Озаряемый четырьмя ущербными карликовыми лунами Циккарфа, Тильяри преодолел бездонную топь Сурм, где не обитала ни одна рептилия, на зыбкую поверхность не рисковал опуститься ни один дракон и лишь черная как смоль трясина жила своей жизнью, беспрестанно вздымаясь и ворочаясь. Воспользоваться высокими мостками из корунда, соединявшими берега болота, он не осмелился и потому с опасностью для жизни пробирался с одного поросшего осокой островка на другой, ощущая под ногами отвратительное дрожание студенистой массы. Выбравшись на твердый берег и нырнув в заросли высоких, точно пальмы, тростников, он не пошел к бледно-порфировой лестнице, что через головокружительные ущелья, раскалывавшие земную твердь до самой ее сердцевины, вела вверх вдоль зеркальных обрывов к загадочному и страшному дворцу Маал-Двеба. Мостки и лестницу охраняли те, с кем встречаться ему не хотелось, – безмолвные железные слуги Маал-Двеба, чьи руки заканчивались длинными серповидными лезвиями закаленной стали, грозно занесенными вверх и неумолимо поражавшими любого, кто дерзнул вступить во владения их господина без его дозволения.

Обнаженное тело Тильяри было с головы до пят умащено соком растения, которое отпугивало все живые существа на Циккарфе. Таким образом охотник надеялся беспрепятственно пробраться мимо свирепых обезьяноподобных тварей, что привольно бродили по утесам в пышных садах и по коридорам во дворце тирана. С собой Тильяри нес моток сплетенной из волокнистых корней веревки, легкой и крепкой, с медным шаром на конце, при помощи которой собирался взобраться на гору. На боку у него в ножнах из кожи химеры в такт шагам покачивался острый как бритва нож, смазанный смертоносным ядом летучей змеи.

Многие до Тильяри, вдохновленные той же благородной мечтой убить тирана, пытались пересечь болото и взобраться по отвесным скалам. Назад не вернулся ни один, и о судьбе тех, кто достиг дворца Маал-Двеба, оставалось лишь гадать, ибо никто больше не видел их ни живыми, ни мертвыми. Но Тильяри, искусный охотник, знавший джунгли как свои пять пальцев и не раз выходивший победителем из схваток с самыми лютыми и коварными зверьми, не дрогнул перед более чем ужасающими перспективами, которые обещал этот путь.

Даже в ярком свете всех трех солнц Циккарфа это восхождение было бы в высшей степени рискованным. Остроглазый, как ночной птеродактиль, Тильяри накидывал свой канат на узкие уступы и углы отвесного утеса. С обезьяньей ловкостью карабкался он от одной зыбкой опоры до другой, пока не добрался наконец до крохотного пятачка у подножия последнего утеса. Оттуда он без труда закинул веревку так, что она обвилась вокруг скрюченного дерева с листьями, похожими на ятаганы, что с обрыва свисало в бездну из сада Маал-Двеба.

Увернувшись от острых полуметаллических листьев, едва не исполосовавших его, когда дерево гибко склонилось под тяжестью его тела, Тильяри выбрался на плоскую вершину легендарной зловещей горы и, предусмотрительно пригнувшись, некоторое время стоял неподвижно. Здесь, как говорили, полудемонический волшебник один, без чьей-либо помощи, превратил горные вершины в стены, купола и башни, а оставшуюся часть горы сровнял, так что вокруг дворца образовалась большая площадь. Равнину эту он посредством магических чар покрыл суглинистой почвой и засадил диковинными смертоносными деревьями из далеких миров за солнцами Циккарфа и цветами, которые, вероятно, прежде произрастали в каком-нибудь изобильном аду.

Об этих садах известно было не слишком многое; но говорили, что растения, окружавшие дворец с северной, южной и западной сторон, менее опасны, нежели обращенные к восходу трех солнц. Мифы гласили, что многие из этих последних были посажены и подстрижены таким образом, что образовывали опасный хитроумный лабиринт, в котором путника на каждом шагу подстерегали коварные ловушки и чудовищные напасти, изобретенные жестоким Дедалом. Памятуя об этом, Тильяри приблизился к дворцу со стороны тройного заката.

Запыхавшись и ощущая, как ноют после долгого и полного опасностей подъема руки, он затаился во мраке сада. Вокруг тяжелые гроздья цветов склонялись в ядовитой истоме, льнули к нему, раскрыв чашечки, источавшие дурманящий аромат, и осыпали пыльцу, вселяющую безумие в того, кто ее вдохнет. Уродливые, бесконечно разнообразные, с очертаниями, от которых стыла кровь, а мозг пронзало ужасом, деревья Маал-Двеба, казалось, тайно сговорившись, подбирались к Тильяри и окружали его. Некоторые принимали вид увенчанных плюмажем извивающихся питонов или хохлатых драконов, другие шевелили светящимися ветками, похожими на мохнатые лапы гигантских пауков. Они как будто незаметно сжимали кольцо вокруг Тильяри. Они грозно потрясали устрашающими, точно дротики, шипами и похожими на ятаганы листьями. Они зловещим затейливым кружевом темнели на фоне четырех лун. Они тянулись вверх от бесконечно свивающихся корней, прикрытые снаружи сомкнутыми щитами гигантской листвы.

Снова и снова просчитывая и продумывая каждый свой шаг, охотник пробирался вперед в надежде отыскать брешь в этой чудовищной шеренге хищной растительности. Все его чувства, и так постоянно настороженные, еще сильнее обострились от мучительного страха и лютой ненависти. Боялся он не за себя, а за Атле, свою возлюбленную и первую красавицу племени, которая этим вечером в одиночестве поднялась по корундовым мосткам и порфировой лестнице по приказанию Маал-Двеба. Ненависть Тильяри была ненавистью отважного мужчины и кипящего гневом влюбленного ко всемогущему и ужасному тирану, которого никто никогда не видел, из чертога которого ни одна женщина не вернулась назад, – тирану, который разговаривал металлическим голосом, слышным в дальних городах и в самых диких уголках джунглей, и наказывал непокорных смертью от низвергающегося с небес пламени, что поражало жертву быстрее молнии.

Маал-Двеб всякий раз выбирал прекраснейшую из всех девушек планеты Циккарф, и ни один дом ни в равнинных городах, ни в глухих пещерах не мог укрыться от его незримого и всевидящего ока. Не менее пятидесяти девушек были избраны им за три десятка лет властвования и, покинув возлюбленных и родных, чтобы не навлечь на них гнев Маал-Двеба, одна за другой добровольно поднимались в горную цитадель и исчезали за ее неприступными стенами. Там они становились одалисками стареющего волшебника, жили в залах, что многократно умножали их красоту посредством тысяч зеркал, и, как утверждала молва, им прислуживали медные женщины и железные мужчины, которые двигались и говорили в точности как живые.

Тильяри окружал Атле неуклюжим обожанием, принося к ее ногам пойманную им дичь, но у него было немало соперников, и он не был уверен в благосклонности девушки. Холодная, точно речная лилия, и равно безучастная, она принимала поклонение Тильяри и всех прочих, среди которых, пожалуй, наиболее грозным был воин Мокейр. Вернувшись с охоты, Тильяри нашел соплеменников в горестных стенаниях и, узнав, что Атле отправилась в гарем Маал-Двеба, тотчас же последовал за ней. Он никого не оповещал о своем намерении, поскольку у Маал-Двеба уши были повсюду, и не знал, опередил ли его Мокейр или кто-нибудь еще в этой отчаянной и благородной гонке. Мокейр, впрочем, куда-то исчез, – весьма не исключено, что он и впрямь уже бросил вызов зловещей и опасной горе.

Одной мысли об этом оказалось достаточно, чтобы Тильяри поспешил вперед, не обращая внимания на ядовитые пресмыкающиеся цветы и воинственные листья. Вскоре он достиг просвета в ужасной роще и увидел шафранно-желтый свет, лившийся из нижних окон Маал-Двеба, а также темное скопление башен и куполов, рвавшихся к усыпанному звездами небосводу. Огни выглядели бдительными, словно глаза недремлющего дракона, и как будто бы с мрачной настороженностью наблюдали за ним. Но Тильяри сквозь просвет рванулся туда и услышал лязг саблевидных листьев, сомкнувшихся за его спиной.

Перед ним расстилалась ровная лужайка, поросшая странной травой, что извивалась под босыми ногами подобно бесчисленным червям. Задерживаться на этой лужайке никакого желания у него не было, и он широкими скользящими шагами поспешил вперед. На траве не было видно следов ног, но, приблизившись к галерее, охотник увидел кем-то отброшенный моток тонкой веревки и пришел к выводу, что Мокейр все-таки его опередил.

Вокруг дворца бежали дорожки из крапчатого мрамора и булькали, точно кровь в перерезанных глотках каких-то чудовищ, фонтаны и водопады. Открытые ворота никто не охранял, и в здании, освещенном тусклыми лампами, стояла тишина, как в мавзолее. За яркими желтыми окнами не было видно ни единой тени, а меж высоких башен и куполов спала ничем не тревожимая тьма. Тильяри, однако, не доверял этой видимости дремотной тишины и довольно долго пробирался боковыми тропками, прежде чем решился приблизиться к дворцу.

Несколько больших призрачных животных, которых он принял за обезьяноподобных чудовищ Маал-Двеба, во мраке прокрались мимо него. Они были мохнатыми и нескладными, с покатыми лбами. Некоторые бегали на четырех ногах, остальные передвигались в полусогнутом состоянии, подобно человекообразным обезьянам. Напасть на Тильяри они не пытались, а, жалобно поскуливая, спешили прочь, будто избегая его. Этот признак говорил о том, что они настоящие животные и не выносят запаха, исходившего от его умащенного зловонным снадобьем тела.

Наконец он очутился в темном портике с множеством колонн и бесшумно, точно змея из диких джунглей, проскользнул в наводящий ужас загадочный дворец Маал-Двеба. Дверь, скрытая темными колоннами, была не заперта, и за ней охотнику открылась сумрачная пустота бескрайнего зала.

С удвоенной осторожностью Тильяри переступил порог и двинулся вдоль занавешенной стены. Воздух в помещении был напоен незнакомыми запахами, тяжелыми и усыпляющими, и неуловимо тонкими курениями, как будто источаемыми кадильницами в скрытых любовных альковах. Аромат был Тильяри неприятен, а тишина все больше тревожила его. Казалось, тьма полнилась неслышными вздохами и каким-то неуловимым для глаза зловещим движением.

Медленно, словно распахивающиеся гигантские желтые глаза, медные лампы на стенах зала разгорелись ярким огнем. Тильяри спрятался за шпалерой, но, в трепидации подсматривая из своего убежища, увидел, что зал все еще пуст. Наконец он решился двинуться дальше. Повсюду вокруг пышные занавеси, расшитые изображениями пурпурных мужчин и лазурных женщин на кроваво-красном фоне, словно бы тревожно колыхались, как живые, на ветру, которого он не ощущал. Однако ничто не выдавало присутствия поблизости Маал-Двеба, и ни его металлических прислужников, ни одалисок тоже нигде видно не было.

Все двери на противоположной стороне зала, с искусно подогнанными створками из черного дерева и слоновой кости, были закрыты. В дальнем углу Тильяри заметил тоненький лучик света, пробивавшийся сквозь темную двойную шпалеру. Очень медленно раздвинув шпалеры, Тильяри увидел огромный, ярко освещенный покой и сначала решил, что попал в гарем Маал-Двеба, ибо там собрались все девушки, которых колдун за годы правления забрал в свой горный чертог. И в самом деле, их здесь были, казалось, сотни: одни сидели или полулежали на богато украшенных кушетках, другие стояли, застыв кто непринужденно, а кто в испуге. Тильяри различил в толпе красавиц из Омму-Заина, чья кожа была белее кристаллов пустынной соли; стройных девушек Утмайи, словно выточенных из дышащего, трепещущего гагата; царственных янтарных дочерей экваториальной Ксалы и миниатюрных женщин Илапа, оттенком кожи напоминавших только что позеленевшую бронзу. Но его лилейной красавицы Атле среди них не было.

Его очень удивило число женщин и абсолютная неподвижность, с которой они сохраняли свои причудливые позы. Не поднимались и не опускались веки, не шевелились руки, не изгибались и не приоткрывались губы. Эти женщины казались не то изваяниями из живого раскрашенного мрамора, не то богинями, спавшими зачарованным сном в зале вечности.

Тильяри, бесстрашный охотник, был поражен и напуган. Ему явилось доказательство легендарных деяний Маал-Двеба. Эти женщины – если они и вправду женщины, а не простые статуи – были скованы подобным смерти заклятием бессмертного сна. Словно незримый эфир нерушимого безмолвия заполнял зал, окружал всех этих женщин, – безмолвия, в котором, казалось, ни один смертный не мог даже вздохнуть.

Однако, если Тильяри намеревался продолжить поиски Маал-Двеба и Атле, ему необходимо было пересечь этот зачарованный покой. Опасаясь, как бы мраморный сон не поразил и его самого, едва он переступит порог, охотник вошел, затаив дыхание и ступая неслышно, как крадущийся леопард. Женщины вокруг были по-прежнему неподвижны. По всей видимости, чары настигли каждую в миг некоего определенного чувства: страха, удивления, любопытства, самодовольства, скуки, гнева или сладострастия. Женщин оказалось меньше, чем он предположил с первого взгляда, да и сам покой был не так огромен, но металлические зеркала, которыми были отделаны стены, создавали иллюзию многолюдности и необъятности.

В дальнем конце Тильяри раздвинул вторую двойную шпалеру и вгляделся в сумрак соседних покоев, тускло освещенных двумя курильницами, что испускали разноцветное сияние и красный, точно испаряющаяся кровь, дым. Курильницы были установлены на обращенных друг к другу треногах в противоположных углах. Между ними под балдахином из какого-то темного тлеющего материала с бахромой, заплетенной на манер женских кос, стоял диван цвета полночного пурпура, украшенный оборкой в виде серебряных птиц, сражающихся с золотыми змеями. На диване полулежал мужчина в скромной одежде, как будто дремал или просто устал и прилег отдохнуть. Лицо его, полускрытое в зыбких колышущихся тенях, казалось бледной маской таинственности, но Тильяри даже не пришло в голову, что это может быть кто-то еще, кроме как грозный тиран, которого он явился убить. Он понял, что это Маал-Двеб, кого ни один человек не видел во плоти, но чья сила была очевидна всем, – таинственный и всеведущий правитель Циккарфа, повелитель трех солнц со всеми их планетами и лунами.

Словно призрачные стражи, символы величия Маал-Двеба и воплощения его владычества ожили и надвинулись на Тильяри. Но мысль об Атле красной пеленой затмевала все. Он позабыл свои суеверные страхи, свой трепет перед колдовским чертогом. Ярость обездоленного влюбленного и свирепость искусного охотника пробудились в нем, направили его бесшумные шаги и укрепили его мощные мышцы. Кроме неподвижного тела на диване, в покоях никого не было. Тильяри приблизился к погруженному в забытье колдуну, пальцы сжались вокруг острого ножа, смазанного змеиным ядом.

Тиран лежал перед ним с закрытыми глазами; отпечаток таинственной усталости застыл на его устах и сомкнутых веках. Создавалось впечатление, что он скорее размышляет, чем спит, будто человек, блуждающий в лабиринте давнишних воспоминаний или предающийся грезам. Стены вокруг были задрапированы траурными занавесями с темным и непонятным узором. Курения образовывали клубящуюся дымку и наполняли комнату снотворной миррой, от которой все чувства Тильяри странно притупились.

Пригнувшись подле серебряных птиц с золотыми змеями, как тигр перед прыжком, он приготовился нанести удар. Затем, преодолевая легкое головокружение от дурманящего аромата, он распрямился, и рука его стремительным движением, подобным броску мощной, но гибкой гадюки, направила острие прямо в сердце колдуна.

С таким же успехом он мог бы попытаться поразить стену из какого-нибудь твердого камня. В воздухе, не доходя и немножко выше раскинувшегося на подушках волшебника, нож его наткнулся на незримую и непроницаемую преграду, и острие, отколовшись, звякнуло об пол у ног Тильяри. Ничего не понимая, сбитый с толку, он смотрел на существо, которое только что пытался убить. Маал-Двеб не пошелохнулся и не открыл глаз, но загадочное лицо его неуловимым образом приобрело легкий оттенок злорадства.

Тильяри нерешительно протянул руку, чтобы проверить только что пришедшую ему в голову любопытную мысль. Как он и подозревал, между курильницами вовсе не было ни дивана, ни балдахина – только сплошная, вертикальная, отполированная до зеркального блеска поверхность, в которой отражались ложе и спящий на нем человек. Тильяри пытался убить отражение. Но, к еще большему его изумлению, самого его в зеркале видно не было.

Он стремительно обернулся, полагая, что Маал-Двеб должен находиться где-то в комнате. Как только он оглянулся, занавеси со зловещим шелестом обнажили стены, будто их отдернула чья-то незримая рука. Покои внезапно залил яркий свет, стены словно раздвинулись, и у каждой возникли обнаженные шоколадно-коричневые великаны в угрожающих позах, чьи тела блестели, будто намазанные маслом. Глаза их сверкали, как у диких зверей, и каждый держал в руке огромный нож с отколотым острием.

Уверенный, что это какое-то грозное колдовство, Тильяри пригнулся и настороженно, точно угодившее в силок животное, стал ожидать нападения великанов. Но эти существа, точно так же пригнувшись, повторили все до единого его движения, и он понял, что они – всего лишь его собственные отражения, чудовищно увеличенные и многократно повторенные колдовскими зеркалами.

Он снова обернулся. Балдахин с бахромой, ложе цвета полуночного пурпура с узорчатой оборкой и лежавший на нем человек – все исчезло. Остались лишь курильницы, возвышающиеся перед зеркальной стеной, в которой, как и во всех остальных, отражался Тильяри.

Изумление и ужас парализовали дикарский мозг охотника. Он чувствовал, что Маал-Двеб, всевидящий и всемогущий чародей, играет с ним, как кот с мышью, и морочит ему голову своими колдовскими ухищрениями. Поистине неосмотрительной была попытка Тильяри использовать примитивную силу мышц и хитрость охотника против существа, столь нечеловечески искушенного в демонических уловках. Он не решался шевельнуться и едва отваживался дышать. Чудовищные отражения, казалось, внимательно наблюдали за ним, как великаны, стерегущие пленного лилипута. Свет, что лился будто из потайных ламп в зеркалах, горел все ярче и безжалостней, безмолвно и страшно пригвождая охотника к месту. Покои дворца, это царство иллюзий, продолжали расширяться; и далеко в полумраке Тильяри различил клубы дыма с человеческими лицами, что плавились и постоянно меняли очертания.

Колдовское свечение разгоралось все ярче и ярче; клубящиеся лица, словно сернистый дым преисподней, рассеивались и вновь сгущались за неподвижными гигантами в бесконечно уходящей вдаль перспективе. За этой тишиной как будто таился неслышный хохот, злобный и презрительный. Тильяри не смог бы сказать, как долго длилось его ожидание, ибо сияющий, леденящий ужас этого зала существовал вне пределов времени.

Затем в ярко освещенном пространстве раздался голос – невыразительный, размеренный и бесплотный. Он звучал чуть презрительно, немного утомленно и неуловимо жестоко. Понять, откуда он идет, было совершенно невозможно: Тильяри слышал его, как слышат биение собственного сердца, и все же голос доносился будто из каких-то невообразимых далей.

– Что ты ищешь, Тильяри? – спросил голос. – Ты рассчитывал безнаказанно проникнуть во дворец Маал-Двеба? Другие – о, их было немало, и все с такими же намерениями – уже являлись сюда до тебя. И все они дорого заплатили за свою опрометчивость.

– Я ищу девушку, Атле, – отвечал Тильяри. – Что ты с ней сделал?

Слова показались ему странно чужими, далекими, как будто их произносил кто-то другой.

– Атле прекрасна, – отозвался голос. – Маал-Двеб желает найти ее красоте достойное применение. Применение, которое не должно заботить ловца диких зверей. Ты неблагоразумен, Тильяри.

– Где Атле? – упорствовал тот.

– Она ушла за своей судьбой в лабиринт Маал-Двеба. Не так давно воин Мокейр, последовавший за ней в мой чертог, по моему предложению отправился искать ее в нескончаемых закоулках лабиринта. Ступай же, Тильяри, и тоже попытайся отыскать ее. В моем лабиринте множество загадок, и среди них, быть может, найдется и та, которую тебе суждено разгадать.

Охотник увидел, что в отделанной зеркалами стене открылась дверь. В глубине зеркал возникли двое железных слуг Маал-Двеба. Выше любого живущего человека, с головы до ног сияющие невыносимым блеском, словно полированные мечи, они ринулись к Тильяри. Правая рука у каждого заканчивалась великанской серповидной ладонью. Охотник опрометью кинулся в распахнутую дверь. Створки с лязгом сомкнулись за ним.

Короткая ночь планеты Циккарф еще не закончилась, но все луны уже скрылись. Тильяри увидел перед собой вход в легендарный лабиринт, подсвеченный пылающими сферическими плодами, что свисали, подобно фонарям, с прихотливо изогнутых ветвей. Ведомый их зловещим мертвенным сиянием, он вступил в лабиринт.

Поначалу охотнику показалось, что он очутился в маленьком мирке эльфийских фантазий и чудес. Там были извилистые тропки, окаймленные тонкими, причудливо искривленными деревьями и увитые насмешливо скалящимися орхидеями; тропки эти вели в удивительные тайные жилища гоблинов. Складывалось впечатление, что все эти хитросплетения были сооружены исключительно с целью заманить путника, заморочить его и зачаровать.

Однако очень скоро стало казаться, что настроение создателя лабиринта с каждым шагом постепенно портилось, становилось все мрачнее и злобнее. Корявые переплетающиеся стволы деревьев, окаймлявших дорожку, походили на изваяния Лаокоона, олицетворяющие борьбу и мучения, и освещали их великанские грибы, которые словно держали дьявольские свечи. Тропинка то спускалась, то взбегала вверх по опасно наклоненным выступам сквозь пещеры, образованные густой листвой, сверкавшей подобно медной чешуе дракона. На каждом повороте дорожка раздваивалась, ветвление становилось все сложнее, и Тильяри, который никогда не плутал в джунглях, был бы бессилен вернуться по закоулкам этого лабиринта обратно. Он шел вперед, поддерживаемый надеждой, что какая-нибудь счастливая случайность выведет его к Атле, и много раз выкрикивал он ее имя, но ответом ему было лишь далекое насмешливое эхо или заунывный вой какого-то невидимого зверя, безнадежно заблудившегося в лабиринте Маал-Двеба.

Вскоре охотник подошел к зловещим озерам, озаренным зыбкими, верткими ведьмиными огнями, что дрожали в темной глубине потаенных гротов меж древесных корней. Раздутые зеленоватые руки утопленников потянулись к нему сквозь переливчатую фосфоресцирующую пленку на поверхности, а один раз ему померещилось, что он видит уходящее на дно лицо Атле. Он нырнул в неглубокое озеро, но не нашел ничего, кроме зловонной слизи да какой-то мерзкой распухшей твари, которая медленно корчилась от его прикосновения.

Теперь он пробирался сквозь гроздья щупалец смертоносных гидр, которые то хаотично свивались в кольца, то вновь разворачивались. Темнота понемногу отступала, светившиеся в ночи цветы и плоды тускнели и бледнели, точно угасающие свечи на шабаше ведьм. Взошло первое из трех солнц; янтарно-желтые лучи его просачивались сквозь причудливый ужас бахромчатых ядовитых лоз.

Вдалеке, будто обрушившись на лабиринт с незримой вершины, зазвучал хор медных голосов, похожих на вещие колокольчики или гонги. Охотник не мог разобрать слов, но интонации походили на мрачное и торжественное объявление. В них звучала мистическая окончательность и предначертанная свыше обреченность. Затем голоса смолкли, и больше ни один звук не нарушал тишину, кроме шипения и шелеста колышущихся растений.

Тильяри шел дальше. Извилистый лабиринт становился все безумней и извращенней. Из земли выпячивались многоярусные выросты, похожие на непристойные скульптуры или архитектурные формы не то из камня, не то из металла. Другие напоминали чудовищные мясистые отростки, которые с плотоядным чавканьем вспухали, пожирали друг друга и совокуплялись в отвратительной зловонной жиже. Уродливые твари с омерзительными шанкроподобными цветками бесстыдно демонстрировали себя на инфернальных обелисках. Живые мхи-паразиты малинового цвета ползали по чудищам растительного происхождения, которые надувались и разбухали за колоннами проклятых павильонов.

Каждый шаг Тильяри теперь был словно бы неумолимо предопределен заранее. Охотник больше не волен был выбирать свой путь, ибо многие тропинки заросли кошмарными растениями, с которыми он не отваживался иметь дело, другие же преграждали ужасающие сплетения кактусов или водоемы, кишевшие пиявками с тунца размером. Взошли второе и третье солнца, озарив своими изумрудными и алыми лучами ужасы кошмарной паутины, неумолимо стягивающей свои сети вокруг Тильяри.

Он взбирался вверх по ступенькам, увитым шипящими ползучими цветами, и по уступам, заросшим хищными воинственными столетниками. Редко-редко удавалось ему видеть хитросплетения лабиринта где-нибудь внизу или уровни, к которым он шел. В каком-то тупике ему встретилась одна из обезьяноподобных тварей Маал-Двеба – угрюмое свирепое создание, чья шерсть лоснилась и блестела, как у мокрой выдры, будто оно только что окунулось в один из водоемов. Животное пробежало мимо Тильяри с хриплым рыком, шарахнувшись, как и другие, от его тела, умащенного дурно пахнущим снадобьем… Но нигде не видел он ни Атле, ни Мокейра, который вошел в лабиринт прежде него.

Охотник добрался до причудливой маленькой площадки из оникса, продолговатой и со всех сторон, кроме той, откуда он пришел, окруженной огромными цветами с бронзовыми стеблями и склоненными великанскими чашечками-колокольчиками, напоминавшими пасти зевающих химер, разверстые настолько, что видны были малиновые глотки. Протиснувшись сквозь узкий просвет в этой своеобразной изгороди, он ступил на площадку и остановился в нерешительности перед сомкнутым рядом цветов, ибо тропка здесь, похоже, заканчивалась.

Оникс под ногами у Тильяри был влажным и липким. Голова у него шла кругом от изумления, странности и чудовищного замысловатого ужаса всего того, что он успел увидеть, однако внутри вдруг забрезжило смутное ощущение опасности. Он развернулся к щели, сквозь которую пришел, хотел выбраться обратно на тропинку, но было поздно. Длинные и прочные, точно медная проволока, щупальца с поразительной быстротой отделились от основания каждого стебля и молниеносно обвились вокруг его щиколоток. Плененный, он беспомощно стоял в центре натянутого силка. Он забился, пытаясь вырваться, но стебли уже склонялись и тянулись к нему, пока их алые рты не оказались на уровне его колен, подобно кольцу низкопоклонствующих чудовищ.

Они придвигались все ближе, уже почти касаясь Тильяри. С мясистых губ их, поначалу медленными каплями, потом тонкими струйками начала сочиться прозрачная бесцветная жидкость, заливая ему ступни, лодыжки и голени. Охотник ощутил сперва неописуемое покалывание в ногах, затем мимолетное странное онемение, а потом в его плоть точно впились жала тысяч свирепых мошек разом. Сквозь плотное кольцо чудовищных цветочных чашечек он видел, как ноги его претерпевают жуткие и загадочные изменения. Их природная волосатость усилилась и стала похожа на темную мохнатую шерсть обезьяны, голени каким-то образом укоротились, ступни же, напротив, удлинились, а пальцы уродливо вытянулись, как у встреченных им зверей Маал-Двеба!

В невыразимом смятении Тильяри выхватил обломанный нож и принялся кромсать коварные цветы. С таким же успехом он мог бы попытаться отсечь покрытые панцирем головы дракона или рубить громадные железные колокола. Нож обломился у самой рукоятки. А растения, приподнявшись, склонили головы над талией Тильяри и принялись поливать своей прозрачной гибельной слюной его бедра.

Бессильно захлебываясь в этом неописуемом кошмаре, он услыхал испуганный женский вскрик. Поверх склонившихся над ним цветов он увидел, как непроницаемые стены лабиринта, точно по волшебству, расступились, и взгляду его предстала странная сцена. В пятидесяти футах от него, на том же уровне, что и ониксовая площадка, был установлен овальный не то помост, не то алтарь из лунно-белого камня, в центре которого застыла в изумленной позе его Атле, вышедшая из лабиринта по мосткам из порфира. Гигантская мраморная ящерица, стоящая на задних лапах, вертикально держала перед ней в когтях круглое зеркало из серебристого металла; голову чудовища за зеркалом не было видно. Атле, точно завороженная каким-то поразительным зрелищем, вглядывалась в поверхность диска. Тильяри виден был лишь ее заледеневший, с широко раскрытыми глазами, профиль, и само зеркало тоже было повернуто полубоком, а тело ящерицы, с расстояния казавшееся короче, изгибалось под острым углом и будто растворялось в пресмыкающемся лабиринте. Посередине, между ониксовой площадкой и помостом, возвышался ряд из шести тонких бронзовых колонн, разделенных широкими промежутками и увенчанных высеченными из камня головами демонических божков; через одного они взирали на охотника, остальные – на девушку.

Тильяри хотел было закричать, но в этот миг Атле шагнула к колдовскому зеркалу, как будто что-то в его глубинах неодолимо притягивало ее, и тусклый диск вдруг вспыхнул ярким огнем. Жалящие лучи, что вырвались из зеркала, обволакивая и пронзая ее, на миг ослепили охотника. Когда пелена, застилавшая его глаза, рассеялась, превратившись в пляшущие цветные пятна, он увидел, что Атле, неподвижная, как статуя, все так же вглядывается в зеркало испуганными глазами. Она не шевелилась; изумление застыло на ее лице, и Тильяри понял, что она выглядит в точности как те женщины, что спали зачарованным сном в горном чертоге Маал-Двеба. Как только в голове у него промелькнула эта мысль, он вновь услышал хор звенящих металлических голосов, которые словно бы исходили из демонических голов, венчавших колонны.

– Красавица Атле, – торжественно и зловеще возвестили голоса, – узрела себя в зеркале Вечности и стала неуязвима для неумолимого дыхания Времени.

Тильяри показалось, что его затягивает в какую-то ужасающую мрачную трясину. Разум его не в силах был постичь того, что случилось с Атле, и его собственная судьба представлялась ему столь же мрачной и жуткой загадкой, разгадка которой была недоступна простому охотнику.

Кровожадные цветы меж тем уже дотянулись до его плеч; ядовитая слюна струилась на его руки и грудь. Под действием их чудовищной алхимии превращение неумолимо продолжалось: длинная шерсть покрыла раздавшийся вширь торс, руки по-обезьяньи удлинились, ладони приобрели сходство со ступнями. Все тело Тильяри вниз от шеи было теперь совершенно неотличимо от тел обезьяноподобных созданий, бегавших в садах Маал-Двеба.

Охваченный унизительным ужасом, он ожидал завершения метаморфозы и потому не сразу заметил, что перед ним стоит человек в скромном одеянии с печатью утомления от надоевших ему чудес на лице. Позади на него, точно свита, застыли два железных робота с серпами вместо рук.

Каким-то безжизненным голосом человек произнес непонятное слово, долгим загадочным эхом задрожавшее в воздухе. Кольцо безжалостных цветов, сомкнувшееся вокруг Тильяри, разжалось, и они вновь распрямились, образовав плотную изгородь, а их гибкие щупальца освободили щиколотки жертвы. Едва осознавая, что свободен, охотник услышал хор медных голосов и смутно понял, что демонические головы, венчавшие колонны, снова заговорили:

– Охотник Тильяри омылся в нектаре цветов первозданной жизни и вниз от шеи во всем стал похож на зверей, на которых охотился.

Когда хор умолк, утомленный человек в скромном одеянии подошел ближе и произнес, обращаясь к нему:

– Я, Маал-Двеб, хотел поступить с тобой в точности так же, как поступил с Мокейром и многими другими до тебя. Тот зверь, которого ты встретил в лабиринте, и был Мокейр, чей новообретенный мех еще хранил влажность и блеск амброзии этих цветов; и многих его предшественников ты видел в моем саду. Однако я передумал. Ты, Тильяри, в отличие от других, останешься человеком, по крайней мере выше шеи, и будешь волен вновь войти в лабиринт и выбраться из него, если сможешь. Я не желаю более тебя видеть, и милосердие мое проистекает совсем из другого источника, нежели уважение к твоему племени. Ступай же, ибо в лабиринте еще множество закоулков, которые тебе предстоит преодолеть.

Чудовищный страх овладел Тильяри; его природная свирепость, его дикарские устремления – все покорилось усталой воле колдуна. Бросив на прощание полный удивления и боязливой тревоги взгляд на Атле, он покорно побрел прочь тяжелой походкой огромной обезьяны. Шерсть его влажно блеснула в свете трех солнц, и он затерялся в хитросплетениях лабиринта.

Маал-Двеб, сопровождаемый своими железными рабами, подошел к фигуре Атле, которая все так же изумленными глазами вглядывалась в зеркало.

– Монг Лут, – произнес он, обращаясь по имени к ближайшему из двух металлических прислужников, – ты знаешь, что по своей прихоти я решил увековечить эфемерную женскую красоту. Атле, как и ее предшественницы, которых я призвал в свой горный чертог и послал исследовать хитроумные секреты моего лабиринта, взглянула в зеркало, чье сияние превращает живую плоть в камень, что прекраснее мрамора и столь же вечен… Также, как тебе известно, по другой своей прихоти я превращал мужчин в зверей при помощи сока искусственных цветов, чтобы внешний их облик больше соответствовал их внутреннему миру. Разве не справедливо, Монг Лут, все то, что я сделал с ними? Разве я не Маал-Двеб, средоточие всех знаний и всех колдовских сил мира?

– Да, о повелитель, – эхом отозвался робот. – Ты Маал-Двеб, всеведущий и всемогущий, и все, что ты сделал с ними, справедливо.

– Однако, – продолжал Маал-Двеб, – повторение даже самых поразительных чудес со временем приедается. Пожалуй, я не стану больше проделывать такие вещи ни с женщинами, ни с мужчинами. Разве не правильно, Монг Лут, что я намерен впредь разнообразить свое колдовство? Разве я не Маал-Двеб, великий и изобретательный?

– Воистину, ты Маал-Двеб, – согласился робот, – и, несомненно, будет правильно менять твои заклятия.

Маал-Двеб, по своему обыкновению, выслушал ответы робота не без удовольствия. Он и не ожидал ничего иного, кроме бездумного повторения своих слов, от железных слуг, которые неизменно соглашались со всем, что бы он ни говорил, избавляя его тем самым от утомительных споров. Пожалуй, временами его слегка утомляли даже такие беседы, и тогда он предпочитал слугам молчаливое общество окаменевших женщин или бессловесных зверей, которые не могли больше называться мужчинами.