, расселись по всей комнате на менее скромных насестах, как могли бы сидеть вельможи в присутствии государя. За спиной Эуворана, будто стражники, маячили пернатые, которые подняли его на башню.

Затем, к его полному изумлению, огромная птица с пурпурным оперением обратилась к нему на человеческом языке, промолвив резко, но властно и высокопарно:

– Как посмел ты, о ничтожный человечишка, нарушить покой священного острова Орнава, бессмысленно убив одного из моих подданных? Ибо знай, что я – господин всех птиц, что летают, ходят, переплывают или переходят вброд водоемы на этом земноводном шаре, именуемом Землей; в Орнаве мой трон и мой стольный град. Так знай же, что правосудие свершится! Однако, если тебе есть что сказать в свою защиту, я готов тебя выслушать, ибо не желаю, чтобы даже самые мерзкие из земных паразитов и самые пагубные из них обвиняли меня в несправедливости и деспотизме.

Хорохорясь, однако в глубине души умирая от страха, Эуворан ответил птице:

– Я пришел сюда в поисках газолбы – птицы, что в Устайме украшала мою корону; птицу эту подло и злонамеренно похитил вместе с короной нечестивый некромант. Знай же, что я Эуворан, царь Устайма, и я не склонюсь ни перед какой из птиц, даже могущественнейшей среди своего племени.

Казалось, слова царя еще сильнее рассердили повелителя птиц, и он подверг Эуворана строгому допросу, интересуясь птицей газолбой. Узнав же, что из птицы, убитой матросами, сделали чучело и единственная цель путешествия Эуворана состояла в том, чтобы поймать ее, еще раз убить и набить чучело снова, повелитель птиц возопил:

– Все это тебя не оправдывает, а лишь доказывает, что ты виновен в двойном преступлении и тройном бесчестии, ибо ты владел омерзительным предметом, противным природе. В моей башне я и сам, как повелось издревле, собираю человеческие тела, набитые моими таксидермистами, но нельзя стерпеть, чтобы люди так поступали с птицами! Ради справедливого возмездия я передам тебя моим слугам, которые сделают из тебя чучело. Чучело царя (раз даже у вас, паразитов, есть свои цари), пожалуй, украсит мою коллекцию. – После чего повелитель птиц велел стражникам: – Уберите отсюда эту мерзость! Поместите в человеческую клетку и не спускайте глаз.

Подгоняемый клевками стражников, Эуворан был вынужден подняться по своего рода лестнице с широкими ступенями из тикового дерева, которая вела в комнату на вершине башни. В центре ее стояла бамбуковая клетка, куда с легкостью поместилось бы шесть человек. Царя впихнули в клетку, и птицы ловкими, как пальцы, когтями заперли дверцу. После чего одна птица-стражник осталась рядом с клеткой, бдительно всматриваясь в пленника сквозь прутья, а другая вылетела в окно и больше не возвращалась.

Царь уселся на соломенную подстилку, не найдя ничего более удобного. Отчаяние овладело им, ибо его положение было и ужасным, и позорным. Особенно тягостно было думать, что птица владеет человеческим языком, оскорбляя и понося человеческую расу; столь же чудовищным находил он, что птица считает себя правителем, обладая поистине царской властью и командуя слугами, готовыми исполнить любое ее повеление. Размышляя об этих нечестивых чудесах, Эуворан сидел в человеческой клетке и ждал своей участи; спустя некоторое время ему принесли воду и сырое зерно в глиняных сосудах, но царь не ел зерна. Когда день начал клониться к вечеру, Эуворан услышал крики людей и пронзительные птичьи вопли, доносившиеся от подножия башни. Затем крики перекрыл лязг оружия и глухие удары, будто валуны падали со скалы. Эуворан догадался, что его матросы и ратники, увидев, как царя взяли в плен, пытаются его освободить. Шум усилился, превратившись в свирепый гул, раздавались крики смертельно раненных людей и мстительный визг сражающихся гарпий. Вскоре шум стих, и Эуворан понял, что его людям не удалось штурмом взять башню. Надежда угасала, умирая во мраке отчаяния.

Так прошел день, склоняясь к морю, и наконец ровные солнечные лучи упали из западного окна и коснулись Эуворана, будто в насмешку окрасив прутья его клетки золотом. Вскоре солнечные лучи истончились, и сумерки сплели в меркнущем свете трепетную паутину. Перед наступлением темноты ночной страж сменил дневного. Новоприбывший оказался никталопом со светящимися желтыми глазами; был он выше Эуворана, фигурой и оперением напоминал дородную сову и имел крепкие лапы большенога. Эуворан с тревогой ощущал на себе птичий взгляд, ибо по мере того, как сумерки сгущались, глаза горели все ярче. Едва ли царь сумел бы выдержать этот пристальный взгляд, но вскоре взошла уже убывающая луна и залила комнату призрачной ртутью, а глаза птицы побледнели; и тогда Эуворан задумал отчаянный план.

Похитители, решив, что царь лишился оружия, забыли снять мизерикорд с его пояса – длинный, обоюдоострый, тонкий на конце, как игла. Украдкой сжав рукоять под мантией, Эуворан изобразил внезапный приступ боли: застонал, заметался, забился в конвульсиях, откинувшись на прутья клетки. Как и было задумано, огромный никталоп подошел посмотреть, что с пленником; наклонившись, птица просунула совиную голову между прутьями над Эувораном, и царь, притворно дернувшись в сильнейшей конвульсии, выхватил из ножен кинжал и вонзил его птице в горло.

Удар был точен – мизерикорд проткнул глубокие вены, и птичий крик захлебнулся в крови; никталоп упал, хлопая крыльями, и Эуворан испугался, что этот звук перебудит всю башню. Впрочем, его опасения оказались напрасными, ибо никто больше в комнату не вошел; вскоре хлопанье крыльев прекратилось и никталоп затих, возвышаясь на полу грудой взъерошенных перьев. Следуя своему плану, царь с легкостью отодвинул засовы широкой бамбуковой двери. Затем, подойдя к лестнице из тикового дерева, что вела вниз, он увидел повелителя птиц, который мирно спал в лунном свете на насесте из золота и слоновой кости, спрятав ужасный клюв-кирку под крыло. Эуворан боялся спускаться, опасаясь его разбудить. К тому же царю пришло в голову, что нижние этажи башни могут охранять такие же птицы, как убитый им ночной страж.

Отчаяние снова овладело им, но, будучи человеком ловким и коварным, Эуворан придумал новый план. С большим трудом он освежевал кинжалом могучего никталопа и, как мог, очистил оперение от крови. Затем он завернулся в шкуру – голова никталопа возвышалась над его головой, а в его горле Эуворан проделал отверстия для глаз. Грудь у царя была впалая, а живот выпяченный, так что шкура пришлась ему как раз впору; его тощие голени были скрыты могучими голенями никталопа. Подражая осанке и походке птицы, Эуворан спустился по лестнице, передвигаясь аккуратными шажками, чтобы не упасть, и стараясь не шуметь, чтобы не разбудить повелителя птиц. Правитель был один в зале и не шелохнулся, пока Эуворан шел мимо, к другой лестнице, что вела в помещение этажом ниже.

Здесь, на насестах, спало много крупных птиц, и царь, минуя их, был ни жив ни мертв от ужаса. Некоторые птицы зашевелились и сонно чирикнули, словно заметив его присутствие, но никто не бросил ему вызов. Спустившись еще на этаж ниже, Эуворан испытал потрясение, ибо все пространство оказалось заполнено людьми: одни – в одежде матросов, другие облачены как купцы, третьи обнажены и разрисованы охрой, подобно дикарям. Люди стояли сурово и неподвижно, словно заколдованные, и царь боялся их немногим меньше, чем птиц. Впрочем, вспомнив слова правителя, Эуворан понял, что этих людей, как и его самого, захватили в плен, убили и набили из них чучела. Дрожа, он спустился еще ниже и попал в комнату, наполненную чучелами кошек, тигров, змей и прочих врагов птичьего рода. Окна первого этажа башни охраняли гигантские ночные птицы, подобные той, в чью шкуру завернулся царь. И это стало самой большой для него угрозой и самым суровым испытанием его мужества, ибо птицы впились в него огненно-золотистыми глазами и приветственно заухали. Колени Эуворана подогнулись и стукнулись друг о дружку, но, издав звук, похожий на совиное уханье, он прошел мимо, и стражи его не тронули. Дойдя до ворот башни, царь увидел, что от залитого лунным светом утеса его отделяет не более двух локтей. Он по-птичьему спрыгнул с порога и принялся осторожно перебираться с уступа на уступ, пока не достиг вершины склона, у подножия которого себе на беду убил сову. Спуск стал легче, и вскоре царь добрался до леса, что окаймлял гавань.

Но не успел он войти в лес, как вокруг пронзительно запели стрелы, и одна задела царя, который взвыл от ярости и сбросил с плеч птичью шкуру. Это и спасло Эуворана, едва не погибшего от рук собственных людей, которые направлялись к башне с намерением совершить ночной штурм. Царь не сходя с места простил подданных, подвергших опасности его жизнь, однако счел за благо воздержаться от штурма и как можно скорее покинуть остров. Вернувшись на флагманскую галеру, царь приказ капитанам немедленно отплыть, ибо, понимая, как будет разгневана птица-монарх, имел все основания опасаться преследования и почел за благо к рассвету оставить широкую полосу морского простора между островом и своими галерами. Галеры вышли из тихой гавани и, обогнув северо-восточную оконечность Орнавы, устремились на восток, прочь от луны. Измученный долгим постом в клетке, Эуворан, сидя в каюте, ублажал себя обильными яствами; кроме того, царь выпил галлон пальмового вина, после чего осушил еще кувшин золотистого арака с острова Сотар.

На полпути между полуночью и рассветом, когда остров остался далеко позади, рулевой заметил на фоне заходящей луны быстро надвигающуюся стену черных как смоль туч. Стена в небесах росла, постепенно расползаясь и гремя раскатами, точно с грохотом рушились башни; наконец она достигла галер Эуворана и погнала их вперед сквозь хаос, будто ураганы из глубин преисподней вырвались на волю. Галеры разбросало, и на рассвете царская квадрирема осталась одна посреди бушующих волн, а ее мачта была вдребезги разбита вместе с веслами из ярры; ибо для демонов бури галера была всего лишь игрушкой.

Три дня и три ночи, без единого проблеска звезд или солнца в бушующем мраке, галеру мотало по воле волн в водовороте стихий, что низвергались в бездонную пропасть за гранью этого мира. Рано утром четвертого дня тучи отчасти разошлись, но ветер еще рвал и метал, дыша погибелью. Затем впереди смутно замаячила тонкая полоска земли, но рулевой и гребцы были бессильны развернуть обреченную галеру. Вскоре, ломая резной нос и оглушительно треща обшивкой, она врезалась в риф, скрытый летящей пеной, и ее нижние палубы немедленно ушли под воду; судно накренилось, корму задрало вверх, вода вспенилась у фальшбортов с подветренной стороны.

Берег за рифом, едва проступавший сквозь яростно пенящуюся завесу, был угрюм, скалист и суров, а надежда достичь его ничтожна. Не дожидаясь, пока галера уйдет на дно, Эуворан привязал себя пальмовым канатом к пустой бочке из-под вина и бросился в бушующее море с накренившейся палубы, а те из его людей, кто не захлебнулся в трюме и не был сметен за борт ураганом, прыгнули вслед за ним: кто – надеясь доплыть до берега сам, кто – цепляясь за бочки, рангоуты и доски. Большинство нашли смерть в бурлящих водоворотах, кто-то разбился о скалы; из всей команды выжил и выбрался на сушу только царь, в ком жестокое море не сумело погасить искру жизни.

Чуть не захлебнувшись морской водой, царь без чувств лежал там, где прибой вышвырнул его на пологий пляж. Вскоре шторм усмирил свой гнев, гребни волн опали, на небе проступили жемчужные облака, и солнце, поднявшись над скалами, посмотрело на Эуворана с безукоризненно-ясной лазури небес. И царь, в чьих ушах еще яростно бились волны, смутно, как во сне, услышал крик неизвестной птицы. Открыв глаза, он узрел между собой и солнцем парящее на распростертых крыльях разноцветное перистое великолепие, что звалось газолбой. Снова издав резкий и пронзительный крик, похожий на крик павлина, птица на миг зависла над ним, а затем скрылась в расщелине между скалами.

Позабыв о невзгодах и потере гордых боевых галер, Эуворан поспешно отвязал себя от бочки и шатаясь последовал за птицей. И хотя теперь он был безоружен, царю казалось, что пророчество Геола вот-вот исполнится. Вооружившись вместо дубинки доской, которую прибило к берегу, и подобрав с песка тяжелую гальку, он пошел вслед за газолбой.

За расселиной в высоких скалах открывалась покойная долина с тихими ручьями, буйной растительностью и пахучими восточными кустарниками в цвету. Перед изумленным взором Эуворана с ветки на ветку сновало множество птиц в ярком оперении газолбы, но среди них он ни за что не узнал бы ту, за которой гонялся, по праву считая ее перистым украшением своей потерянной короны. Количество этих птиц не укладывалось в голове, ибо сам царь и его народ привыкли считать газолбу единственной в своем роде, как и прочие части короны Устайма. Выходило, что его предки были обмануты моряками, которые клялись, будто птица, убитая ими на далеком острове, была последней представительницей своего вида.

И все же, хотя гнев и смятение были в его сердце, Эуворан решил, что в Устайме любая птица из стаи сойдет за реликвию и талисман его царствования и оправдает его странствия среди рассветных островов. Отважно швыряя палки и камни, он попытался сбить одну из газолб. Но птицы, наполняя воздух трепетанием великолепных царственных перьев и отвратительно вереща, перелетали с дерева на дерево. Наконец, то ли благодаря собственной меткости, то ли по воле случая, Эуворан убил-таки свою газолбу.

Направившись к упавшей птице, царь заметил мужчину в изодранной одежде грубого покроя, вооруженного примитивным луком; с плеча мужчины свисала связка газолб, перемотанная жестким стеблем травы. На голове его красовалось не что-нибудь, а головной убор из кожи и перьев газолбы! Незнакомец зашагал к царю, что-то неразборчиво крича в спутанную бороду; Эуворан воззрился на него с удивлением и гневом и воскликнул:

– Мерзкий раб, как смеешь ты убивать птицу, священную для царей Устайма?! Разве тебе неведомо, что только цари могут носить ее на голове? Я, царь Эуворан, заставлю тебя жестоко заплатить за твои преступные деяния.

В ответ на это, странно поглядывая на Эуворана, незнакомец разразился издевательским хохотом, как будто считал, что царь несколько повредился умом. Казалось, его смешил сам облик царя, чья мантия перепачкалась, смялась и стояла колом от соленой морской воды, а тюрбан унесли морские волны, обнажив лысину. Отсмеявшись, незнакомец сказал:

– Поистине это первая и единственная шутка, услышанная мною за девять лет, поэтому ты должен простить мне этот смех. Девять лет назад я, капитан корабля из далекой земли на юго-западе, что зовется Уллотрой, и единственный выживший из команды, потерпел крушение у берегов этого острова. Все эти годы я беседовал сам с собой, ибо остров удален от морских путей и нет здесь народу, кроме птиц. А что до твоих вопросов, то на них я легко отвечу: я убиваю птиц, чтобы не страдать от голода, ибо на острове больше нет ничего съедобного, кроме кореньев и ягод. А их шкуру и перья ношу на голове, ибо мой тарбуш забрали волны, когда грубо выбросили меня на берег. Мне неведомы странные законы, о которых ты толкуешь, и меня они не волнуют, потому что на острове нет царей, да и вообще никого, кроме нас с тобой, а я сильнее тебя и лучше вооружен. Поэтому будь благоразумен, царь Эуворан, и, поскольку ты сам убил птицу, советую тебе поднять ее и последовать со мной. Может статься, я научу тебя запекать ее на вертеле: полагаю, ты привык иметь дело с готовыми блюдами и ничего не смыслишь в стряпне.

Когда царь услышал эти слова, гнев угас в его груди, как пламя, которому не хватает масла. Он ясно видел то бедственное положение, в которое угодил, и только теперь с горечью разглядел иронию в пророчестве Геола. Царь понимал, что обломки его флота разбросаны по затерянным островам или унесены морями, куда не заплывают мореходы. Царю пришло в голову, что ему никогда больше не видать мраморных стен Арамоама, не нежиться в роскоши, не вершить правосудия, стоя меж палачом и пыточных дел мастером, не носить корону с газолбой, внимая рукоплесканиям подданных. Поэтому, будучи все-таки отчасти в своем уме, он подчинился судьбе своей и сказал капитану:

– Твои слова не лишены смысла. Поэтому веди меня за собой.

Нагруженные честно добытыми трофеями, Эуворан с капитаном, которого звали Наз Оббамар, дружно двинулись в сторону пещеры в скалистом склоне холма в глубине острова, где обитал капитан. Там Наз Оббамар развел костер из сухих кедровых веток и показал царю, как ощипывать и правильно жарить птицу, медленно поворачивая ее на ветке коричника над огнем. Голодный Эуворан обнаружил, что мясо газолбы вполне съедобно, хотя несколько суховато и обладает резким привкусом. Покончив с трапезой, Наз Оббамар принес из пещеры грубый кувшин из местной глины – в кувшине было вино, которое капитан делал из неких местных ягод. По очереди отхлебывая из кувшина, они поведали друг другу о своих приключениях, на время забыв о скудости и безысходности собственной участи.

Вдвоем они поселились на острове, где убивали и поедали газолб ради утоления голода. Иногда, чтобы побаловать себя, они убивали и ели других птиц, которые редко встречались на острове, хотя, вероятно, водились в Устайме и Уллотрое. Царь Эуворан соорудил себе головной убор из шкуры и перьев газолбы, как поступил до него капитан Наз Оббамар. И эти головные уборы они оба носили до конца своих дней.