– Это исключительно странное место, – сказал Эмбервилль, – но я не представляю даже, как передать то впечатление, которое оно на меня произвело. Любые описания покажутся слишком блеклыми и обыденными. Это просто заросший осокой луг, с трех сторон окруженный склонами холмов, покрытых желтым сосняком. С четвертой стороны втекает ручей, бесследно теряющийся в зарослях камыша и питающий болотистую почву. Ручей, что течет все медленнее, образует довольно протяженную заводь, обрамленную несколькими чахлыми ольхами, которые будто силятся отодвинуться подальше от берега, не желая находиться рядом. Над заводью склоняется засохшая ветла, так что бледные призрачные отражения ее голых мертвых ветвей сплетаются с зеленой тиной на поверхности воды. Там нет ни дроздов, ни зуйков, ни даже стрекоз, которых обыкновенно видишь в подобных местах. Все тихо и пустынно. Это место дышит злом – мне просто не под силу описать ощущение потусторонней жути, которое от него исходит. Я почувствовал неодолимую потребность нарисовать его, практически против воли, поскольку подобные странности не в моем вкусе. Собственно, я сделал целых два наброска. Сейчас я вам их покажу, если хотите.

Поскольку я всегда был высокого мнения о художественных талантах Эмбервилля и давно считал его одним из самых выдающихся пейзажистов своего поколения, я, разумеется, горячо пожелал увидеть его рисунки. Он, впрочем, даже не стал дожидаться от меня изъявления интереса и тут же открыл этюдник. Жесты его и гримаса, с которой он вытащил и продемонстрировал мне два своих акварельных наброска, выдавали какую-то странную смесь неодолимой тяги и внутреннего противления.

Пейзаж, изображенный на них, был мне незнаком. По всей очевидности, я ни разу не забредал туда в своих беспорядочных блужданиях по холмистым окрестностям крохотной деревушки Боумен, где двумя годами ранее приобрел заброшенное ранчо, которое с тех самых пор обеспечивало мне уединение, столь необходимое для плодотворной писательской деятельности. Две недели у меня в гостях Фрэнсис Эмбервилль без устали исследовал окружающую местность на предмет красот, способных вдохновить его на будущие живописные полотна, и, вне всякого сомнения, успел изучить ее куда лучше, чем я. Всю первую половину дня он обыкновенно бродил по округе с этюдником под мышкой и таким образом нашел уже не один сюжет для своих новых творений. Подобный порядок дел устраивал нас обоих как нельзя лучше, поскольку я в его отсутствие усердно стучал по клавишам своего древнего «ремингтона».

Я вгляделся в акварели. Обе, хотя и были выполнены на скорую руку, отличались характерным изяществом и живостью, присущими художественной манере Эмбервилля. Однако меня с первого же взгляда поразила одна черта, которая была совершенно чужда духу прочих его работ. Элементы пейзажа выглядели в точности так, как их описал Эмбервилль. На одном рисунке заводь была полускрыта завесой камышей, а сухая ветла униженно клонилась к стоячей воде под пугающим углом, будто каким-то таинственным образом застыла в падении. За ней, словно пытаясь отодвинуться подальше, ольхи растопыривали свои корявые узловатые корни. На втором рисунке большую часть переднего плана занимала заводь, а голое мертвое дерево зловеще чернело сбоку. Камыши в дальнем конце заводи, казалось, шуршали и шептались на слабеющем ветру, а заросший соснами крутой косогор на краю луга высился мрачно-зеленой стеной, оставляя осеннему небу лишь бледную каемку на самом верху.

Все это, как и сказал художник, выглядело вполне обыденно. И все же на меня мгновенно обрушилось ощущение кромешного ужаса, который таился в этих простых элементах – они выражали его, подобно искаженным злобой чертам какого-то демонического лица. В обеих акварелях угроза читалась одинаково явственно, как будто одно и то же лицо изобразили в профиль и анфас. Я бы не определил, из чего именно складывалось такое впечатление, но чем дольше смотрел, тем откровеннее и жутче становилась эта гнусность неведомого зла, дух отчаяния, злобы и одиночества, исходивший от рисунков. Весь пейзаж словно искажала какая-то незримая макабрически-сатанинская гримаса. Казалось, он вот-вот заговорит вслух, начнет изрыгать проклятия какого-то гигантского дьявола или брызнет в разные стороны тысячами птиц, чьи хриплые крики предвещают несчастье. Запечатленное в рисунках зло было абсолютно нечеловеческим – неизмеримо древнее человека. Каким-то непостижимым образом – как бы фантастически это ни прозвучало – луг походил на состарившегося вампира, во всем облике которого явственно читались бесчисленные века невообразимой мерзости. И смутно, неуловимо он жаждал чего-то иного, нежели медлительный ручеек, чьи воды его питали.

– Где это? – спросил я через пару минут, бросив молча разглядывать акварели.

Мне представлялось совершенно невероятным, что подобное место могло существовать наяву – и что натура столь здравая, как Эмбервилль, оказалась восприимчива к его атмосфере.

– Внизу заброшенного ранчо, примерно в миле отсюда, если идти по тропинке к Бэр-ривер, – отвечал он. – Вы наверняка знаете. У вершины холма вокруг дома сад, а нижний склон, который упирается в этот луг, совершенно дикий.

Я принялся соображать, где это может быть.

– Должно быть, это старое ранчо Чапменов, – решил я наконец. – Никакие другие под ваше описание не подпадают.

– Ну, кому бы оно ни принадлежало, я в жизни своей не видал ничего жутче. Мне доводилось сталкиваться с пейзажами, в которых было что-то не то, – но с этим они не идут ни в какое сравнение.

– Может, там живет призрак, – пошутил я. – Судя по вашим словам, это тот самый луг, где старого Чапмена однажды утром обнаружила мертвым его младшая дочь. Это случилось через несколько месяцев после того, как я здесь поселился. Судя по всему, старик умер от сердечного приступа. Когда его нашли, он успел уже совсем остыть и, похоже, пролежал там всю ночь, потому что родные хватились его, когда он не вышел к ужину. Я не слишком хорошо его помню, но припоминаю, что он слыл чудаком. За некоторое время до его смерти люди стали поговаривать, что он сходит с ума. Подробности я уже запамятовал. В общем, вскоре после того, как он умер, его жена и дети уехали, и с тех пор дом пустует, а садом никто не занимается. Трагедия для сельской местности совершенно обыденная.

– Я не очень-то верю в привидения, – отозвался Эмбервилль, который, должно быть, принял мою шутку про призрака за чистую монету. – Что бы за сила там ни обитала, природы она явно нечеловеческой. Впрочем, если задуматься, пока я рисовал, у меня пару раз возникало совершенно дурацкое ощущение, как будто кто-то за мной наблюдает. Странное дело – я об этом практически забыл и вспомнил, только когда вы завели разговор о привидениях. Мне показалось, я краем глаза уловил, как он промелькнул за самой границей сцены, которую я зарисовывал: оборванный старик с грязными седыми бакенбардами и злобным взглядом. И поразительно, что в моем мозгу так отчетливо запечатлелся его образ, хотя я даже толком на него не смотрел. Я решил, что это какой-то бродяга, которого занесло на луг. Однако же, когда я повернулся, чтобы получше его рассмотреть, его не было. Такое впечатление, что он просто растворился в болотистой почве, в зарослях камыша, в осоке.

– А ведь это довольно-таки точное описание Чапмена, – заметил я. – Его бакенбарды я помню – практически белые, если не брать во внимание бурых пятен от табачной жижи. Древний старикан, к тому же весьма неприветливый. Вид под конец у него был совсем уже свирепый, что, без сомнения, подкрепило легенду о его сумасшествии. Я припоминаю кое-какие тогдашние слухи. Говорили, он постепенно совсем запустил свой сад. Вечно торчал на том самом лугу – встанет и смотрит отсутствующим взглядом на воду и деревья. Возможно, потому люди и считали, что он сходит с ума. Но я совершенно определенно никогда не слыхал про этот луг ничего странного или предосудительного – ни когда умер Чапмен, ни после. Место там уединенное, и вряд ли туда теперь кто-то ходит.

– Я наткнулся на него по чистой случайности, – сказал Эмбервилль, – из-за густого сосняка его не видно с дороги… Но вот что еще удивительно: сегодня с утра я вышел из дома с совершенно отчетливым предчувствием, будто меня ждет нечто необычайно интересное. Я отправился прямиком на луг – и должен признаться, что предчувствие меня не обмануло. Это место вызывает у меня отвращение – и притом завораживает. Я просто обязан разгадать эту тайну, если таковая имеется, – добавил он, словно оправдываясь. – Завтра вернусь туда с утра пораньше с мольбертом и красками и начну писать маслом.

Поскольку я был хорошо знаком с полными радости и света работами, благодаря которым Эмбервилля сравнивали с Сорольей, сейчас я удивился.

– Это что-то новенькое, – заметил я. – Надо будет мне тоже в самом ближайшем времени наведаться туда и взглянуть на луг своими глазами. Подобные вещи скорее уж в моем духе, чем в вашем. Если этот луг и впрямь таков, как вы рассказываете и рисуете, с ним и впрямь что-то нечисто.

Прошло несколько дней. В то время все мои мысли были заняты хитросплетениями завершающих глав нового романа, который я как раз дописывал; дело это было кропотливое и требующее сосредоточения, и потому я раз за разом откладывал посещение луга. Эмбервилля, в свою очередь, новый сюжет явно поглощал всецело. Каждое утро, прихватив мольберт и тюбики с красками, он уходил из дома и возвращался только под вечер, не являлся даже на обед, который в прошлые свои вылазки на пленэр никогда не пропускал. На третий день он вернулся уже на закате и, вопреки обыкновению, не показал мне то, что сделал за день, а на расспросы о том, как продвигается работа над картиной, отвечал туманно и уклончиво. Ему почему-то не хотелось об этом говорить, равно как не желал он обсуждать и сам луг, а в ответ на мои прямые вопросы лишь снова рассеянно и равнодушно повторил свой рассказ, который я уже слышал от него в первый день. Его настроение каким-то непостижимым, неуловимым образом изменилось.

То была не единственная произошедшая в моем друге перемена. Казалось, он утратил свою всегдашнюю жизнерадостность. Я то и дело замечал, что он хмурится; прежде взгляд его всегда был открыт, но теперь в глазах затаилось вороватое выражение. Во всем его облике сквозили мрачность и угрюмость, которые, насколько позволяли мне судить пять лет нашей с ним дружбы, были в его характере чертой совершенно новой. Наверное, не будь я так поглощен собственными заботами, я всерьез задумался бы о причинах этой его непривычной хмурости, которую поначалу легкомысленно списывал на какую-нибудь техническую загвоздку в работе, не дававшую ему покоя. В нем оставалось все меньше и меньше от того Эмбервилля, которого я знал, а когда на четвертый день он вернулся домой в сумерках, лицо его было чернее тучи, что совершенно не вязалось с его жизнерадостной натурой.

– Что случилось? – отважился спросить я. – У вас затык в работе? Или луг старого Чапмена с его нечистой силой действует вам на нервы?

На сей раз Эмбервилль сделал над собой усилие и попытался преодолеть свою мрачность, неразговорчивость и дурное настроение.

– Это все луг с его инфернальной загадкой, – объявил он. – Я просто обязан разгадать ее, так или иначе. Он наделен собственной сущностью, самостоятельной личностью. Она присутствует там, подобно душе в человеческом теле, но я не могу ни уловить ее суть, ни прикоснуться к ней. Вы же знаете, я не суеверен, но, с другой стороны, меня нельзя назвать и отъявленным материалистом; кроме того, мне в свое время доводилось сталкиваться с необъяснимым. Возможно, на этом лугу обитает существо, которое древние именовали genius loci — гений места. Я и прежде не раз подозревал, что подобные вещи могут существовать – изначально присутствовать в определенном месте в силу его внутренней природы. Однако никогда прежде у меня не было оснований заподозрить присутствие сущности столь неприкрыто злобной и враждебно настроенной. Другие, чье присутствие я ощущал, были либо добрыми в общем, расплывчатом, безличном смысле, либо не интересовались человеческим благополучием – возможно, даже не подозревали о существовании человечества. Эта же сущность не просто осведомлена о нас, но внимательно за нами наблюдает с недобрыми намерениями: я чувствую, что сам луг – или же та сила, которая в нем воплощена, – ни на миг не спускает с меня глаз. Как будто это не луг, а голодный вампир, поджидающий удобного момента, чтобы высосать из меня всю кровь. Это средоточие всего самого злого, подстерегающее неосторожного путника, который может попасться и быть проглочен. Но говорю вам, Мюррей, я не могу не ходить туда.

– Такое впечатление, что это место и в самом деле готовится вами завладеть, – сказал я, донельзя изумленный этой необычной речью и той боязливой угрюмой убежденностью, с которой он ее произнес.

Эмбервилль, по всей видимости, меня не услышал, поскольку ничего не ответил на мое замечание.

– Есть и еще один аспект, – продолжал он с лихорадочной горячностью в голосе. – Вы же помните, что в первый день мне почудился старик, который маячил в отдалении и наблюдал за мной? Так вот, я видел его снова, и не раз, краем глаза, а в последние два дня он стал показываться мне уже прямо, хотя и, как бы странно это ни прозвучало, по частям. Порой, когда я очень пристально вглядываюсь в сухую ветлу, я вижу в складках коры его насупленное лицо с грязной седой бородой. А в следующую минуту оно вдруг возникает уже в ее голых ветвях, будто запуталось в них. Иногда сквозь тину на воде проступает узловатая рука или обтрепанный рукав куртки, точно утопленник всплывает со дна на поверхность. Потом, мгновение спустя – или в тот же момент, – его плечо или, допустим, нога мелькает в ольхах или среди стеблей камыша. Эти видения всегда мимолетны и, когда я пытаюсь разглядеть их получше, тают в воздухе, словно болотные испарения. Но этот старый негодяй, кем бы или чем бы он ни был, обосновался на этом лугу давно и прочно. Он ничуть не менее отвратителен, чем все остальное, хотя я чувствую, что его вклад там не главный.

– Боже правый! – воскликнул я. – Ничего себе видения! Если вы не против, завтра во второй половине дня я ненадолго к вам присоединюсь. Эта тайна начинает действовать мне на нервы.

– Разумеется, я не против. Приходите.

К нему вдруг безо всякой видимой причины вернулась неестественная молчаливость последних четырех дней. Он исподтишка бросил на меня взгляд, который был хмурым и почти враждебным. Словно какой-то незримый барьер, на время опустившийся, вновь возник между нами. Заметно было, что художником снова овладела прежняя странная мрачность, и все мои попытки продолжить разговор вознаграждались только рассеянно-отрывистыми односложными ответами. Впрочем, меня это не обидело, а скорее встревожило, и я впервые обратил внимание на необычайную бледность его лица и яркий, лихорадочный блеск глаз. Вид у него был слегка болезненный, подумалось мне, – словно часть кипучей витальности покинула его, оставив вместо себя чуждую энергию сомнительного и менее здорового свойства. Я молча отказался от попыток вытянуть его из кокона мрачной безучастности, в которой он замкнулся. Весь остаток вечера я делал вид, что читаю роман, а Эмбервилль продолжал пребывать в состоянии странной отрешенности. Я ломал голову над всеми этими загадками до самого отхода ко сну, но так ни до чего толком и не додумался. Однако я твердо решил побывать на лугу Чапмена. В потусторонние силы я не верил, но невозможно было отрицать, что это место влияет на моего друга пагубно.

Когда на следующее утро я встал, мой слуга-китаец сообщил мне, что художник уже позавтракал и, взяв мольберт и тюбики с красками, ушел. Это очередное свидетельство его одержимости встревожило меня, однако всю первую половину дня я дисциплинированно посвятил работе над своим романом.

Пообедав, я тотчас же сел в машину, выехал на шоссе, с него свернул на узкую грунтовку к Бэр-ривер и оставил автомобиль на густо заросшем соснами косогоре над старым домом Чапменов. Хотя на лугу мне никогда прежде бывать не доводилось, я хорошо представлял себе, где он находится. Миновав заросшую травой настолько, что ее было уже практически не видно, дорогу, которая вела к дому с садом, я зашагал через лес к маленькой уединенной долине. В просветах между деревьями на противоположном склоне время от времени мелькали яблони и груши запущенного сада и обветшалая лачуга, когда-то принадлежавшая Чапменам.

Стоял теплый октябрьский день, и тишина была полна такой безмятежности, а свет и воздух так по-осеннему мягки, что невозможно было даже помыслить о существовании чего-то недоброго или зловещего. Добравшись до луга на дне долины, я уже готов был посмеяться над россказнями Эмбервилля, а сам луг на первый взгляд показался мне попросту довольно унылым и удручающим. Пейзаж в целом выглядел так, как мой друг его описал, но я не чувствовал того беспримесного зла, которым дышали заводь, ветла, ольхи и камыши на его акварелях.

Эмбервилль сидел спиной ко мне на складном стульчике перед мольбертом, который он установил между островками темно-зеленого мятлика на открытом со всех сторон пятачке земли над заводью. Однако вместо того, чтобы работать над картиной, он пристально смотрел на раскинувшийся перед ним пейзаж, рассеянно сжимая в пальцах забытую кисть. Стебли осоки заглушали мои шаги, и Эмбервилль не слышал, как я подошел.

Я с немалым любопытством взглянул через его плечо на большое полотно, над которым он трудился. На мой непросвещенный взгляд, картина уже была доведена до исключительной степени технического совершенства. Подернутая тиной водная гладь, белесый скелет склоненной над ней ветлы, корявые, с полуобнаженными корнями, ольхи и дрожащий камыш были воспроизведены на холсте с почти фотографической точностью. Однако от нее исходило в точности то же самое ощущение сатанинского макабра, что и от акварельных набросков: луг, казалось, затаился и наблюдал за нами, словно искаженное злобой лицо. То был омут злобы и отчаяния, обособленный от осеннего мира вокруг; чумной очаг природы, навеки проклятый и покинутый.

Я снова взглянул на пейзаж – и увидел, что он выглядит в точности так, как Эмбервилль его изобразил. Гримаса обезумевшего вампира, полная злобы и настороженности! И в тот же миг меня неприятно царапнула неестественная тишина. Не было ни птиц, ни насекомых, как и рассказывал художник; казалось, лишь слабеющее дыхание обессиленных ветров долетало до этой депрессивной долины. Тонкий ручеек, затерявшийся в болотистой почве, наводил на мысль о душе, канувшей в небытие. Это тоже было частью загадки: я не припоминал, чтобы видел где-нибудь в нижней части косогора ручей, который указывал бы на выход подземных вод.

Сосредоточенный взгляд Эмбервилля и даже самое положение его головы и плеч напоминали позу человека под гипнозом. Я совсем уже было собрался оповестить его о моем присутствии, но тут у меня возникло отчетливое ощущение, что мы с ним на лугу не одни. Прямо за границей моего поля зрения маячил силуэт человека, который как будто исподтишка наблюдал за нами. Я крутанулся посмотреть – но там никого не оказалось. Потом я услышал испуганный вскрик Эмбервилля и, обернувшись, увидел, что он смотрит на меня. В его диком взгляде ужас мешался с изумлением, однако лицо все еще хранило следы гипнотического транса.

– О господи! – сказал он. – Я принял вас за того старика!

Кажется, ни один из нас не проронил больше ни слова. Во всяком случае, я запомнил мертвую тишину. После единственного восклицания Эмбервилль впал в непроницаемую отрешенность, как будто начисто позабыл о моем присутствии – или, удостоверившись, что это я, тут же выкинул меня из головы. Я же ощущал странную, неодолимую скованность. Этот больной зловещий пейзаж действовал на меня крайне угнетающе. Казалось, болотистая почва каким-то немыслимым образом пытается меня засосать. Уродливо искривленные ольхи зазывно тянули ко мне свои корявые ветви. Заводь, над которой древесным воплощением смерти нависала костлявая ветла, бесстыдно манила меня своими застойными водами.

Более того, помимо гнетущей атмосферы, царившей на самом лугу, я остро чувствовал еще большую перемену, произошедшую в Эмбервилле, – улавливал в нем настоящее отчуждение. Его угрюмость – или что это было – сгустилась неимоверно: он еще глубже погрузился в болезненный сумрак, и в нем не осталось ничего от того веселого и жизнерадостного человека, каким я его знал. Казалось, им понемногу овладевало безумие, и мысль об этом приводила меня в ужас.

Медленно, точно сомнамбула, даже не оглянувшись на меня, он возобновил работу над картиной, и я некоторое время наблюдал за ним, не понимая ни что делать, ни что сказать. Он то и дело надолго прерывался и устремлял завороженный взгляд на какой-нибудь элемент пейзажа. У меня промелькнула нелепая мысль о странном сродстве, загадочном раппорте, которые крепли между Эмбервиллем и лугом. Казалось, это место каким-то непостижимым образом завладело частицей его души – а взамен отдало ему частицу себя. У него был вид человека, которому доверили какой-то дьявольский секрет, – человека, ставшего хранителем некоего потустороннего знания. Во вспышке чудовищного озарения я вдруг с убийственной уверенностью понял, что луг этот – настоящий вампир, а Эмбервилль – его добровольная жертва.

Не помню, сколько времени я так простоял. Потом в конце концов подошел к нему и грубо тряхнул за плечо.

– Вы слишком много работаете, – сказал я. – Послушайте моего совета, сделайте перерыв на денек-другой.

Он обернулся с заторможенным видом человека, пребывающего в наркотической одури. Потом это выражение очень медленно уступило место яростному, угрюмому гневу.

– Подите к дьяволу! – рявкнул он. – Вы что, не видите, что я занят?

Похоже, поделать тут ничего было нельзя, и я предоставил его самому себе. Все происходящее было настолько диким и нереальным, что я против воли усомнился в собственной нормальности. Мои впечатления от луга – и от поведения Эмбервилля – были пронизаны нутряным ужасом, подобного которому я ни разу не испытывал, будучи в здравом уме и ясном сознании.

У подножия поросшего желтой сосной косогора я с болезненным любопытством обернулся, чтобы бросить на Эмбервилля прощальный взгляд. Художник не сдвинулся с места и по-прежнему не сводил глаз с сатанинского пейзажа, подобно кролику перед удавом. Я до сих пор не уверен, не был ли то обман зрения, но в этот миг я различил слабую зловещую ауру, которая не была ни светом, ни туманом и зыбко колыхалась над лугом, повторяя очертания ветлы, ольх, камышей и заводи. С каждой минутой она росла и удлинялась, словно тянула к Эмбервиллю призрачные руки. Видение было совсем смутным и вполне могло быть иллюзией, но от этого зрелища я содрогнулся и поспешил укрыться в тени высоких мирных сосен.

Остаток дня и весь вечер прошли под знаком того сумеречного ужаса, который я пережил на лугу Чапмена. Кажется, в основном я бессмысленно спорил сам с собой, пытаясь убедить рациональную часть своего сознания в том, что все увиденное и испытанное мной – полный бред. Однако ни к какому выводу я так и не пришел, если не считать убеждения, что непонятная потусторонняя сила, обитавшая на лугу, подвергает опасности душевное здоровье Эмбервилля. Пагубный дух этого места, его неосязаемый ужас, загадка и неодолимая притягательность точно паутиной опутали мой мозг, и, как я ни старался, у меня не выходило освободиться от их власти.

И тем не менее два решения я все же принял. Во-первых, следовало незамедлительно написать невесте Эмбервилля, мисс Эвис Олкотт, и пригласить ее составить жениху компанию у меня в гостях до конца срока его пребывания в Боумене. Не исключено, думалось мне, что ее влияние поможет противостоять той неведомой силе, под воздействием которой он находился. Поскольку я неплохо знал мисс Олкотт, приглашение не показалось бы предосудительным. Эмбервиллю я решил ничего не говорить: элемент неожиданности, надеялся я, окажется особенно благотворным.

Во-вторых, я решил по возможности ни в коем случае не ходить больше на луг. Кроме того, я намерен был исподволь – поскольку прекрасно отдавал себе отчет в том, что бороться с чужой одержимостью в открытую неосмотрительно, – заставить художника выкинуть это место из головы и переключить его внимание на другие темы. Допустим, организовать какие-нибудь увеселительные поездки и развлечения, пусть даже ради этого мне пришлось бы на некоторое время отложить работу над своим романом.

В размышлениях примерно такого свойства меня и застигли дымчатые осенние сумерки; Эмбервилль между тем все не возвращался и не возвращался. Меня уже начинали мучить самые чудовищные опасения, неясные и невыразимые. За окном совершенно стемнело; на столе стыл несъеденный ужин. Наконец часов около девяти, когда я уже собирался с духом, чтобы отправиться на поиски, Эмбервилль ворвался в дом. Он был бледен, всклокочен и совершенно запыхался, а в глазах его застыло затравленное выражение, как будто что-то до смерти его напугало.

Он не извинился за опоздание и вообще ни словом не упомянул о моем появлении на лугу. По всей видимости, весь этот эпизод попросту целиком изгладился у него из памяти – и собственная грубость тоже.

– С меня довольно! – закричал он. – Я туда больше не вернусь! Сколько можно! Ночью это еще более адское место, чем днем. Я не могу рассказать вам, что я видел и пережил, – я должен постараться забыть это, если смогу. Там обитает какая-то эманация – нечто такое, что открыто выходит наружу после захода солнца, а днем дремлет. Она навела на меня какой-то морок… заставила задержаться до темноты… и я едва не стал ее жертвой. Боже правый! Никогда не думал, что такое возможно… эта отвратительная мешанина из…

Он умолк, не договорив. Глаза его расширились, словно в памяти всплыло что-то слишком чудовищное и потому неописуемое. И тут мне вспомнился болезненный, затравленный взгляд старого Чапмена, которого я время от времени встречал в окрестностях деревушки. Он не особенно меня интересовал, поскольку я считал его самым обычным неотесанным деревенщиной со склонностью к каким-то темным нездоровым вывертам. Теперь, видя то же самое выражение в глазах тонкого и чувствительного художника, я с некоторым трепетом начал задаваться вопросом, не мог ли и Чапмен знать о странном зле, что обитало у него на лугу. Возможно, в каком-то смысле за гранью человеческого постижения он тоже был жертвой этого зла… Он там и умер, и в его смерти никто не усмотрел ровным счетом ничего загадочного. Но возможно, в свете всего, чему свидетелями стали мы с Эмбервиллем, случай этот был вовсе не столь банален, как все полагали?

– Расскажите мне, что вы видели, – отважился предложить я.

Стоило мне задать вопрос, как между нами словно опустилась какая-то завеса, неосязаемая, но отчетливо темная. Человеческий ужас, который, видимо, на некоторое время привел Эмбервилля в чувство и даже сделал почти разговорчивым, отступил, и тень темнее страха, непроницаемый потусторонний мрак вновь накрыли его. Меня внезапно пробил озноб, скорее психического, нежели телесного свойства, и у меня снова мелькнула безумная мысль о крепнущем сродстве художника с этим сатанинским лугом. Рядом со мной в ярко освещенной комнате в человеческом обличье сидело и ждало чего-то существо, которое было уже не вполне человеком.

Описывать последующие несколько дней в подробностях я не стану. Невозможно передать однообразный фантасмагорический ужас, в котором мы жили и передвигались.

Я немедля написал мисс Олкотт с настоятельной просьбой приехать ко мне на время пребывания Эмбервилля, а чтобы гарантированно заручиться ее согласием, в письме туманно намекнул, что меня беспокоит здоровье ее жениха и я рассчитываю на ее помощь. Между тем в ожидании ее ответа я пытался отвлечь моего друга, снова и снова предлагая ему вылазки в разнообразные живописные места, которыми изобиловали окрестности. Однако все мои предложения он неизменно с холодным безразличием отвергал, в чем мне виделась скорее отрешенная замкнутость, нежели сознательная грубость. Он буквально игнорировал мое существование и более чем недвусмысленно давал понять, что желает, чтобы я оставил его в покое, как я, отчаявшись, в конце концов и поступил в ожидании прибытия мисс Олкотт. Каждое утро Эмбервилль, по обыкновению, уходил из дома с красками и мольбертом и возвращался на закате или немного позднее. Куда он ходит, он мне не говорил, а я не спрашивал.

Мисс Олкотт приехала на третий день после моего письма, во второй половине дня. Юная, грациозная и ультраженственная, она была всецело предана Эмбервиллю. Пожалуй, она даже преклонялась перед ним. Я рассказал ей все, что осмелился, и предупредил о пугающей перемене, которая произошла с ее женихом, приписав эту перемену разыгравшимся нервам и переутомлению. Заставить себя упомянуть луг Чапмена и его пагубное влияние я попросту не смог: все это было слишком невероятным, слишком фантасмагорическим, современная девушка не поверит. При виде бессильной тревоги и замешательства, с которыми она слушала мое повествование, я подумал, что хорошо бы ей быть тверже и решительнее, не так безусловно подчиняться Эмбервиллю. Более сильная женщина могла бы спасти его, но уже тогда я усомнился, способна ли Эвис противопоставить что-то неведомому злу, которое затягивало в свои сети ее жениха.

Эмбервилль вернулся, когда в темном небе уже висел грузный месяц, похожий на набрякший кровью рожок. К невыразимому моему облегчению, присутствие Эвис, похоже, оказало на моего друга в высшей степени целительный эффект. Едва увидев ее, Эмбервилль вышел из своего странного помрачения, которое, как я опасался, завладело им бесповоротно, и стал почти прежним. Возможно, все это было лишь для отвода глаз, с целью скрыть свои истинные намерения, но я тогда ничего не заподозрил. Я уже хвалил себя за то, что применил верное средство. Мисс Олкотт, со своей стороны, испытывала явное облегчение, хотя я ловил ее устремленные на него слегка обиженные и озадаченные взгляды, когда порой он вдруг ни с того ни с сего вновь впадал в мрачную рассеянность, будто ненадолго забывая о невесте. Однако в общем и целом это было превращение, которое в свете его недавней хмурой отрешенности иначе как магическим назвать было нельзя. Посидев для приличия с ними еще некоторое время, я в конце концов пожелал им доброй ночи и удалился к себе.

На следующее утро я заспался и встал очень поздно. Эвис с Эмбервиллем, как выяснилось, уже ушли, захватив с собой ланч, который выдал им мой китайский повар. По всей очевидности, они отправились вместе на пленэр, и я понадеялся, что мой друг уверенно встал на путь выздоровления. Мне почему-то даже в голову не пришло, что он повел ее на луг Чапмена. Зловещая тень последних событий начинала рассеиваться; я порадовался, что теперь могу с чистой совестью снять с себя ответственность, и впервые за неделю смог наконец всецело сосредоточиться на работе над романом.

Вернулись эти двое в сумерках, и я немедленно понял, как жестоко ошибался. Эмбервилль снова замкнулся в угрюмом молчании. На фоне его, высокого и широкоплечего, его невеста выглядела совсем маленькой, несчастной и насмерть перепуганной. Такое впечатление, будто она столкнулась с тем, что было за пределами ее понимания, и справиться с этим ее человеческой психике оказалось не под силу.

Ни он, ни она за весь вечер толком не проронили ни слова. Они не рассказали мне, где были, – впрочем, если уж на то пошло, спрашивать было излишне. Молчаливость Эмбервилля, как обычно, проистекала, видимо, то ли из угрюмого настроения, то ли из мрачной задумчивости. А вот Эвис, на мой взгляд, находилась в двойном напряжении, как будто, помимо некоего ужаса, во власти которого она пребывала, ей воспрещено было говорить о событиях и переживаниях дня. Я знал, что они ходили на этот проклятый луг, но не понимал, ощущала ли сама Эвис присутствие странной потусторонней сущности или же была просто напугана нездоровой переменой, которая произошла там с ее возлюбленным. В любом случае теперь совершенно ясно было, что она целиком и полностью ему подчинена, и я корил себя за то, что вообще пригласил ее в Боумен, – хотя время самых горьких сожалений было для меня еще впереди.

Вся последующая неделя прошла в точности так же: художник с невестой ежедневно совершали вылазки, Эмбервилль держался все с той же непонятной зловещей отчужденностью и скрытностью, а девушка выглядела все такой же беспомощной, напуганной, напряженной и покорной. Я не представлял, чем все это закончится, но боялся, что нехорошие перемены в характере в конце концов приведут Эмбервилля к некоему психическому расстройству, если не к чему похуже. Все предлагаемые мной развлечения и вылазки на природу мои гости последовательно отвергали, а несколько прямых попыток расспросить Эвис натолкнулись на стену чуть ли не враждебной уклончивости: надо полагать, Эмбервилль потребовал от нее не рассказывать ничего и, по всей видимости, ловко обманул относительно моего подлинного к нему отношения.

– Вы его не понимаете, – твердила она. – У него очень непростой характер.

От загадочности всего происходящего голова у меня шла кругом, но мне все отчетливее казалось, что и сама девушка сильнее и сильнее, вольно или невольно запутывается в той же фантасмагорической паутине, которая уже оплела моего друга.

Я предполагал, что Эмбервилль написал несколько новых пейзажей с лугом, но мне он не показал ни одного и ни словом о них не обмолвился. Со временем мои воспоминания о луге приобрели необыкновенную яркость, граничившую с галлюцинаторной. Невероятная мысль о какой-то силе или сущности, злой и даже вампирской, незримо обитавшей на лугу, против воли укоренилась в моем сознании и стала убежденностью, в которой я сам себе не признавался. Этот луг не давал мне покоя, мысли о нем неотступно преследовали меня, жуткие и в то же время притягательные. Меня одолевало необоримое болезненное любопытство, нездоровое желание снова отправиться туда и разгадать, если получится, его загадку. Я нередко думал о словах Эмбервилля относительно genius loci, который обитал на лугу, и о человекоподобном видении, которое, видимо, каким-то образом было с ним связано. Кроме того, я ломал голову над тем, что же такое художник мог увидеть в день, когда задержался на лугу дотемна и вернулся домой в неописуемом ужасе. Похоже, повторить этот эксперимент он не отваживался, несмотря на неведомую, но неоспоримую власть, которую это место над ним имело.

Развязка наступила резко и неожиданно. Однажды мне понадобилось отлучиться по деловой надобности в город, и вернулся я только поздно вечером. В темном небе над чернеющими силуэтами поросших соснами холмов висела полная луна. Я ожидал найти Эвис и моего друга в гостиной, однако их там не оказалось. Ли Синг, мой верный мастер на все руки, сообщил мне, что они вернулись к ужину. Часом позже, пока девушка сидела у себя в комнате, Эмбервилль втихомолку куда-то отбыл. Когда Эвис несколько минут спустя спустилась в гостиную и обнаружила, что жениха нет, она пришла в неописуемое волнение и отправилась, судя по всему, за ним следом, не сказав Ли Сингу ни куда идет, ни когда вернется. Все это случилось тремя часами ранее, и ни он, ни она до сих пор так и не появились.

Леденея, я слушал рассказ Ли Синга и в душе моей крепло черное ужасающее предчувствие. Я не без оснований полагал, что Эмбервилль поддался искушению во второй раз побывать на этом чертовом лугу в ночное время. Видимо, зов потусторонней силы оказался сильнее ужаса перед тем, что ему довелось пережить в прошлый раз, – уж не знаю, что это было. Эвис, понимая, куда он пошел, и, вероятно, опасаясь за его рассудок – или жизнь, – отправилась его искать. Меня охватила твердая уверенность в том, что им обоим грозит какая-то опасность – что-то жуткое и неназываемое, во власти чего они, возможно, уже оказались.

Кляня себя за нерадивость и легкомыслие, теперь я не стал медлить. Несколько минут бешеной гонки на машине в бледном свете луны – и вот я уже очутился у поросших сосной холмов на краю участка Чапмена. Там я, как и в прошлый раз, оставил машину и не разбирая дороги помчался через ночной лес. Полный ужаса пронзительный крик вдруг донесся до меня снизу, со дна долины, и так же резко оборвался. Я был совершенно уверен, что голос принадлежал Эвис, но больше я его не слышал.

Я мчался со всех ног и остановился, лишь когда вынырнул из леса на краю луга. Ни Эвис, ни Эмбервилля видно не было, но мне на беглый взгляд показалось, что повсюду загадочно извиваются и переплетаются белесоватые змейки испарений, сквозь которые мертвая черная ветла и прочая растительность проглядывают лишь смутно. Я бросился к подернутой тиной заводи и как громом пораженный застыл при виде внезапно открывшегося мне двойного кошмара.

В неглубокой воде плавали рядышком тела Эвис и Эмбервилля, полускрытые густой массой водорослей. Мертвые руки художника крепко вцепились в девушку, как будто он насильно утащил ее за собой на эту чудовищную смерть. Лицо ее облепила отвратительная зеленоватая слизь; лица Эмбервилля, которое было повернуто к ее плечу, видно не было. Казалось, их смерти предшествовала борьба; теперь же оба, безропотно покорившись своей судьбе, были тихи и недвижимы.

Но не только это зрелище заставило меня сломя голову бежать, содрогаясь и не предприняв ни малейшей попытки вытащить утопленников из воды. Подлинный ужас крылся в том, что я с расстояния принял за завихрения медленно поднимающегося от земли тумана. Это были вовсе не испарения, этого вообще не могло существовать в разумном мире – этой недоброй, опалесцирующей, мертвенной эманации, что окутывала всю сцену передо мной, словно зыбкое, жадно колышущееся продолжение ее очертаний, призрачная проекция белесой мертвой ветлы, умирающих ольх, камышей, стоячей заводи и ее добровольных жертв. Пейзаж смутно проступал сквозь нее, как сквозь пленку, однако местами она словно бы створаживалась и постепенно сгущалась, живя какой-то жуткой потусторонней жизнью. Из этих сгустков, будто исторгнутые окружающим маревом, прямо у меня на глазах возникли три человеческих лица, сотканные из той же зыбкой материи, которая не была ни туманом, ни плазмой. Одно лицо отлепилось от ветки призрачной ветлы, второе и третье поплыли, извиваясь, из завихрений фантомной заводи вверх, и бесформенные тела их заколыхались меж чахлых сучьев. То были лица старого Чапмена, Фрэнсиса Эмбервилля и Эвис Олкотт.

Сквозь эту жуткую эфемерную проекцию самого себя выглядывал настоящий пейзаж, проникнутый все тем же инфернальным вампирским духом, что и при свете дня. Только теперь в нем, казалось, не осталось ничего неподвижного: он кипел отвратительной тайной жизнью, тянулся ко мне своими мутными водами, костлявыми пальцами своих деревьев, призрачными лицами, что всплывали из глубин его гибельного омута.

Даже клубящийся внутри меня темный ужас на мгновение заледенел. Я стоял и смотрел, как зловещее мертвенное марево медленно поднимается все выше над лугом. В колыхании опалесцирующей массы сгустков три лица стали сближаться друг с другом. Каким-то неописуемым образом они медленно слились воедино и превратились в одно бесполое лицо, ни молодое и ни старое, которое в конце концов растворилось в удлиняющихся фантомных сучьях ветлы – руках древесной Смерти, и они тянулись ко мне, желая схватить. И тогда, не в состоянии долее выносить это зрелище, я бросился бежать…

Больше рассказать особо нечего: что бы я ни добавил к своему повествованию, это ни в малейшей степени не прояснит жуткой тайны. Луг – или та кошмарная сущность, что на нем обитает, – уже заполучил троих жертв… и порой я задаюсь вопросом, не пополнится ли в скором времени этот список четвертой. Похоже, лишь я один среди живущих разгадал тайну смерти Чапмена и Эвис с Эмбервиллем; и, по-видимому, никто больше не почувствовал злобного духа-хранителя этого луга. С того самого утра, когда тела моего друга и его невесты вытащили из заводи, я туда не возвращался… равно как не смог набраться решимости и уничтожить или каким-либо другим способом избавиться от четырех масляных и двух акварельных пейзажей, написанных Эмбервиллем на этом лугу. Быть может… несмотря на все доводы против… я отправлюсь туда вновь.