I

– Мордиггиан – бог Зуль-Бха-Саира, – возвестил трактирщик с подобострастной торжественностью. – Он был богом с тех незапамятных времен, что теряются в памяти людей во тьме более глубокой, чем подземелья его черного храма. В Зуль-Бха-Саире нет иного бога. И все умершие в стенах города уходят к Мордиггиану. Даже цари и вельможи после смерти попадают в руки его жрецов. Таков наш закон и обычай. А очень скоро жрецы придут и за твоей юной супругой.

– Но Илейт не умерла, – уже в третий или четвертый раз в отчаянии жалобно возразил юный Фариом. – Ее недуг – лишь мнимое подобие смерти. Уже дважды до этого она утрачивала все чувства, а щеки ее покрывала мраморная бледность, и сама кровь останавливалась так, что ее почти нельзя было отличить от тех, кто покинул наш мир, и дважды она просыпалась вновь через несколько дней.

Трактирщик с выражением оглушительного недоверия взглянул на девушку, бледную и недвижную, точно сорванная лилия, лежавшую на убогом ложе в бедно обставленной чердачной комнате.

– Тогда тебе не следовало привозить ее в Зуль-Бха-Саир, – заявил он с неуклюжей иронией. – Лекарь подтвердил ее смерть, и жрецы уже оповещены. Она должна отправиться в храм Мордиггиана.

– Но мы чужеземцы и здесь ненадолго. Мы прибыли из Ксилака, что на далеком севере, и сегодня утром должны были отправиться через Тасуун к Фарааду, столице Йороса, который лежит на берегу южного моря. Ваш бог не может предъявлять права на Илейт, даже если бы она и впрямь была мертва.

– Все, кто умирает в Зуль-Бха-Саире, принадлежат Мордиггиану, – наставительно сказал трактирщик. – И чужеземцы тоже. Мрачная утроба его храма вечно разверста, и никто – ни мужчина, ни женщина, ни ребенок – за все эти годы не ускользнул от нее. Вся плоть смертных должна, когда суждено, стать пищей бога.

От этого елейного и напыщенного заявления Фариома затрясло.

– Я что-то слышал о Мордиггиане в туманных легендах, которые путешественники рассказывают в Ксилаке, – признал он. – Однако я позабыл название его города, и мы с Илейт случайно попали в Зуль-Бха-Саир. Но даже знай я об этом, я усомнился бы в существовании чудовищного обычая, о котором ты говоришь. Что это за божество такое, которое ведет себя точно гиена или гриф? Да он же не бог, а упырь!

– Эй, поосторожнее, а то так и до богохульства недалеко! – предостерег трактирщик. – Мордиггиан стар и всемогущ, как сама смерть. Ему поклонялись еще на древних континентах, до того как из морских вод поднялась Зотика. Он спасает нас от тления и могильных червей. Точно так же, как люди других стран дарят своих мертвых всепожирающему пламени, мы отдаем наших богу. Величествен храм Мордиггиана, обитель ужаса и зловещей тьмы, никогда не освещаемой солнцем, куда его жрецы приносят мертвых и кладут на огромные каменные столы, где те ждут появления бога из глубин подземного склепа, в котором он обитает. Никто из живущих, кроме жрецов, не видел его, а лица жрецов скрыты за серебряными масками, и на их руках всегда перчатки, ибо никому не дозволено смотреть на тех, кто видел Мордиггиана.

– Но ведь есть же в Зуль-Бха-Саире царь? Я подам ему прошение с жалобой на эту жуткую и жестокую несправедливость! Он должен мне помочь!

– Наш царь – Фенквор, но он не смог бы помочь тебе, даже если бы и захотел. Твое прошение даже не выслушают. Мордиггиан превыше всех царей, и его закон свят. Слышишь – жрецы уже идут.

Не в силах отвратить нависшую над его юной женой жестокую гибель в ужасном склепе, в этом кошмарном неведомом городе, Фариом с упавшим сердцем услышал, как зловеще и приглушенно заскрипели ступени, ведущие на чердак постоялого двора. Скрип с нечеловеческой скоростью приближался, и мгновение спустя в комнату вошли четыре странные фигуры в серебряных масках в виде черепов, плотно закутанные в траурный пурпур. Настоящий их облик определить было совершенно невозможно, ибо в полном соответствии со словами хозяина даже руки их были скрыты перчатками без пальцев, а пурпурные одеяния ниспадали просторными складками, которые волочились по полу, словно размотанные саваны. Этих людей окружал ореол ужаса, и зловещие маски были лишь самой ничтожной его частью: ужас сквозил в их неестественных согбенных позах, в той звериной быстроте, с какой они двигались, несмотря на свои сковывающие движения одежды.

Служители страшного бога принесли с собой диковинные носилки, сделанные из сплетенных полос кожи и огромных костей, служивших рамой и ручками. Явно от долгих лет использования кожа успела засалиться и потемнеть. Не сказав ни слова ни хозяину, ни Фариому, без промедлений или формальностей, жрецы направились к кровати, на которой лежала Илейт.

Не смущенный их более чем пугающим обликом, совершенно обезумевший от горя и ярости, юноша выхватил из-за пояса короткий кинжал, единственное свое оружие. Не обращая внимания на предупреждающий крик хозяина, он как бешеный кинулся на закутанные фигуры. Он был быстр и силен и, кроме того, облачен в легкие облегающие одежды, что на первый взгляд давало ему небольшое преимущество перед грозными соперниками.

Жрецы стояли к нему спиной, но, точно предвидя каждое его движение, двое отпустили костяные ручки носилок и со стремительностью тигров развернулись. Один еле заметным глазу жестом, напоминавшим бросок разъяренной змеи, выбил из руки Фариома кинжал. Затем оба разом накинулись на юношу, осыпая градом чудовищных ударов, которые отшвырнули его через полкомнаты в пустой угол. Оглушенный, Фариом на несколько минут потерял сознание.

Когда в конце концов он очнулся, перед глазами у него все плыло. Над ним, точно сальная луна, склонялся толстый хозяин. Мысль об Илейт, болезненнее, чем удар кинжалом, вернула его в мучительную действительность. С опаской оглядев темную комнату, он увидел, что жрецы уже ушли, а ложе опустело. До него донесся напыщенный, замогильный голос трактирщика:

– Служители Мордиггиана милостивы, они прощают помешательство и неистовство тех, кто только что понес утрату. Повезло тебе, что им не чужды сострадание и чуткость.

Фариом резко вскочил на ноги, как будто его ушибленное и ноющее тело опалил внезапный огонь. Остановившись лишь затем, чтобы поднять свой кинжал, все еще валявшийся на полу посреди комнаты, он устремился к двери. Его остановила рука хозяина, схватившая его за плечо.

– Остерегайся перейти границы милости Мордиггиана. Очень дурно преследовать его жрецов и еще дурнее входить без разрешения под смертоносные и священные своды его храма.

Фариом едва слышал эти увещевания. Он нетерпеливо вырвался из толстых пальцев трактирщика и рванулся к выходу, но рука вновь схватила его.

– По крайней мере, прежде чем уходить, отдай мне то, что задолжал за еду и комнату, – потребовал толстяк. – И вдобавок нужно еще заплатить лекарю, но, если ты дашь мне нужную сумму, я могу сделать это вместо тебя. Плати сейчас, ибо никто не поручится, что ты вернешься.

Фариом вытащил кошелек, в котором лежало все его состояние, и, даже не пересчитывая, вытряхнул на жадно подставленную ладонь кучку монет. Не удостоив трактирщика на прощание ни словом, ни взглядом, он сбежал по грязным выщербленным ступеням захудалой гостиницы, точно за ним гнался инкуб, и очутился в лабиринте мрачных извилистых улочек Зуль-Бха-Саира.

II

Пожалуй, город не слишком отличался от любых других, которые ему довелось повидать, разве что был древнее и мрачнее, но Фариому, охваченному мучительной болью, улицы, по которым он шел, представлялись подземными коридорами, ведущими в бездонный чудовищный склеп. Над мостовой нависали дома, и, хотя в небе стояло солнце, юноша не видел света, кроме тусклого, скорбного мерцания, что словно просачивалось из мира живых во мрак гробницы. Люди здесь, возможно, и были во всем похожи на любых других, но юноша видел их сквозь призму своего несчастья, и они казались ему вурдалаками и демонами, спешившими по своим гнусным надобностям по улицам некрополя.

С горечью и отчаянием он вспоминал прошлый вечер, когда в сумерках они с Илейт вошли в Зуль-Бха-Саир. Девушка ехала верхом на единственном верблюде, пережившем переход по северной пустыне, а он, Фариом, шел рядом с ней, уставший, но довольный. Бледный пурпур вечерней зари омывал городские стены и купола, густо сияли золотые глаза ярко освещенных окон – им предстал прекрасный безымянный город мечты, и они планировали задержаться тут на день-другой, чтобы отдохнуть, прежде чем продолжать долгое и изнурительное путешествие в Фараад, столицу Йороса.

Путешествие это было продиктовано необходимостью. Фариом, юноша из знатного, но обедневшего рода, был изгнан из Ксилака из-за политических и религиозных убеждений его семьи, не совпадавших с воззрениями правящего императора Калеппоса. Взяв с собой молодую жену, Фариом отправился в Йорос, где поселились его дальние родственники, которые готовы были предложить ему свое братское гостеприимство.

Они путешествовали с большим караваном торговцев, направлявшимся на юг прямо до Тасууна. За границами Ксилака, в красных песках Целотианской пустыни, на караван напали разбойники, перебившие большинство путешественников и разогнавшие немногих уцелевших. Фариом и его жена, которым удалось сбежать на своих верблюдах, заблудились и, очутившись одни в пустыне, сбились с дороги на Тасуун и нечаянно пошли по другой тропе, которая и привела их в Зуль-Бха-Саир, обнесенный высокой стеной город на юго-западной окраине пустыни, куда заходить они не планировали.

Войдя в Зуль-Бха-Саир, юная чета из соображений экономии остановилась в захудалом трактире в бедном квартале. Там-то ночью Илейт и настиг третий приступ каталептического недуга, которым она страдала. Лекари Ксилака распознали истинную природу предыдущих приступов, случившихся до ее замужества, и их искусное врачевание дало свои плоды. Казалось, болезнь отступила навсегда и больше не вернется. Третий приступ был, без сомнения, вызван утомлением и тяготами долгого путешествия. Фариом был уверен, что Илейт поправится, но лекарь из Зуль-Бха-Саира, поспешно вызванный хозяином, заявил, что она действительно мертва, и, подчиняясь странному закону этого города, без промедления доложил об этом служителям Мордиггиана. Отчаянные протесты несчастного мужа были оставлены без внимания.

Какая-то дьявольская предопределенность, казалось, была во всей цепи обстоятельств, из-за которых Илейт, все еще живая, хотя внешне и неотличимая от мертвой, что было свойственно ее недугу, попала в лапы приверженцев загробного бога. Фариом до одури размышлял об этой предопределенности, в бесцельной яростной спешке шагая по извилистым людным улицам.

К неутешительным сведениям, полученным им от трактирщика, он прибавлял все новые и новые смутно вспоминавшиеся ему легенды, которые слышал в Ксилаке. Поистине зловещей и сомнительной была слава Зуль-Бха-Саира, и Фариом удивлялся, как мог забыть о ней, последними словами ругая себя за эту кратковременную, но ставшую роковой забывчивость. Уж лучше бы Илейт вместе с ним сгинула в пустыне, чем вошла в широкие врата зловещего храма смерти, вечно распахнутые в ожидании добычи, как предписывал обычай Зуль-Бха-Саира.

Это был большой торговый город, где иноземные путешественники появлялись, но никогда не задерживались надолго из-за омерзительного культа Мордиггиана, незримого пожирателя мертвых, который, как поговаривали, делил добычу со своими закутанными в пурпур служителями. Ходили слухи, что мертвые тела по нескольку дней лежат на столах в темном храме и бог не приходит за ними до тех пор, пока они не начинают разлагаться. Люди шептались между собой и о вещах даже более чудовищных, чем некрофагия, о святотатственных обрядах в подземельях вурдалаков и о немыслимых целях, в которых использовали тела, прежде чем их забирал Мордиггиан. Во всех других землях удел тех, кто умирал в Зуль-Бха-Саире, стал угрожающей поговоркой и проклятием. Но для обитателей самого города, выросших с верой в этого кровожадного бога, таково было обыкновенное, привычное погребение умерших. Могилы, гробницы, катакомбы, погребальные костры и прочие досадные ухищрения благодаря этому в высшей степени полезному божеству стали не нужны.

Фариом был поражен, увидев на улицах людей, полностью поглощенных своими повседневными делами и хлопотами. Спешили куда-то носильщики с тюками домашней утвари на плечах. На корточках в своих лавках как ни в чем не бывало сидели торговцы. Покупатели и продавцы шумно торговались на базарах. Смеялись и беззаботно болтали с соседками женщины. И лишь по пышным одеяниям в красных, черных и фиолетовых тонах да по странному грубоватому выговору юноша мог отличить жителей Зуль-Бха-Саира от таких же чужестранцев, как и он сам. Черная пелена горя потихоньку спадала с его глаз, и мало-помалу, пока он бродил по улицам, глядя на картины повседневной городской жизни, окружавшие его со всех сторон, владевшее им отчаяние слегка ослабило свои тиски. Ничто не могло рассеять ужас его утраты и чудовищной участи, которая грозила Илейт. Но теперь с холодной рассудочностью, порожденной жестокой нуждой, Фариом принялся обдумывать неразрешимую на первый взгляд задачу – как вызволить жену из храма бога-вурдалака.

Он взял себя в руки и постарался придать своей лихорадочной ходьбе вид праздной прогулки, чтобы никто не догадался о тяжелых мыслях, разрывавших его изнутри. Притворившись, что разглядывает товары торговца мужской одеждой, Фариом завел разговор о Зуль-Бха-Саире и его обычаях, задавая вопросы, которые не выглядели подозрительными в устах пришельца из далекой страны. Собеседник ему попался словоохотливый, и вскоре юноша узнал от него, как добраться до храма Мордиггиана, который стоял в самом сердце города. Также торговец поведал ему, что святилище открыто круглые сутки и люди вольны входить туда и выходить. Однако у этого бога не было никаких ритуалов поклонения, кроме некоторых тайных обрядов, проводимых жрецами. Немногие отваживались входить в храм, ибо среди горожан бытовало убеждение, что любой живой человек, дерзнувший вступить под эти темные своды, в скором времени вернется туда уже как божественная пища.

Мордиггиан, по всей видимости, в глазах обитателей Зуль-Бха-Саира был божеством милостивым. Как ни странно, ему не приписывали никаких определенных личных черт. Он был, если можно так сказать, некой безликой силой, чем-то сродни природным стихиям – всепоглощающей и очищающей энергией, как огонь. Его служители были столь же загадочными: они жили в храме и выходили из него лишь ради исполнения своих погребальных обязанностей. Никто не знал, каким образом их нанимают, но многие считали, что среди них есть как мужчины, так и женщины, что позволяло поддерживать их численность из поколения в поколение, не привлекая сторонние силы. Другие полагали, что жрецы были вовсе не людьми, но группой подземных существ, живших вечно и питавшихся трупами, как и сам бог. Из-за этих верований в последнее время в городе возникла опасная ересь, чьи приверженцы утверждали, что бог – это выдумка жрецов, которые сами же и пожирают мертвую плоть. Упомянув об этой ереси, торговец поспешил с негодованием от нее отречься.

Фариом еще некоторое время поболтал с ним о посторонних вещах, а затем двинулся по городу дальше, пробираясь к храму настолько прямой дорогой, насколько позволяли извилистые улочки. У него не было пока четкого плана, но он хотел изучить окрестности. Из всего, что рассказал ему торговец одеждой, утешало, пожалуй, лишь то, что врата храма были открыты круглые сутки и входить туда дозволялось всем, кто отважится. Однако немногочисленность посетителей могла сделать присутствие Фариома в храме подозрительным, а он более всего желал бы избежать ненужного внимания. С другой стороны, никто, похоже, не слышал о попытках выкрасть из храма мертвое тело – подобное безрассудство не приснилось бы жителям Зуль-Бха-Саира даже в страшном сне. Самая дерзость замысла могла бы отвести от Фариома подозрения и помочь ему спасти Илейт.

Улицы плавно пошли вниз под уклон и стали сужаться, становясь темнее и извилистее. На мгновение Фариому показалось, что он сбился с пути, и он уже готов был попросить кого-нибудь из прохожих указать ему дорогу, но тут прямо перед ним из узкого переулка вынырнула четверка жрецов Мордиггиана со странными, похожими на подстилку носилками из кости и кожаных ремней.

На носилках лежало тело девушки, и Фариом, на миг содрогнувшись в шоке и смятении, подумал было, что это Илейт. Но, приглядевшись, он понял, что ошибся. Платье умершей, хотя и скромное, было сшито из какого-то необыкновенного экзотического материала. Лицо ее, такое же бледное, как у Илейт, обрамляли густые кудри, напоминавшие лепестки тяжелых черных маков. Ее красота, теплая и чувственная даже после смерти, отличалась от светлой чистоты Илейт, как роскошная тропическая лилия отличается от скромного нарцисса.

Стараясь держаться на безопасном расстоянии, Фариом бесшумно двинулся следом за зловещими закутанными фигурами. Он заметил, что прохожие с благоговейной готовностью расступаются перед носилками, а зычные голоса торговцев и носильщиков затихают, когда жрецы проходят мимо. Случайно подслушав приглушенный разговор двух горожан, юноша узнал, что девушку звали Арктела и она была дочерью Кваоса, высокородного вельможи и судьи Зуль-Бха-Саира. Умерла она очень быстро и столь же загадочно от неизвестного врачам недуга, который ни в малейшей степени не попортил ее редкостную красоту. Некоторые подозревали не болезнь, а действие какого-то необнаружимого яда, другие считали ее жертвой губительного колдовства.

Жрецы невозмутимо шествовали дальше, и Фариом старался, насколько это было возможно в лабиринте темных улиц, не терять их из виду. Дорога становилась все круче, не давая возможности видеть то, что было внизу, и дома, казалось, все ближе теснились друг к другу, точно пытались отодвинуться от края обрыва. Наконец через головы своих страшных проводников юноша заметил впереди округлую ложбину в самом центре города, где поодаль от других зданий одиноко высился храм Мордиггиана, окруженный мостовой из траурного оникса и кольцом мрачных кедров, чьи кроны чернели, будто погруженные в вечный мрак склепа.

Здание построили на странной каменной плите, окрашенной черноватым пурпуром телесного гниения, отрицавшим и яркий свет дня, и торжествующее пламя рассветного и закатного сияния. Приземистое и не имеющее окон, формой оно напоминало огромный мавзолей. Врата его зловеще зияли в тени кедров.

Фариом видел, как жрецы скрылись за воротами с Арктелой на носилках, точно привидения, несущие призрачную ношу. Широкая мощеная площадь между храмом и окружавшими его домами была пуста, но юноша не отважился пересечь ее в предательски ярком свете дня. Обходя площадь, он заметил, что у огромного храма имеется еще несколько входов и все они открыты и никем не охраняются. Нигде не было ни намека на то, что внутри происходит какое-то действо, но юноша задрожал, представив, что скрывают эти высокие храмовые стены, как мраморные надгробия скрывают пир червей.

Все гнусности, о которых он слышал, вновь всплыли в его воображении, точно извергнутые могилой, и опять он очутился в шаге от безумия, подумав о том, что Илейт сейчас лежит вместе с мертвыми в храме, в темной атмосфере мерзости, в то время как он, едва не теряя рассудок, вынужден дожидаться благодатного покрова темноты, прежде чем приступить к исполнению своего шаткого плана, успех которого представлялся ему весьма сомнительным. А Илейт тем временем может очнуться и погибнуть, не выдержав окружающего ее ужаса… Или произойдет что-нибудь еще более страшное, если верить историям, что передаются шепотом из уст в уста…

III

Абнон-Тха, колдун и некромант, поздравлял себя с удачной сделкой, которую заключил со служителями Мордиггиана. Пожалуй, не без оснований полагал Абнон-Тха, никому более не хватило бы ума замыслить и воплотить в жизнь все то, благодаря чему стала возможной эта сделка, которая превратит Арктелу, дочь надменного Кваоса, в безропотную рабыню некроманта. Ни один влюбленный, говорил он себе, не мог бы проявить подобную изобретательность и добиться желаемой женщины таким способом. Арктела, помолвленная с Алосом, молодым вельможей, была для колдуна птицей слишком высокого полета. Абнон-Тха, однако, был не каким-то там обычным захудалым волшебником, а величайшим знатоком черной магии, давно и прочно вставшим на путь постижения самого ужасного и могущественного ее знания. Он знал заклятья, убивавшие быстрее и надежнее отравленного ножа, причем на расстоянии, но владел и чарами, позволявшими воскрешать мертвых даже после долгих лет и веков тления. Он умертвил предмет своей страсти так, что никто не мог понять, в чем дело, слепив из воска ее миниатюрное изображение и пронзив его кинжалом, и теперь тело Арктелы лежало среди мертвых в храме Мордиггиана. Сегодня вечером, с молчаливого согласия ужасных закутанных жрецов, Абнон-Тха возвратит ее обратно к жизни.

Абнон-Тха не был уроженцем Зуль-Бха-Саира, но многие годы назад прибыл в город со зловещего полумифического острова Сотар, расположенного где-то к востоку от огромного континента Зотика. Точно лоснящийся молодой гриф, он обосновался в тени храма склепов и процветал в окружении очень быстро появившихся у него учеников и помощников.

Его отношения со жрецами были долгими и разносторонними, а та сделка, которую он заключил сейчас, – далеко не первой. Жрецы разрешали ему временно пользоваться телами тех, кого призвал Мордиггиан, поставив условием лишь, чтобы во время некромантических экспериментов тела не покидали пределов храма. Поскольку нарушение этого условия с точки зрения служителей бога было незаконным, Абнон-Тха счел за лучшее подкупить их – пусть и не золотом, а обещанием щедро снабжать материями более зловещими и тленными, чем золото. Соглашение было достаточно выгодным для всех сторон: с тех пор как колдун поселился в городе, мертвые потекли в храм гораздо более обильным потоком, у бога не было недостатка в пище, а Абнон-Тха никогда не испытывал затруднений, если ему требовалось на ком-нибудь опробовать самые гибельные чары.

Словом, у колдуна не имелось причин быть недовольным собой. Более того, он полагал, что, помимо искушенности в магии и непревзойденной находчивости, он проявил и почти беспримерное мужество. Он планировал ограбление, равносильное святотатству, – похищение воскресшего тела Арктелы из храма. О подобного рода похищениях как оживших, так и бездыханных тел, а также о полагающихся за это наказаниях ходили лишь легенды, ибо за последние века не произошло ни одного такого случая. И втрое ужаснее, как гласила молва, была участь тех, кто на подобном преступлении попадался. Некромант отнюдь не закрывал глаза на опасность своей затеи, но, с другой стороны, она не останавливала и не пугала его.

Два его помощника, Наргхай и Вемба-Тситх, посвященные в намерения своего наставника, со всей должной секретностью производили необходимые приготовления к их побегу из Зуль-Бха-Саира. Неодолимая страсть, которой колдун воспылал к Арктеле, не была единственной причиной, по которой он хотел покинуть город. Вдобавок им двигала и жажда перемен, ибо он уже подустал от странных законов, которые ограничивали его колдовскую деятельность, хотя в каком-то смысле ей и способствовали. Он собирался направиться на юг и поселиться в одном из городов Тасууна, царства, знаменитого количеством и древностью своих мумий.

Время подходило к закату. Пять беговых верблюдов ожидали во внутреннем дворе дома Абнона-Тха, высокого величественного здания, которое, казалось, нависало над открытой круглой площадью, принадлежавшей храму. На одного из верблюдов навьючили тюк с самыми ценными магическими книгами, манускриптами и прочими колдовскими принадлежностями. Товарищам его предстояло нести самого Абнона-Тха, двух его помощников и Арктелу.

Наргхай и Вемба-Тситх предстали перед наставником и доложили, что все готово. Они были много младше Абнона-Тха, но, как и он, оба были чужаками в Зуль-Бха-Саире. Молодые колдуны происходили из смуглых и узкоглазых обитателей Наата, острова, что скверной славой немногим уступал Сотару.

– Чудесно, – отозвался некромант, поглядев на опустивших глаза долу помощников, когда те договорили. – Осталось лишь дождаться благоприятного часа. Между закатом солнца и восходом луны, когда жрецы будут ужинать в нижнем склепе, мы войдем в храм, где совершим все обряды и воскресим Арктелу. Сегодня трапеза их будет изобильной, ибо я знаю, что много мертвых на огромном столе в верхнем святилище дозрели, и, возможно, сам Мордиггиан тоже насытится. Никто не придет проследить за нами.

– Но, учитель, – сказал Наргхай, слегка дрожа под своей кроваво-красной мантией, – так ли мудро затевать все это?.. Вам непременно нужно забирать девушку? Раньше вы всегда довольствовались тем, что позволяли жрецы, и, как они велели, возвращали мертвых назад бездыханными. В самом ли деле необходимо нарушать закон бога? Говорят, гнев Мордиггиана, хотя проявляется и редко, гораздо грознее, чем гнев других богов. Поэтому в последнее время никто не отваживался обмануть его и похитить тело из его храма. Рассказывают, давным-давно один знатный городской вельможа унес оттуда тело возлюбленной и бежал с ним в пустыню, но жрецы пустились за ним в погоню, стремительнее, чем шакалы… и гибель, настигшая беглеца, была столь ужасной, что легенды шепчут о ней весьма уклончиво…

– Я не боюсь ни Мордиггиана, ни его прихвостней, – объявил Абнон-Тха с мрачным тщеславием в голосе. – Мои верблюды обгонят жрецов, даже если они и не люди, а вурдалаки, как утверждают некоторые. Кроме того, вряд ли они станут преследовать нас, ибо после своего вечернего пиршества будут спать, как обожравшиеся стервятники. А утром, прежде чем они пробудятся, мы будем уже далеко на пути в Тасуун.

– Учитель прав, – вмешался Вемба-Тситх. – Нам нечего бояться.

– Но говорят, что Мордиггиан никогда не спит, – настаивал Наргхай, – и что из своего черного склепа под храмом он вечно за всем зрит.

– Я слышал то же самое, – сухим наставительным тоном ответил Абнон-Тха. – Но я считаю, что это всего лишь предрассудки. Эти пожиратели падали до сих пор ничем их не подтвердили. Пока что я ни разу не видел Мордиггиана, ни спящего, ни бодрствующего, но, по всей вероятности, он всего лишь самый обычный вурдалак. Я знаю этих тварей и их привычки. Они отличаются от гиен разве что своим чудовищным видом и размерами, да еще бессмертием.

– И все-таки, я считаю, обманывать Мордиггиана неправильно, – пробормотал Наргхай себе под нос.

Чуткие уши Абнона-Тха уловили его слова.

– О нет, тут нет никакого обмана. Я славно послужил Мордиггиану и его жрецам – я в изобилии поставлял мертвецов на их черный стол. Кроме того, в каком-то смысле я намерен выполнить условия сделки, касающейся Арктелы, – в уплату за мою привилегию некроманта я обеспечу им нового покойника. Завтра же юный Алос, жених Арктелы, займет ее место среди мертвых. А сейчас ступайте и оставьте меня, ибо я должен обдумать заклятие, которое сгрызет сердце Алоса, точно червь, пожирающий спелый плод.

IV

Фариому, дрожащему и отчаявшемуся, казалось, что безоблачный день тянется с медлительностью заваленной трупами реки. Не в силах унять тревогу, он бесцельно бродил по многолюдным базарам до тех пор, пока западные башни не превратились в темные силуэты на фоне шафранных небес, а сумерки серым комковатым морем не окутали дома. Тогда он вернулся в трактир, где Илейт настиг роковой приступ, и забрал из стойла верблюда. Погоняя животное по темным улицам, освещенным лишь слабыми огоньками ламп и факелов, что мерцали в полуприкрытых окнах, он снова направился к центру города.

Когда он подъехал к открытой площади, окружавшей храм Мордиггиана, сумерки уже сгустились в ночную мглу. Окна особняков, выходившие на площадь, были закрыты, и в них, точно в мертвых глазах, не мелькало ни огонька; темную громаду храма, как и любой мавзолей под зажигающимися звездами, тоже не озарял ни один отблеск. Казалось, внутри нет ни души, и, хотя тишина благоприятствовала начинанию Фариома, юношу бил озноб от нависшей над ним смертельной угрозы и одиночества. Верблюжьи копыта зловеще цокали по мостовой, и он боялся, что чуткие уши затаившихся в тишине вурдалаков непременно услышат его.

Однако же замогильную тьму не нарушало ни одно движение жизни. Достигнув спасительной тени под купой древних кедров, Фариом спешился и привязал верблюда к низко свисавшей ветке. Стараясь держаться за деревьями, он с величайшей осторожностью приблизился к храму и, медленно обойдя его, увидел, что все четыре входа, соответствовавшие четырем сторонам света, открыты, пустынны и одинаково темны. Вернувшись наконец к восточной стене, где он оставил верблюда, юноша отважился нырнуть в черную зияющую дыру ворот.

Переступив через порог, Фариом мгновенно погрузился в мертвую вязкую тьму, и на него неуловимо повеяло запахом тления и зловонием горелых костей и плоти. Он пришел к выводу, что находится в огромном коридоре, и, ощупью продвигаясь вперед вдоль правой стены, вскоре добрался до внезапного поворота, в конце которого, где-то далеко впереди, будто в центральном святилище, брезжило голубоватое сияние. В этом сиянии вырисовывались смутные очертания множества колонн, и вдоль них, когда он подобрался ближе, прошествовали, являя профили огромных черепов, несколько темных закутанных фигур. Две тащили человеческое тело. Фариому, замершему в темном зале, показалось, будто после того, как фигуры удалились, витавший в воздухе запах разложения на мгновение стал сильнее.

Больше никто не появился, и в храме вновь воцарилась мавзолейная тишина. Но юноша, нерешительный и дрожащий, еще много мучительных минут выжидал, прежде чем осмелился продолжить свой путь. Гнет посмертной тайны наполнял воздух, превращая его в удушающие миазмы катакомб. Фариом весь обратился в слух и различил невнятное пение, хор гулких и протяжных голосов, которые, по всей видимости, доносились из склепов под храмом.

Наконец, прокравшись в конец зала, он заглянул в помещение, бывшее, очевидно, главным святилищем, и взгляду его предстала низкая комната с множеством колонн, утопавшая в полумраке, который бессильны были рассеять голубоватые огни, мерцавшие в похожих на урны бесчисленных плошках, венчавших тонкие стелы.

Некоторое время Фариом колебался, не решаясь переступить порог, ибо смесь запахов горелой и разлагающейся плоти чувствовалась здесь гораздо сильнее, как будто он приблизился к их источнику, а голоса доносились из темноты лестничного проема в полу, у стены слева. Но в святилище, по всей видимости, не было никого живого, и не заметно было никакого шевеления, если не считать колеблющихся огоньков и трепещущих теней. В центре Фариом различил в полутьме очертания огромного стола, вытесанного из того же черного камня, что и все здание храма. На столе, тускло освещенные огоньками в урнах или полускрытые в тени массивных колонн, длинными рядами лежали многочисленные мертвые тела, и юноша понял, что перед ним черный алтарь Мордиггиана, на котором располагались тела тех, кого бог призвал к себе.

В душе Фариома безумный удушающий страх боролся с еще более безумной надеждой. Дрожа, он подошел к столу; от близости мертвых на лбу его выступил липкий холодный пот. Стол, поддерживаемый дюжиной крепких ножек, был футов около тридцати в длину и доходил юноше до пояса. Начав с ближайшего конца, Фариом двинулся мимо рядов трупов, боязливо вглядываясь в лица. Здесь были люди обоих полов, всех возрастов и разных сословий. Дворяне и богатые торговцы лежали вперемежку с нищими в грязных лохмотьях. Некоторые умерли совсем недавно, другие же, видимо, лежали на ужасном столе не первый день, так что тела их уже обезобразило разложение. В упорядоченных рядах там и сям зияли пустоты: по всей видимости, некоторые трупы куда-то унесли. Фариом продолжал свой страшный обход, разыскивая любимые черты Илейт. Наконец, когда он приблизился к дальнему концу стола и уже начинал опасаться, что ее здесь нет, он увидел ту, которую искал.

Объятая зловещей бледностью и оцепенением загадочной болезни, Илейт лежала на холодном камне, прекрасная, как и всегда. Душу его затопила волна горячей благодарности, ибо он знал, что она не мертва – и не успела очнуться в этом ужасном храме. Если ему удастся беспрепятственно вывезти ее из ненавистных окрестностей Зуль-Бха-Саира, она поправится от своего подобного смерти недуга.

Взгляд Фариома случайно упал на лицо женщины, лежавшей рядом с Илейт, и в ней он узнал прекрасную Арктелу, ту самую, за чьими носилками днем дошел почти до самых ворот храма. Больше на нее не глядя, он склонился над столом, чтобы поднять Илейт.

В тот же миг он услышал негромкие голоса, доносившиеся от двери, сквозь которую он вошел в святилище. Решив, что вернулся кто-то из жрецов, Фариом рухнул на четвереньки и забрался под омерзительный стол – больше в зале укрыться было негде. Там, в темноте, куда не проникал голубоватый свет огоньков в высоких урнах, он затаился, выглядывая из-за толстой, точно колонна, ножки стола.

Голоса стали громче, и он увидел три пары ног, обутые в диковинные сандалии, над которыми колыхались коротковатые одеяния. Все трое новоприбывших подошли к столу и остановились на том самом месте, где несколькими мгновениями ранее стоял он. Фариом терялся в догадках, кто они такие, но их легкие темно-красные одеяния были не такими, как у служителей Мордиггиана. Он не знал, заметили они его или нет, и, скорчившись в три погибели под столом, на всякий случай вытащил из ножен свой кинжал.

Теперь он различал три голоса: один – торжественный и повелительный, другой – слегка гортанный и раскатистый, а третий – пронзительный и гнусавый. Выговор был чужим, отличавшимся от речи жителей Зуль-Бха-Саира, и многих слов Фариом не понимал, а кроме того, мало что мог расслышать.

– …Здесь… в конце, – произнес торжественный голос. – Быстрее… нельзя терять времени…

– Да, учитель, – отозвался раскатистый голос. – Но кто эта вторая?.. Она очень красивая.

Похоже, разгорелся тихий спор. Очевидно, обладатель гортанного голоса на чем-то настаивал, а двое других с ним не соглашались. До Фариома, скорчившегося под столом, доносились только обрывки слов, но из них он уловил, что первого звали Вемба-Тситх, а тот, кто говорил пронзительно и гнусаво, носил имя Наргхай. Наконец их заглушил мрачный голос того, которого они называли учителем:

– Твоя идея не слишком мне нравится… Это задержит наш отъезд… К тому же тогда двоим придется ехать на одном верблюде. Но ты, Вемба-Тситх, можешь взять ее, если справишься с заклинаниями без моей помощи. У меня нет времени произносить сразу две формулы… Это будет хорошим испытанием твоего мастерства.

Вемба-Тситх забормотал слова согласия или благодарности, но учитель оборвал его:

– Замолчи и не трать времени понапрасну.

Фариом, мучительно силившийся догадаться, что означает весь этот странный разговор, увидел, что двое шагнули к столу ближе, как будто склонившись над мертвыми. Он услышал шорох ткани, а в следующий миг все трое уже удалялись в направлении, противоположном тому, откуда пришли в святилище. Двое несли какой-то груз, бледно и неразличимо мелькавший в полумраке.

Черный ужас сжал сердце Фариома, ибо он прекрасно понял, что за ноша пригибала к земле эти фигуры и кому принадлежало одно из похищенных тел. В мгновение ока он выбрался из своего укрытия и увидел, что Илейт действительно исчезла со стола вместе с Арктелой. Темные фигуры скрылись во мраке, окутывающем западную стену зала. Юноша не знал, были ли похитители вурдалаками или кем-то еще ужаснее, но бросился следом за ними, от беспокойства за Илейт позабыв обо всех других опасностях.

Посреди стены он обнаружил выход в коридор и нырнул в его узкое жерло. Где-то далеко впереди брезжил красноватый мерцающий свет. Затем что-то глухо лязгнуло, и полоса света сузилась, как будто пробивалась теперь сквозь неширокую щель: кто-то прикрыл дверь зала, из-за которой доносилось мерцание.

Ощупью двигаясь вдоль стены, Фариом дошел до щели, сквозь которую просачивался алый свет. Бронзовая дверь, испятнанная темной патиной, была приоткрыта, и глазам Фариома предстало странное и жуткое зрелище, озаряемое зыбкими кроваво-красными огоньками, горевшими в урнах на траурных постаментах.

Комната была обставлена с чувственной роскошью, до странности не вязавшейся с тусклым и мрачным камнем храма смерти. Диваны были обиты великолепными узорчатыми тканями, пол устилали роскошные ковры – алые, золотые, лазурные, серебряные; в углах возвышались богато изукрашенные драгоценными камнями кадильницы из неведомого металла. Низенький столик сбоку у стены был заставлен странными бутылями и диковинными приспособлениями, которые могли бы использоваться для врачевания или колдовства.

Илейт лежала на одном из диванов, а рядом с ней на другом диване было распростерто тело Арктелы. Похитители, которых Фариом впервые увидел в лицо, были заняты некими непонятными приготовлениями, весьма его озадачившими. Первым его побуждением было ворваться внутрь, но желание это быстро сменилось изумлением, и юноша, оцепенев, остался стоять за дверью.

Один из троицы, высокий мужчина средних лет, которого Фариом посчитал учителем, собрал какие-то диковинные сосуды, среди которых были маленькая жаровня и курильница, и расставил их на полу подле ложа Арктелы. Второй, помладше, с похотливыми раскосыми глазами, установил точно такие же предметы перед Илейт. Третий, тоже молодой и неприятный, стоял и смотрел на все происходящее с боязливой и беспокойной гримасой.

Фариом догадался, что перед ним колдуны, когда со сноровкой, достигнутой за долгие годы практики, они разожгли в курильницах и жаровнях огонь и одновременно нараспев затянули заклятия на странном языке, сопровождая их через равные промежутки времени разбрызгиванием темных масел, капли которых с громким шипением падали на угли в жаровнях и порождали огромные клубы жемчужного дыма. Над курильницами взвивались темные струйки испарений, сплетаясь, точно вены, внутри расплывчатых, бесформенных фигур, образованных клубами более светлого дыма и походивших на призрачных гигантов. По залу распространился нестерпимо едкий запах каких-то снадобий; они раздражали все чувства Фариома, перед глазами у него все плыло и теперь казалось неестественно громадным, причудливо разрасталось и искажалось, как в наркотическом сне.

Голоса некромантов выводили нечестивую песнь, которая то оглушительно взмывала ввысь, то вновь затихала. Повелительные и строгие, они, похоже, умоляли о том, чтобы свершилось запретное святотатство. Точно столпившиеся призраки, извивающиеся и кружащиеся, наполненные недоброй жизнью, пары поднимались над диванами, на которых лежала мертвая девушка и девушка, объятая видимостью смерти.

Потом, когда зловеще извивавшиеся дымки стали рассеиваться, Фариом увидел, как бледная фигура Илейт зашевелилась, точно пробуждаясь ото сна. Она открыла глаза и вскинула бессильную руку. Молодой некромант прекратил песнопение, резко оборвав каденцию, другой же так и продолжал петь, а Фариом все еще был опутан странной колдовской паутиной, не дававшей ему сдвинуться с места.

Дымка медленно развеялась, как толпа тающих в воздухе призраков. Арктела сомнамбулически поднялась. Звучная песнь Абнона-Тха, стоявшего перед ней, смолкла. В наступившей ужасной тишине Фариом услышал слабый вскрик Илейт, а следом ликующий раскатистый голос Вембы-Тситха, склонившегося над ней:

– Смотри, о Абнон-Тха! Мои чары быстрее твоих, ибо моя избранница проснулась прежде Арктелы!

Фариом очнулся от оцепенения, точно какие-то злые чары утратили над ним власть. Он рванул тяжелую дверь из потемневшей бронзы, и она с недовольным скрежетом подалась. С кинжалом в руке юноша ворвался в комнату.

Илейт, в жалобном изумлении распахнув глаза, повернулась к нему и сделала бесплодную попытку подняться со своего ложа. Арктела, безмолвная и покорная Абнону-Тха, казалось, не обращала внимания ни на что, кроме приказаний некроманта. Выглядела она как прекрасный бездушный механизм. Колдуны, резко обернувшиеся на скрежет двери, с исключительным проворством отскочили, прежде чем Фариом успел напасть, и выхватили из ножен короткие кривые мечи. Наргхай выбил кинжал из пальцев Фариома, метнув свой меч, который отсек тонкое лезвие от рукоятки, а Вемба-Тситх замахнулся и убил бы юношу на месте, если бы не вмешался Абнон-Тха, велевший ему остановиться.

Разъяренный Фариом стоял под занесенными мечами, не решаясь пошевельнуться, и его насквозь прожигали темные испытующие глаза Абнона-Тха, похожие на глаза хищной ночной птицы.

– Я желаю знать, что значит это вторжение, – произнес некромант. – Ты воистину дерзок, если решился войти в храм Мордиггиана.

– Я пришел за девушкой, которая лежит вон там, – объявил Фариом. – Это Илейт, моя жена, которую бог призвал по ошибке. Но скажите мне, для чего вы перенесли ее в эту комнату со стола Мордиггиана и кто вы такие, если смогли поднять мертвую так же, как подняли мою жену?

– Я Абнон-Тха, некромант, а это мои ученики, Наргхай и Вемба-Тситх. Благодари Вембу-Тситха, ибо он вернул твою жену из царства мертвых с мастерством, превзошедшим мастерство его наставника. Она очнулась еще прежде, чем завершилось заклинание!

Фариом с безжалостным подозрением взглянул на некроманта.

– Илейт не умерла, а всего лишь впала в транс, – возразил он. – Вовсе не колдовство твоего ученика пробудило ее. И жива она или мертва, не касается никого, кроме меня. Позволь нам уйти, ибо я хочу покинуть Зуль-Бха-Саир, где мы не собирались задерживаться надолго.

С этими словами он повернулся спиной к колдунам и подошел к Илейт, которая глядела на него изумленно, но еле слышно произнесла его имя, когда он заключил ее в объятья.

– Какое замечательное совпадение, – промурлыкал Абнон-Тха. – Мы с учениками тоже намерены уехать из Зуль-Бха-Саира сегодня ночью. Возможно, вы удостоите нас своим обществом?

– Благодарю тебя, – отрывисто ответил Фариом. – Но я не уверен, что наши пути совпадают. Мы с Илейт направляемся в Тасуун.

– И снова, клянусь черным алтарем Мордиггиана, совпадение, еще более поразительное, ибо Тасуун также и наше место назначения. Мы возьмем с собой и воскресшую Арктелу, которую я нахожу чересчур прекрасной для бога смерти и его лизоблюдов.

За насмешливыми вкрадчивыми речами некроманта Фариом чувствовал темное затаившееся зло. Не укрылись от него и зловещие знаки, которые Абнон-Тха тайком подавал своим помощникам. Безоружный, Фариом мог лишь притворно согласиться на это издевательское предложение. Он прекрасно понимал, что живым из храма ему не выйти, ибо узкие глаза Наргхая и Вембы-Тситха, пристально его рассматривавших, налились красной жаждой убийства.

– Идемте, – бросил Абнон-Тха повелительно. – Время не ждет.

Он обернулся к неподвижной фигуре Арктелы и произнес непонятное слово. С пустыми глазами, как сомнамбула, она двинулась следом за ним к открытой двери. Фариом помог Илейт подняться, шепча ей на ухо слова ободрения, стараясь смягчить растущий ужас и тревогу, которые плескались в ее глазах. Она могла идти сама, хотя медленно и неуверенно. Вемба-Тситх и Наргхай посторонились, уступая дорогу девушке и Фариому, но тот, понимая, что, как только он повернется к ним спиной, его убьют, подчинился неохотно, отчаянно озираясь в поисках чего-нибудь, что могло бы послужить ему оружием.

Прямо у него под ногами стояла одна из металлических жаровен, полная тлеющих углей. Быстро нагнувшись, он схватил ее и обернулся к некромантам. Как он и подозревал, Вемба-Тситх крался за ним по пятам с занесенным мечом, готовясь нанести удар. Фариом метнул жаровню вместе с тлеющим содержимым молодому некроманту прямо в лицо, и тот, задыхаясь, с ужасным криком рухнул на пол. Наргхай свирепо зарычал и бросился на безоружного юношу. Занесенный для удара ятаган блеснул в тусклом свете, но так и не опустился, и Фариом, уже приготовившийся к жестокой смерти, увидел, что потрясенный взгляд Наргхая устремлен куда-то ему за спину, а сам некромант замер, точно обращенный в камень призраком горгоны.

Словно подчиняясь чьей-то чужой воле, юноша обернулся – и увидел, что отвело от него удар Наргхая. Силуэты Арктелы и Абнона-Тха, застывших перед открытой дверью, четко вырисовывались на фоне гигантской тени, которую ничто в комнате отбрасывать не могло. Она затопляла все дверные проемы от края до края и возвышалась над притолокой, а потом вдруг мгновенно превратилась в нечто большее, нежели простая тень, – теперь это было бескрайнее облако тьмы, черное и непроницаемое, но при этом непостижимым образом слепившее глаза странным сиянием. Казалось, оно всасывает в себя огоньки из красных урн и наполняет комнату леденящим холодом смерти и пустоты. Облако это походило на червеобразную колонну, огромную, как дракон, и, пока все новые и новые кольца его еще вползали в комнату из темного коридора, само оно беспрестанно меняло форму, кружась и извиваясь, точно живое существо, полнясь бурлящей энергией темных эпох. На мгновение оно приобрело сходство с каким-то безглазым, безруким и безногим демоническим великаном, а затем, перекидываясь с места на место и расползаясь во все стороны, точно дымное пламя, поглотило всю комнату.

Абнон-Тха отшатнулся, отчаянно бормоча проклятия и заговоры, призванные защитить от нечистой силы, но Арктела, бледная, хрупкая и бездвижная, оказалась прямо на пути чудовищного создания; окружив девушку со всех сторон, оно принялось оплетать ее своими голодными языками, пока она полностью не скрылась из виду.

Фариом, поддерживавший жену, которая бессильно повисла у него на плече, будто собиралась лишиться чувств, не мог сдвинуться с места. Кровожадный Наргхай был забыт; Фариом с Илейт были словно бледные тени перед лицом этого воплощения смерти и разложения. Юноша видел, как темнота разрослась и сгустилась, как взметнулось жадное пламя, поглотившее Арктелу; он видел, как оно переливалось завихряющимися сумрачными радугами, точно спектр темного солнца. На мгновение до него донесся негромкий шелест, похожий на треск пламени. Затем облако быстро и устрашающе схлынуло из комнаты. Арктела бесследно исчезла, будто, подобно бесплотному призраку, растаяла в воздухе. По залу внезапно прокатилась волна поразительным образом перемешанных жара и холода, и в воздухе разлился едкий запах, точно от догоревшего погребального костра.

– Мордиггиан! – пронзительно завопил Наргхай в приступе панического ужаса. – Это был бог Мордиггиан! Он забрал Арктелу!

Казалось, на его крик отозвалось многоголосое насмешливое эхо, нечеловеческое, как вой гиен, но тем не менее совершенно отчетливо повторявшее имя Мордиггиана. Из темного зала в комнату ворвалась орда кошмарных тварей, в которых Фариом лишь по фиолетовым одеяниям узнал служителей бога-вурдалака. Они сняли маски в виде черепов, обнажив головы и лица, которые оказались наполовину человеческими, наполовину псиными и абсолютно дьявольскими; перчаток на жрецах тоже не было… Фариом насчитал их по меньшей мере дюжину. Их изогнутые когти блестели в темноте, точно крюки из тусклого темного металла; рычащие рты обнажали острые и длинные, как гвозди в крышке гроба, зубы. Подобно стае шакалов, жрецы плотным кольцом окружили Абнона-Тха с Наргхаем и оттеснили в дальний угол. Еще несколько, появившихся позже, со зверской жестокостью набросились на приходящего в себя Вембу-Тситха, который со стонами корчился на полу среди рассыпавшихся из жаровни углей.

Фариома и Илейт жрецы словно не замечали, а те смотрели на них, точно застыв в смертельном трансе. Однако последний жрец, прежде чем присоединиться к тем, что уже рвали в клочья Вембу-Тситха, обернулся к юной чете и произнес хриплым и гулким, точно отраженным от сводов гробницы, лающим голосом:

– Ступайте прочь, ибо Мордиггиан справедливый бог, который призывает к себе лишь мертвых и не трогает живых. А мы, слуги Мордиггиана, жестоко караем тех, кто нарушает его закон, похищая мертвых из храма.

Фариом, поддерживая по-прежнему опирающуюся на его плечо Илейт, вышел в темный зал, а вслед ему несся ужасный шум, в котором вопли трех некромантов мешались с рыком, напоминавшим шакалий, и хохотом, напоминавшим гиений. Когда они вступили в мерцающее голубым светом святилище и двинулись к внешнему коридору, шум смолк, и тишина, воцарившаяся в храме Мордиггиана, вновь стала безбрежной, как безмолвие мертвых на черном столе-алтаре загробного бога.