Очевидно, почти все, кто прочтет это повествование, скажут, что я, вероятно, изначально находился не в своем уме и что даже самое первое явление, описанное здесь, было галлюцинацией, предвещавшей какое-то опасное психическое расстройство. Возможно, я безумен и сейчас, когда волна воспоминаний уносит меня в бездну, когда я снова оказываюсь во власти зловещего света и той необъяснимой высшей силы, что открылись мне на пороге последней стадии моего приключения. Но я был совершенно нормален вначале и в известной мере нормален сейчас, чтобы четко и ясно изложить на бумаге отчет обо всем, что со мной произошло.

Моя привычка к уединенной жизни вкупе с репутацией человека эксцентричного и экстравагантного, несомненно, будет обращена многими против меня и поддержит гипотезу о моей психической ненормальности. Те же, кто достаточно открыт необычайному, чтобы не усомниться в моем здравом рассудке, с насмешкой отнесутся к этому рассказу и сочтут, что я покинул сферу нетрадиционного изобразительного искусства (где я до некоторой степени преуспел) ради лавров на поприще фантастической литературы.

Однако я мог бы, если бы хотел, представить множество доказательств, подтверждающих реальность описанных ниже странных событий. Некоторые из этих явлений не остались незамеченными другими жителями округи, чего, впрочем, я тогда не знал в силу полной своей изоляции. Одна или две краткие невразумительные заметки, дающие всему произошедшему рациональное объяснение в контексте падающих метеоритов, были напечатаны вскоре после этого в центральных журналах, откуда их в еще более кратком и невразумительном виде перепечатали научные бюллетени. Я не буду приводить их здесь, чтобы избежать повторения подробностей, которые более или менее сомнительны и неубедительны сами по себе.

Мое имя Дориан Вирмот. Возможно, некоторые читатели вспомнят меня по циклу моих иллюстраций к стихам Эдгара По.

В силу целого ряда причин, вдаваться в которые здесь нет необходимости, я решил провести год в Сьеррах. На берегу крошечного сапфирового горного озера, в долине, скрытой от посторонних глаз величественными кедрами и гранитными утесами, я построил себе грубую хижину и набил ее запасами провизии, книгами и принадлежностями своего искусства. На некоторое время я мог не зависеть от мира, чьи соблазны и чары больше меня, скажем так, не прельщали.

Край этот, однако, обладал в моих глазах и иными достоинствами, кроме уединенности. Повсюду – на голых хребтах и вершинах, на заросших можжевельником скалах и покрытых льдом утесах – я видел смесь грандиозности и гротеска, которая невыразимо волновала мое воображение. Хотя мои рисунки и картины никогда и ни в каком смысле не являлись зарисовками с натуры, а зачастую были откровенно фантастическими, я всегда с большим тщанием изучал природные творения, понимая, что самые причудливые проявления неизведанного, по сути своей, есть лишь рекомбинация знакомых нам форм и цветов точно так же, как даже самые далекие миры – просто соединения элементов, привычных земной химии.

Поэтому в окрестных видах я отыскал для себя много такого, что дало мне пищу для дальнейших размышлений и что я мог вплести в причудливый узор своих фантастических воображаемых эскизов или изобразить непосредственнее, как суровый пейзаж в полуяпонском стиле, с которым я тогда экспериментировал.

Место, где я поселился, находилось в отдалении от крупных автомагистралей, железных дорог и воздушных трасс. Единственными моими соседями были горные вороны, сойки да бурундуки. Изредка во время прогулок мне доводилось встретить рыбака или охотника, но округа радовала поразительным отсутствием туристов. Я вел безмятежную жизнь, занимаясь хозяйством и делая наброски, и мое уединение не нарушал ни один человек. Явление, положившее конец моему пребыванию там, пришло, я уверен, из областей, не нанесенных на карты географами и не зарегистрированных астрономами.

Цепь загадочных событий началась неожиданно и непредвиденно тихим июльским вечером, после того как узкий серпик луны скрылся за темными кедрами. Я сидел в своей хижине, отдыхая за чтением детектива, название которого уже не помню. Вечер был довольно теплым, ни ветерка не пробегало в уединенной долине, и керосиновая лампа ровно горела между полуоткрытой дверью и широкими окнами.

Затем в неподвижном воздухе разлилось внезапное благоухание – оно нахлынуло потоком, затопило хижину и с каждой минутой становилось гуще. То был не смолистый запах хвои, но какой-то терпкий и пряный аромат, совершенно чуждый в этом краю и, возможно, вообще не свойственный Земле. Он напоминал одновременно мирт, сандал и фимиам, и все-таки это было ни то, ни другое и ни третье, но нечто более странное, сверхъестественно глубокое и насыщенное, как те запахи, которые, по слухам, сопровождают явление Святого Грааля.

Ошеломленно вдохнув его, я уж было подумал, что стал жертвой какой-то причудливой галлюцинации, и тут же услышал тихую музыку, непостижимым образом связанную с ароматом и неотделимую от него. Звук, напоминавший пение флейт, волшебно нежное, волнующее и неземное, наполнял комнату и отдавался в самых сокровенных уголках моего мозга, как шепот моря в раковине.

Я бросился к двери и, настежь ее распахнув, окунулся в лазурно-зеленый вечер. Аромат был разлит повсюду, он доносился до меня, точно ладан потайных алтарей, от озера и кедров, он точно исходил от безмолвно мерцающих звезд в небе над готическими верхушками деревьев и гранитными утесами на севере. Затем, повернувшись к востоку, я увидел таинственный свет – он пульсировал и веером широких лучей вращался над холмом.

Свет этот был скорее приглушенным, чем сверкающим, и я понял, что это не могло быть ни полярное сияние, ни сигнальный огонь самолета. Он был бесцветным, и все же казалось, что он таит в себе намеки на сотни цветов, лежащих вне привычного человечеству спектра. Лучи походили на спицы полускрытого колеса, вращавшегося все медленнее и медленнее, но не изменявшего своего положения. Их центр, или ступица колеса, находился где-то за холмом. Внезапно они застыли и теперь лишь легонько подрагивали. Напротив я заметил согнутые кроны нескольких громадных можжевельников.

Должно быть, я простоял целую вечность, изумленно таращась на эту картину, точно деревенщина, увидавший на ярмарке диковину за пределами собственного понимания. Я все еще обонял неземной аромат, но музыка немного стихла после того, как светящееся колесо прекратило свое вращение, изошла на еле слышные вздохи, точно отголосок шепота из какого-то неведомого далекого мира. Возможно, в моих умозаключениях отсутствовала всякая логика, однако я без колебаний связал звук и аромат с этим необъяснимым свечением. Я не мог решить, находилось ли колесо за можжевельником, на скалистой вершине или же в миллиардах миль где-то в бескрайнем космосе, и мне даже не пришло в голову подняться на вершину и получить ответ на этот вопрос.

Главным образом мною владело полумистическое удивление, отвлеченное любопытство, так и не подвигшее меня к действию. Я праздно ждал, не имея понятия о том, сколько прошло времени, пока лучистое колесо снова не начало медленно вращаться. Его движение все ускорялось, и внезапно я перестал различать отдельные лучи-спицы. Я видел лишь вращающийся диск, подобный стремительно кружащейся луне, которая при этом все же сохраняет свое положение относительно скал и можжевельника. Затем, на вид не отдалившись, диск побледнел и растворился в сапфировых сумерках. Я больше не слышал отдаленного шепота, напоминавшего пение флейт, и аромат схлынул прочь из долины убегающей волной, оставив в воздухе неуловимую нотку неведомой пряности.

После того как все закончилось, мое удивление лишь возросло, но я так и не пришел ни к какому заключению относительно природы этого явления. Мои познания в области естественных наук, далекие, впрочем, от исчерпывающих, не позволяли дать ему никакого правдоподобного объяснения. Охваченный безумным волнением, наполовину испуганный, наполовину ликующий, я подспудно ощущал, что феномен, которому я только что стал свидетелем, едва ли когда-либо прежде был описан земными наблюдателями.

Это зрелище, что бы оно собой ни представляло, привело меня в состояние крайнего нервного возбуждения. Когда мне наконец все же удалось заснуть, сон мой был прерывистым; неясный свет, дивный аромат и еле слышная мелодия постоянно повторялись в моих сновидениях со странной яркостью, как будто оставили в сознании отпечаток глубже, чем обычные чувственные впечатления.

Проснулся я ни свет ни заря, исполненный почти лихорадочного убеждения, что непременно должен сейчас же посетить восточный холм и разузнать, оставило ли лучистое вращающееся колесо какие-либо осязаемые следы. На скорую руку чем-то позавтракав, я вооружился этюдником с карандашами и начал восхождение. Это был непродолжительный подъем среди нависающих валунов, кряжистых лиственниц и карликовых дубов, больше похожих на низкорослые кустарники.

Сама вершина представляла собой плоскую площадку в несколько сотен ярдов, более или менее овальную. Она плавно понижалась к востоку и с двух сторон заканчивалась отвесными утесами и неровными обрывами. Меж огромных гранитных складок, выходящих на поверхность, там и сям виднелись пятачки земли, но пятачки эти были лишены всякой растительности, и лишь кое-где сквозь бесплодную землю пробивались чахлые горные цветы и трава. Главным образом здесь росли корявые раскидистые кусты можжевельников, которые предпочли укорениться прямо в твердой скале. С самого начала это место стало одним из моих любимых прибежищ. Я успел сделать множество зарисовок этих цепких кустов, часть которых, как я искренне полагаю, будет постарше знаменитых секвой и ливанских кедров.

Восхищенным взглядом окинув пейзаж, залитый ярким светом безоблачного утра, я поначалу не заметил ничего необычного. Как всегда, на островках рыхлой земли виднелись следы оленьих копыт, но, кроме них да еще отпечатков моих собственных ног, оставленных в предыдущие посещения, здесь не было признаков никаких других гостей. Несколько разочарованный, я уже решил, что светящееся вращающееся колесо останавливалось где-то далеко в космосе, а не на этом холме.

Затем, подойдя ближе к спуску с гребня, я обнаружил в укромном местечке нечто, прежде скрытое от моего взгляда деревьями и гранитными выступами.

Это был гурий – пирамидка из гранитных осколков, и ни в одну из моих предыдущих вылазок в горы я ничего подобного не встречал. Сооруженный в форме звезды с пятью тупыми углами, он возвышался, доставая мне до пояса, в центре участка, покрытого просеянным грунтом и песком. Вокруг росло несколько горных флоксов. С одной стороны чернели обугленные останки дерева, пару лет назад уничтоженного ударом молнии. С двух других сторон сходились прямым углом высокие стены, к которым льнули несколько кустов можжевельника. Они напоминали изогнувшихся драконов, цепкими когтями вгрызшихся в расколотый утес.

На вершине этой странной груды булыжников, в самом центре, я обнаружил тусклый, холодно поблескивающий камень с пятью острыми выступами, которые повторяли контуры звезды. Я пришел к выводу, что камень этот, несомненно, огранен искусственно. Он был из неизвестного мне минерала, который – совершенно определенно! – никогда не добывали в здешних краях.

Я ощутил восторг первооткрывателя, полагая, что набрел на доказательства инопланетной тайны. Гурий, с какой бы целью ни был сооружен и кто бы ни были его строители, появился тут этой ночью, ибо я побывал на холме аккурат накануне перед самым закатом и непременно увидел бы эту пирамидку, будь она здесь в то время.

Почему-то я раз и навсегда отмел любое допущение о причастности к ее строительству людей. Мне в голову пришла странная мысль, что путешественники из чужих миров заглянули на этот холм и оставили таинственный знак своего здесь пребывания. Таким образом, загадочное ночное происшествие хоть сколько-нибудь прояснялось, пускай объяснялось и не вполне.

Завороженный этой сверхъестественной тайной, я остановился на краю песчаного островка, футах в двенадцати от самого гурия. Тут в голову мне пришла одна фантастическая догадка, и я, мгновенно загоревшись азартом, сделал шаг вперед, чтобы исследовать это сооружение подробнее. К моему крайнему изумлению, оно отступило назад, сохраняя то же самое расстояние между мной и собой. Я делал шаг за шагом, но земля подо мной уплывала вперед, точно движущаяся дорожка; мои ноги ступали в свои прежние следы, и я оказался бессилен хотя бы на дюйм продвинуться к цели, которая так очевидно была практически на расстоянии вытянутой руки! Мои движения ничто не сковывало, но голова кружилась все сильнее, и это головокружение очень скоро стало граничить с тошнотой.

Мое замешательство легче вообразить, чем выразить. Казалось очевидным, что либо я, либо природа внезапно сошли с ума. Происходящее было абсурдным, невозможным – оно попирало все основополагающие физические законы. Каким-то необъяснимым образом пространство вокруг гурия обрело новое загадочное свойство.

Чтобы исследовать наличие этого гипотетического свойства глубже, я бросил попытки прямо приблизиться к гурию и двинулся вдоль границ пятачка, время от времени пытаясь подойти под другими углами. К странному сооружению, как выяснилось, невозможно было подобраться ни с какой стороны: при любой попытке земля неизменно начинала свое зловещее движение на расстоянии двенадцати футов от него. Гурий, в сущности, мог находиться в миллионах миль отсюда, в бездне между мирами!

Некоторое время спустя я бросил свои странные и напрасные эксперименты и уселся под одним из нависающих можжевеловых деревьев. Я обдумывал явившуюся тайну, и она сводила меня с ума, вызывала какое-то сумасшедшее ментальное головокружение. Но зато она привносила в установившийся порядок вещей восторг нового и, возможно, сверхъестественного. Она говорила о скрытых беспредельных мирах, которые я тщетно жаждал исследовать, и побуждала мою лихорадочную фантазию к неудержимым полетам.

Усилием воли прекратив строить догадки, я тщательно зарисовал звездообразный гурий со всех сторон. Разумеется, существа, которые возвели его, должны были оставить следы. Однако никаких видимых отпечатков нигде не было, и я ничего не мог узнать из расположения камней, сложенных с безукоризненной аккуратностью и симметрией. Я все еще ломал голову над пятиконечным объектом на вершине, ибо не припоминал ни одного земного минерала, который мог бы сравниться с этим веществом. Для лунного камня или хрусталя он был слишком темным, а для алебастра – слишком прозрачным и блестящим.

Время от времени, пока я сидел, делая зарисовки, на меня вдруг веяло тем пряным ароматом, который затопил мою хижину ночью. Он возникал и исчезал, и всякий раз я подозревал, что он мне мерещится.

Некоторое время спустя я поднялся и тщательно осмотрел холм, чтобы узнать, не оставили ли загадочные гости еще каких-нибудь следов своего пребывания. На одном песчаном пятачке на глаза мне попался необычный отпечаток, похожий на узкий трехпалый след какой-то немыслимой гигантской птицы. Неподалеку обнаружилось небольшое углубление – извлеченный оттуда обломок камня, несомненно, был использован в строительстве пирамиды. Трехпалый след был едва виден, точно оставивший его был не тяжелее перышка. Однако за исключением этой сомнительной улики мой поиск не дал абсолютно никаких результатов.

В течение последовавших недель необъяснимая загадка, на которую я натолкнулся, преследовала меня с неотступностью мании. Возможно, если бы мне было с кем ее обсудить, если бы кто-то мог пролить на нее спокойный и трезвый свет технического знания, я хоть отчасти освободился бы от наваждения. Но я был совершенно один, и, насколько мне известно, тогда в окрестностях гурия других людей не появлялось.

Несколько раз я возобновлял свои попытки приблизиться к гурию, но неслыханное, невероятное свойство незримого расширения, эффект бегущей дорожки, по-прежнему были присущи пространству вокруг, точно призванные охранять его от вторжения незваных гостей. Столкнувшись с бессилием законов земной геометрии, я порой ощущал безумный ужас человека, перед которым в мнимой надежности уютного мирка ограниченных вещей вдруг разверзлась зияющая бездна беспредельности.

Я сделал карандашную зарисовку еле заметного узкого отпечатка трехпалой ноги, пока гуляющие в Сьеррах ветры не занесли его, и по этому единственному следу пытался воссоздать в воображении побывавшее здесь существо, подобно палеонтологу, который по одной косточке восстанавливает облик доисторического чудища. Сам гурий послужил темой для многочисленных набросков, и я создал и отверг по очереди, пожалуй, все мыслимые и немыслимые теории относительно ее предназначения и природы ее строителей.

Что это – памятник, обозначавший могилу межзвездного путешественника с Алголя или Альдебарана? Или он сложен, чтобы застолбить право первооткрывателя за каким-нибудь безвестным Колумбом с Ахернара, приземлившимся на нашей планете? Указывал ли он местоположение загадочного клада, к которому его хозяева намеревались вернуться когда-нибудь в будущем? Или это веха между двумя измерениями? диковинный дорожный столб? знак для других путешественников, пересекающих границу между мирами на пути из одной бездны в другую?

Все гипотезы были совершенно равноправными – и абсолютно бесполезными. Перед лицом завораживающей загадочности странной кучки камней собственное невежество доводило меня до настоящего исступления.

Миновала еще пара недель, и на исходе июля я начал замечать некоторые новые явления. Мне кажется, я уже упоминал, что в заколдованном кругу, охранявшем пирамиду, росло несколько тоненьких стебельков горных флоксов. Однажды в изумлении на грани подлинного шока я обнаружил поразительную перемену, произошедшую с их цветами. Количество лепестков удвоилось, и они стали теперь необычайно крупными и массивными, ярко-пурпурными и сияюще-рубиновыми. Возможно, эта перемена происходила постепенно, а я просто не замечал, а возможно, это случилось и за одну ночь. Как бы там ни было, эти когда-то маленькие скромные цветы теперь могли затмить великолепием асфодели из какого-нибудь сказочного края!

Точно незримым рвом защищенные от посягательств любого смертного, они пламенели в магическом кругу. День за днем я возвращался туда, охваченный благоговейным трепетом человека, который стал свидетелем чуда, и видел эти цветы: они становились все ярче и огромнее, точно питаемые какими-то иными стихиями, нежели обычный воздух и почва.

Затем некоторое время спустя я заметил, что в точности такая же перемена произошла с ягодами на толстом можжевеловом суке, нависавшем над границей круга. Маленькие бледно-голубые шарики невероятно увеличились и налились сияющим кармином, ни дать ни взять огненные яблоки из какого-то диковинного райского сада. В то же время листва на ветке можжевельника своей зеленью могла бы соперничать с пышной тропической растительностью. Но на остальных ветвях дерева, не попавших в загадочный круг, листья и ягоды остались совершенно обыкновенными.

Все было в точности так, как если бы что-то из другого мира проникло в наш… Чем дальше, тем тверже я уверялся в мысли, что звезда из неведомого блестящего камня, венчавшая пирамиду, была в некотором роде причиной или ключом к разгадке этого необыкновенного явления. Но я не мог ничего ни доказать, ни узнать и был убежден лишь в одном: я стал свидетелем действия сил, никогда прежде не попадавших в поле зрения человечества. Эти силы подчинялись своим собственным законам, и законы эти, судя по всему, абсолютно не совпадали с началами, которые человек самонадеянно считал лежащими в основе механизмов природы. Значение всего этого было загадкой, закодированной незнакомым шифром, к которому не было ключа.

Я уже позабыл точную дату заключительных событий, последствия которых вынесли меня за все вообразимые границы времени и пространства. На самом деле, датировать их по земному времяисчислению, мне кажется, невозможно. Иногда я думаю, что они принадлежат лишь хронологии того, другого мира; иногда – что ничего этого попросту не происходило; а иногда – что все это еще происходит или произойдет когда-то в будущем.

Однако я помню, что в тот роковой вечер месяц успел взойти над утесами и вершинами пихт. В воздухе уже чувствовалось пронизывающее дыхание приближающейся осени. Я закрыл дверь и окна, разжег огонь из сухих веток можжевельника, и хижина немедленно наполнилась их терпким запахом. Сидя за столом и просматривая свои последние зарисовки гурия и его окрестностей, я слушал пение ветра в кронах исполинских кедров и уже, наверное, в миллионный раз задавался вопросом, удастся ли мне – или кому-то еще – разгадать эту инопланетную загадку.

На сей раз я сперва услышал негромкую нежную музыку, звучавшую точно где-то в самых потаенных закоулках моего сознания, а уже потом уловил знакомый аромат. Поначалу мелодия была всего лишь чуть более чем воспоминанием о звуке, но потом стала громче, потекла плавной рекой и полилась наружу, медленно, извилисто, точно сквозь изгибы раковины какого-то исполинского моллюска, пока ее обволакивающий шепот полностью не окружил меня. Моя хижина, все пространство за ее пределами да и сами небеса были наполнены голосами горнов и флейт, вслух грезивших о невыразимо прекрасной стране чудес.

Затем, заглушая благоухание пылающих ярким огнем, но не дающих дыма дров, моих ноздрей коснулся тот, другой аромат, неземной и насыщенный и такой же всепроникающий, как и в прошлый раз. Похоже, закрытые окна и двери вовсе не были для него преградой: он распространялся через какую-то иную среду, нежели воздух, по какому-то другому каналу, нежели окружающее пространство, в котором мы двигались и существовали.

Охваченный восторженным изумлением и любопытством, я распахнул дверь и, выскочив наружу, очутился в океане божественного аромата и мелодии, что заполоняли, казалось, весь мир. На восточном холме, за можжевельниками, как я и предполагал, вращалось, мало-помалу замедляя ход, то самое колесо света. Лучи были приглушенными и бесцветными, как и прежде, но их сияние не растворялось в свете луны.

На сей раз меня охватило непреодолимое желание разгадать загадку этого явления, – желание, побудившее меня броситься, спотыкаясь и продираясь меж скалистых глыб и стелющихся колючих кустов наверх, навстречу этому свету. Когда я наконец добрался до вершины, музыка превратилась в еле слышный далекий шепот, а колесо вращалось неторопливее.

Зачатки той настороженности, с какой человечество всегда относилось к присутствию непонятного, побуждали меня замедлить столь опрометчиво начатую гонку. Однако несколько огромных деревьев и гранитных складок все еще отделяли меня от источника дрожащих лучей. Я подобрался ближе и с невыразимым волнением, как некое мистическое подтверждение, увидел, что лучи действительно исходят оттуда, где возвышается гурий в форме звезды.

Я с легкостью вскарабкался на массивные складки утеса и отыскал место, откуда открывался вид прямо на таинственную площадку. Ползком на животе, укрытый выступающими кустами можжевельника, я добрался до своей цели и выглянул из-за тяжелого сука, росшего горизонтально вдоль скалы, на границе стены.

Песчаный островок, на котором стоял гурий, находился подо мной. Прямо в воздухе, ровно и неподвижно, чуть обок от гурия, висел странный корабль, который я могу уподобить только огромной барке с задранными кверху носом и кормой. В центре, над фальшбортом, возвышалась короткая мачта, или же тонкий столб, увенчанный ослепительно-ярким диском, из которого, подобно спицам из ступицы, вертикально и поперечно исходили лучи светящегося колеса. Сама барка была из какого-то совершенно прозрачного материала, ибо я различал смутные очертания простирающегося за ней вида и лучи били в землю сквозь дно, лишь незначительно утрачивая свой блеск. Диск, насколько я мог судить по той сильно урезанной картине, которую видел из своего убежища, был единственным подобием механизма на всей барке.

Похоже было, что растущая луна из молочного хрусталя спустилась на холм и залила этот укромный уголок своим инопланетным светом. И нос этой луны находился не более чем в шести или семи футах от гранитной стены, откуда я вел свои наблюдения!

Четыре существа, которых я не мог бы сравнить ни с одним земным созданием, парили в воздухе над гурием, без крыльев или какой-либо иной видимой опоры, будто на них, как, впрочем, и на саму барку, не действовали силы земного притяжения. Хотя рост их и был несколько меньше человеческого, во всем их облике сквозило невесомое изящество, присущее лишь птицам и насекомым. Тела их были почти прозрачными, и внутри смутно виднелись сплетения сухожилий и вен, точно переливчатые нити, проглядывающие сквозь жемчужную бледно-розовую вуаль.

Один из них, который парил в воздухе перед лучистым колесом, отвернувшись от меня, держал в длинной худощавой руке холодную блестящую звезду, прежде венчавшую пирамиду. Другие, грациозно ступая по воздуху, поднимали и отбрасывали прочь осколки, прежде сложенные с такой безупречной симметрией.

Лица двоих были полностью скрыты от глаз, в то время как странный профиль третьего был отчетливо виден и чем-то напоминал совиный клюв и глаз на безухом черепе; на черепе плавно вздымался гребень, увенчанный султаном из раскачивающихся кистей, который походил на перепелиный хохолок.

Курган был разобран с замечательной быстротой и ловкостью, свидетельствовавшей о том, что трубкообразные руки этих созданий гораздо сильнее, чем можно было подумать. В процессе разрушения они склонялись ниже и ниже, пока не стали перемещаться практически горизонтально, почти вплотную к земле. Вскоре все осколки были убраны, и существа начали пальцами вычерпывать грунт, чья рыхлость свидетельствовала о том, что его не так давно вскапывали.

Затаив дыхание и трепеща перед этим таинственным видением, я выглянул из своего укрытия, гадая, что за немыслимое сокровище, что за таинственный и неправдоподобно великолепный клад собираются выкопать эти явившиеся из другого мира разведчики.

Наконец одно из четырех существ вытащило руку из глубокой ямы в глинистой почве, держа на весу какой-то маленький бесцветный предмет. Очевидно, эту вещь они и искали, ибо все четверо прекратили раскопки и, точно на каких-то незримых крыльях, вместе взмыли к своей барке. Двое заняли места на корме, встав за похожим на мачту столбом с его лучистым колесом. Тот, кто нес сияющий камень, ограненный в форме звезды, и другой пришелец, державший в руке непонятный тусклый предмет, устроились на носу, футах в девяти-десяти от утеса, на котором притаился я.

Впервые я увидел их лица анфас, глядя прямо в их непроницаемые бледно-золотые глаза, устремленные в моем направлении. Я не понимал, заметили они меня или нет: казалось, их взгляды направлены сквозь меня куда-то далеко-далеко, немыслимо и невообразимо далеко – в непостижимые бездны и миры, навеки скрытые от людского взора.

Теперь я отчетливее рассмотрел в пальцах того из них, кто стоял ближе, безымянный предмет, который они выкопали из-под разрушенного гурия. Гладкий, тускло-коричневый, овальный, размером он напоминал соколиное яйцо. Я мог бы принять его за обычный голыш, если бы не трещина в одном конце, откуда торчало несколько коротких светящихся нитей. Почему-то он напомнил мне раскрывшееся зерно с проклюнувшимися крохотными корешками.

Позабыв обо всех грозящих мне опасностях, я вскочил на ноги и устремил восхищенный взгляд на барку и ее пассажиров. Несколько секунд спустя я заметил, что лучистое колесо начало медленно раскручиваться, точно подчиняясь какому-то незримому механизму. В то же мгновение послышался зловещий шепот миллиона флейт, и я ощутил накрывающую меня волну райского благоухания. Колесо вращалось все быстрее и быстрее, касаясь земли и неба своими призрачными спицами, и в конце концов я уже различал только кружащуюся луну, которая делила серповидный корабль пополам и будто разрезала саму землю и утесы.

От этого вращающегося сияния, неумолчной музыки и божественного аромата голова у меня пошла кругом. Все мое существо накрыла неописуемая тошнота; твердая гранитная скала, казалось, ходила ходуном у меня под ногами, как будто я был пьян, а можжевельники, прочно привязанные к земле могучими корнями, нависали над моей головой, как падающие небеса.

Вскоре колесо, корабль и его пассажиры потускнели, стали размытыми и начали таять в ночном небе. Описать это словами очень сложно – будто без видимого уменьшения, как следовало бы по законам перспективы, они вернулись в какое-то ультрагеометрическое пространство. Их очертания все еще виднелись в воздухе – и все-таки они были уже неизмеримо далеко. Одновременно я почувствовал, что меня словно затягивает внутрь гигантской воронки невидимый могущественный поток, который завладел мною, когда я выглядывал из своего убежища на скале, и понес мимо чудовищно раскачивающихся деревьев.

Я не упал на землю – потому что подо мной не было больше никакой земли. С ощущением, будто меня разорвало на куски в момент гибели миров, вернувшихся обратно в состояние первобытного хаоса, я окунулся в серое холодное пространство, где не было ни воздуха, ни земли, ни небес, ни звезд – лишь бескрайний предвечный космос, сквозь который призрачный серпик странного корабля падал впереди меня в никуда, унося с собой на борту странную луну.

Насколько я помню, за все время моего полета-падения я ни разу не лишился сознания полностью, но под конец меня все сильнее охватывало оцепенение, ощущение какой-то неясности; мимо поплыли смутные видения чудовищных разноцветных арабесок, самопроизвольно возникавших передо мной из сумеречного ниоткуда.

Все было расплывчатым и двумерным, точно этот новорожденный мир не успел еще обрести глубину. Казалось, я плыву по нарисованному лабиринту. Некоторое время спустя сквозь мягкий опал и лазурь я попал в спиральное пространство розового света и плыл до тех пор, пока этот свет не заполнил все вокруг меня.

Мое оцепенение уступило место резкому и болезненному покалыванию, как будто на морозе, и с ним все мои чувства ожили. Я ощутил, как что-то или кто-то крепко сжало мои плечи, и понял, что моя голова и торс вынырнули из розовой мглы.

На миг у меня возникло ощущение, что я горизонтально торчу из медленно низвергающегося потока какого-то сверхъестественного вещества, которое не было ни водой, ни воздухом и ни пламенем, но чем-то напоминало и то, и другое, и третье. Оно было осязаемее, чем воздух, но не влажное; оно текло с легким трепетом пламени, но не горело.

Два странных неземных существа поспешили вытащить меня на сияющий золотой утес, с которого воздушно-легкая растительность, оттенком похожая на исполинские радужные фонтаны, смотрела в зелено-золотую бездну. Полуопрокинутая серповидная барка со светящимся колесом, теперь неподвижным, парила на расстоянии вытянутой руки от меня. Дальше, меж изящных деревьев, я различил выступающие горизонтальные башни. Пять солнц, утопавших в собственном сиянии, плавали в бездне на значительном расстоянии друг от друга.

Я удивился странному изменению гравитации, о котором свидетельствовало мое положение, но затем, как будто восстановив равновесие, понял, что огромный утес – не что иное, как гладкая равнина, а водопад – всего лишь спокойный поток.

Теперь мы с существами из корабля стояли на берегу. Их тонкие сильные руки больше не поддерживали меня. Я не мог угадать их отношение ко мне, и мой мозг электрическим ударом пронзило осознание сверхъестественного ужаса и ошеломляющей странности всего происходящего. Мир вокруг меня определенно не был частью известного космоса. Самая почва под моими ногами колыхалась и пульсировала какой-то необъяснимой энергией. Все окружающее, казалось, состояло скорее из элементов, более близких к чистой силе, чем к привычной нам материи. Деревья напоминали сверхъестественные фейерверки, застывшие в воздухе навсегда. Сооружения, подобно небесным минаретам высившиеся вдали, были словно сотканы и вылеплены из утренних облаков и света. Воздух, который я вдыхал, пьянил сильнее, чем ветер с альпийских лугов.

И из этого мира чудес приближалось множество существ, похожих на тех, что стояли сейчас рядом со мной. Они возникали между деревьев и башен, точно по волшебству появляясь из мерцающих далей. Двигались они стремительно, скользяще, беззвучные, точно призраки, ступая скорее по воздуху, чем по земле. Из их толпы до меня не доносилось ни шепотка, но у меня возникло ощущение, что они ведут обо мне неслышный разговор – я уловил какой-то легкий резонирующий трепет слишком высоких для человеческого уха обертонов.

Их глаза бледного золота глядели на меня с необъяснимой пристальностью. Я заметил их мягко изогнутые губы, как будто бы выражавшие непостижимую грусть, хотя, возможно, на самом деле им вовсе не было грустно. Под их взглядами меня охватило странное смущение, а за ним быстро последовало нечто такое, что я могу описать лишь как внутреннее озарение. Это озарение, казалось, не было телепатическим, просто мой разум в новом моем состоянии словно бы приобрел более сильные способности или лучшее понимание, в обычном состоянии невозможные. Эти способности я будто вобрал из странной почвы и воздуха, из соседства этой необыкновенной толпы. И все равно мое понимание было лишь частичным, и я осознавал, что очень многое ускользает от моего восприятия в силу неизбежной ограниченности моего человеческого разума.

Эти существа, понял я, были настроены ко мне доброжелательно, но не очень знали, что со мной делать. Я нечаянно вторгся в чуждый мне мир, чего на их памяти не случалось еще никогда. Затянутый в межпространственную воронку, созданную серповидной баркой в тот момент, когда она покидала Землю, я последовал за пришельцами в их мир, который соседствовал с нашим в трансцендентальном космосе.

Все это я понял, но механика моего попадания в это божественное царство осталась мне несколько неясна. Очевидно, мое падение в розовую реку было случайностью – счастливой, ибо живая вода потока воскресила меня и, возможно, помогла предотвратить оледенение, которое иначе неизбежно настигло бы меня в моем дрейфе по безвоздушному пространству между мирами.

О предназначении гранитного гурия и цели посещений Земли его строителями я догадывался, но смутно. Они что-то посадили под ним и оставили на некоторое время, как будто затем, чтобы семя впитало из более низменной и прозаической земной почвы какие-то элементы или силы, отсутствующие в земле этого инопланетного мира. Весь процесс был основан на открытиях некой загадочной, но строгой науки, и подобный эксперимент они уже проводили прежде. Блестящий камень на вершине каким-то образом, недоступным моему пониманию, образовывал вокруг гурия защитную зону в виде убегающего пространства, которую не мог преодолеть ни один землянин. Причиной изменений, что происходили с земной растительностью, попавшей в эту зону, были какие-то загадочные излучения от зарытого в землю семени.

Природа семени от меня ускользнула, но я понял, что оно имело для этих существ огромную важность. И время его пересадки в почву его родного мира должно было вот-вот наступить. Мой взгляд был прикован к пальцам существа, несшего его, и я увидел, что семя заметно разбухло, а сияющие корешки, торчавшие из расщепленного конца, существенно удлинились.

Тем временем существа прибывали и прибывали, молчаливой толпой выстраиваясь на берегу розовой реки и между деревьями воздушной рощи. Некоторые, насколько я заметил, были бледными и тонкими, точно истаявшие призраки, и их плоть, словно тронутая болезнью, казалась серой и матовой или была изъедена нездоровыми пятнами тени на полупрозрачном фоне, который, очевидно, был присущ здоровому существу.

На пустом участке рядом с парящей в воздухе баркой в почве инопланетного сада была вырыта яма. Ошеломленный лавиной обрушившихся на меня поразительных впечатлений, я не заметил ее прежде. Теперь же я понял ее назначение, когда существо с семенем выступило вперед, чтобы опустить его в эту неглубокую ямку и при помощи диковинной продолговатой лопатки из блестящего металла засыпать золотистой землей, похожей на смесь почвы с закатным сиянием.

Толпа отступила назад, оставив вокруг посаженного в землю семени пустоту. В безмолвии этих созданий ощущалось ужасное и торжественное ожидание; я как будто стал свидетелем неведомого обряда. Смутные, возвышенные, непостижимые образы забрезжили в моем мозгу, будто еще не вставшие солнца, и я задрожал, предчувствуя приближение какого-то поразительного волшебства. Но цель всего этого действа по-прежнему оставалась за границами моего понимания.

Я смутно улавливал предвкушение инопланетной толпы… и – безымянные, исходящие то ли от меня самого, то ли от тех, кто стоял рядом, – ощущение огромной нужды и невыносимый голод.

Казалось, шли месяцы и сменяли друг друга времена года; пять солнц кружили над нами по изменившимся эклиптикам, а ожидание все не кончалось и не кончалось. Но время и его ход, вероятно, подчинялись неведомым мне законам, как и все в этом ином мире, и его невозможно было измерить в земных часах и временах года.

И вот наконец произошло долгожданное чудо: из золотистой земли проклюнулся бледный росток. Он тянулся вверх прямо на глазах, точно питаемый соком ускоряющихся лет, превратившихся в какие-то минуты. Из него брызнуло в разные стороны множество побегов, покрывшихся, в свою очередь, радужной листвой, – точно забил из земли фонтан нетленного света, изумрудно-опаловый гейзер, принявший форму дерева.

Скорость его роста была поистине неимоверной, будто к этому приложили руку неведомые боги. С каждым мгновением ветви множились и удлинялись, точно языки раздуваемого ветром пламени. Листва покрывала их, словно россыпь драгоценных камней. Растение стало громадным, мощный столб его ствола, казалось, упирался в небо, крона затмевала все пять солнц и нависала над рекой, баркой, толпой и меньшими деревьями.

Но его рост все продолжался, великолепные арки и гирлянды ветвей склонялись вниз под тяжестью похожих на звезды цветов. Я видел лица тех, кто стоял рядом со мной под сенью радужной листвы, в древесных аркадах, точно под каким-то райским баньяном. Затем, когда гирлянды склонились ниже, я увидел, как на дереве завязываются плоды: крохотные шарики, состоявшие словно из крови и света, сменили внезапно увядшие звезды цветов. Стремительно наливаясь, плоды достигали размера груши, и под их тяжестью ветви клонились все ниже, пока не оказались в пределах досягаемости – моей и затаившей дыхание толпы.

Похоже, сверхъестественный рост достиг своей кульминации и теперь прекратился. Мы словно очутились под кроной удивительного Древа Жизни, возникшего из смешавшихся энергий Земли и божественного Иноземелья.

Смысл происходящего стал мне понятен, когда я увидел, что некоторые существа подле меня срывают и едят эти плоды. Однако же были и такие, которые к плодам не притрагивались, и я заметил, что только вышеупомянутые слабые и болезненные существа едят эти кроваво-красные груши. Похоже, плоды были целебным лекарством и излечивали их странный недуг: стоило им только вкусить алой мякоти, как тела их, как по волшебству, прояснялись, а пятна тени исчезали, и они обретали нормальный вид, присущий остальным их сородичам.

Я смотрел на них, и на меня вдруг обрушилось чувство такого же голода, неутолимого и необъяснимого желания, вместе с бездумным головокружением человека, затерянного в мире, который находится слишком далеко и высоко от проложенных человечеством путей и дорог. Я засомневался было – но забыл свои сомнения еще прежде, чем они зародились. Чьи-то предостерегающие руки потянулись удержать меня, но я не обратил на них никакого внимания. Одна из сияющих груш прямо-таки манила меня, и я ее сорвал.

Я ощутил в пальцах острое электрическое покалывание, на смену которому пришел холод, сравнимый лишь со снегом посреди летнего дня. Нельзя сказать, будто плод состоял из хотя бы отдаленного подобия того, что мы привыкли называть материей, но все же он был твердым и плотным на ощупь, а его божественная мякоть брызнула мне в рот терпким, точно вино, соком. Я принялся жадно поглощать ее, и молния невыносимого божественного восторга разбежалась по всем моим нервам и воспламенила каждую клеточку моего тела.

Я уже почти забыл экстаз (если это действительно был экстаз), который охватил меня затем… Слабая человеческая память не способна сохранить такой огромности. И многое из того, что я запомнил, может быть рассказано лишь на языке Олимпа.

Я помню, однако, как неимоверно распахнулись и обострились все мои чувства, как мысли расцвели, превращаясь в огромные миры и ослепительно-яркие звезды, словно вместе с волшебным ростом Древа мое сознание освободилось и воспарило над своей бренной оболочкой. Я ощущал, что жизнь этих странных созданий стала неотъемлемой частью моего бытия и что, приобщившись к тайнам их мудрости, я познал нечеловеческий масштаб их восторгов и печалей, их побед и поражений.

Обогащенный этим знанием, я вознесся в последующие, более высокие сферы. Передо мной простирались бесконечные пространства, и я изучал их, точно развернутую передо мной карту. Я взирал из своих горних высей вниз, на далекие небеса и преисподние, граничившие с небесами, и видел извечный процесс их непрестанного переплетения и перерождения из одного в другое.

У меня был миллион глаз и миллион ушей; мои нервы удлинились до дна самых глубоких пропастей и растянулись за пределы пяти солнц. Я обрел странные органы чувств, и они наблюдали за деятельностью звезд и слепых планет.

И на все это я взирал с восторгом пьяного демиурга, и все было мне знакомо, как будто я все это когда-то уже видел.

А потом, быстро и чудовищно, наступила раздвоенность – ощущение, что часть меня больше не имеет доступа к этому царству космической беспредельности и величия. Мой экстаз развеялся, лопнул, как мыльный пузырь, и я, казалось, утратил и оставил позади того исполинского сумеречного бога, что все еще вздымался выше звезд. Я снова стоял под Древом Жизни вместе с обитателями другого измерения, и румяные плоды все так же пламенели на широко раскинувшихся арках листвы.

Но и здесь меня преследовало неумолимое проклятие раздвоенности, и я больше не был одним, а был двумя. Я отчетливо видел себя самого, свое тело и черты, лучащиеся неземным сиянием существ, которые обитали в этом мире, но «я», видевший это альтер эго, мое второе «я», осознавал темную чугунную тяжесть, как будто меня притягивала некая необъяснимым образом усилившаяся гравитация. Казалось, золотистая земля подо мной пружинит, точно поверхность закатного облака, и я погружаюсь и падаю сквозь зияющую внизу пустоту, в то время как другое мое «я» остается под Древом.

Меня разбудили горячие лучи полуденного солнца, ласкавшие мое лицо. Глинистая земля, на которой я лежал, разбросанные обломки гурия, скалы и можжевеловые заросли были совершенно неузнаваемы, точно пейзаж принадлежал какой-то другой, не нашей планете. Я очень долго не мог вспомнить, откуда все они взялись, и те события, что я изложил в своем повествовании, восстанавливались в моей памяти мучительно медленно, а последовательность их до недавнего времени оставалась путаной и изобиловала провалами.

Каким образом я вернулся на Землю, для меня до сих пор загадка. Порой мне кажется, что небесные существа привезли меня обратно на своей сияющей барке, устройство которой я так и не понял. Порой, когда меня окутывает пелена безумия, я думаю, что меня – или часть меня – выбросило сюда вследствие того, что я съел плод. Силы, действию которых я тем самым себя подверг, совершенно непредсказуемы. Возможно, в соответствии с законами химии того измерения возникла частичная ревибрация и действительно произошло разделение элементов моего тела, вследствие чего я превратился в двух человек, одновременно присутствующих в двух разных мирах. Физики, вне всякого сомнения, подняли бы меня с моими идеями на смех…

Случившееся со мной не причинило никакого вреда моему телесному здоровью, за исключением, по всей видимости, небольшого обморожения и странного ощущения жара на коже, скорее легкого, чем сильного, которое, возможно, объясняется тем, что я подвергся кратковременному воздействию радиации. Однако же во всех остальных отношениях я стал, да и сейчас остаюсь, лишь бледной тенью того, кем был когда-то… Кроме всего прочего, я вскоре обнаружил, что начисто лишился способностей к рисованию, которые даже теперь, по прошествии нескольких месяцев, так и не восстановились. То, что у нас принято называть божьей искрой, похоже, покинуло меня окончательно и бесповоротно.

Я превратился, если можно так выразиться, в мертвую оболочку. Но в эту мертвую оболочку нередко нисходят беспредельные сферы во всем их ужасе и немыслимой красоте. Я покинул уединенные Сьерры и пытался искать убежища в обществе людей. Но улицы зияют не обозначенными ни на одной карте пропастями, и Силы, которых никто более не способен увидеть и почувствовать, настигают меня посреди ничего не подозревающей толпы. Иногда я в мгновение ока оказываюсь не здесь, среди соплеменников, а под Древом Жизни, в обществе призрачных поедателей красно-золотых плодов, в том загадочном далеком мире.