Подобно джинну, выпущенному из бутыли Соломона, облако, быстро набухая и разрастаясь, встало на краю планеты. Колоссальная ржавая колонна высилась над мертвой равниной, пронзая небо, темное, как соленая вода пустынных морей, усохших до размеров озер.

– Песчаная буря, черти бы ее взяли, – заметил Маспик.

– Она самая, – коротко отозвался Беллман. – Других бурь в этих краях не бывает. Этот адский смерч айхаи зовут зурт, и он движется в нашу сторону. Пора искать убежище. Мне случалось попадать под такой смерч, и я никому не советую вдыхать эту железистую пыль.

– Справа, на древнем речном берегу, есть пещера, – сказал Чиверс, третий из компании, окидывая пустыню беспокойным соколиным взором.

Трое землян, бывалых путешественников, презиравших услуги марсианских проводников, пять дней назад выступили от заставы Ахума в необитаемую местность, зовущуюся Чауром. Ходили слухи, что здесь, в руслах великих рек, пересохших много веков назад, бледное, похожее на платину золото Марса лежит кучами, как соль. Если Фортуна будет благосклонна, годам отчасти вынужденного изгнания на красной планете придет конец. Их отговаривали от путешествия, в Ахуме они успели наслушаться историй о том, почему из Чаура старатели не возвращаются. Впрочем, к опасности, какой бы страшной или диковинной она ни выглядела, им было не привыкать. Имея шансы в конце путешествия обзавестись золотишком без счета, они рискнули бы пересечь даже геенну.

Провиант и бочонки с водой перемещались на спинах странных млекопитающих, именуемых вортлюпами; вытянутыми шеями, конечностями и покрытыми роговой оболочкой телами эти животные походили на сказочный гибрид ламы и ящера. Несмотря на устрашающий вид, они обладали кротким нравом, хорошо приручались и были приспособлены к долгим пустынным переходам, так как месяцами могли обходиться без воды.

Последние два дня путешественники продвигались по руслу безымянной древней реки шириной в милю, извивавшемуся среди холмов, которые за тысячелетия эрозии превратились в кочки. До сих пор им не попадалось ничего, кроме истертых валунов, гальки и мелкого ржавого песка, а до недавнего времени даже небо оставалось безоблачным и безмолвным; и ничто не шевелилось на речном дне, камни которого не покрывал даже мертвый лишайник. Зловещий столб зурта, что набухал и раскручивался все ближе к ним, был первым признаком оживления, замеченным путешественниками в этой безжизненной местности.

Тыча в вортлюпов палками с железными наконечниками, которые только и могли придать резвости этим медлительным чудищам, земляне направились к пещере, о которой говорил Чиверс, – ходу оставалось примерно треть мили вверх по высокому и пологому речному берегу.

Зурт заслонил солнце прежде, чем путешественники достигли древнего склона, и дальше они передвигались в зловещих сумерках цвета засохшей крови. Вортлюпы, издавая недовольное неземное мычание, карабкались вверх по регулярным уступам ступенчатого берега – свидетельству медленного отступления древних вод. Когда путешественники подошли к пещере, песчаный столб, угрожающе вздымаясь и крутясь, достиг противоположного берега.

Пещера располагалась в тени низкого каменистого утеса с железными прожилками. Вход осыпался грудами оксида железа и темной базальтовой пыли, однако был достаточно велик, чтобы впустить землян с их вьючными животными. Тьма, тяжелая, словно сотканная из черной паутины, обступила их. Путешественники понятия не имели, велика ли пещера, пока Беллман не достал из тюка с пожитками электрический фонарик и не пронзил тьму его лучом.

Фонарик осветил только устье пещеры неопределенного размера – она уходила во мглу, постепенно расширяясь; гладкий пол будто истерли ушедшие воды.

С приходом зурта отверстие пещеры потемнело. Жуткий вой, точно стоны растерянных демонов, наполнил уши путешественников, а атомы песчинок обрушились на них, жаля руки и лица, словно металл, измельченный в порошок.

– Буря продлится по меньшей мере с полчаса, – сказал Беллман. – Зайдем подальше? Вряд ли мы обнаружим там что-то ценное или интересное, но хотя бы убьем время. А можем найти фиолетовые рубины или янтарно-желтые сапфиры, которые в этих пустынных пещерах порой водятся. Поэтому доставайте фонарики и светите на пол и на стены.

Товарищи Беллмана нашли его предложение стоящим. Вортлюпы, в своих чешуйчатых кольчугах нечувствительные к песку, остались у входа, а Чиверс, Беллман и Маспик, лучами фонариков вспарывая густую тьму, тысячелетиями не знавшую света, углубились в расширяющийся зев пещеры.

Здесь было голо и пусто – мертвенная пустота давно заброшенных катакомб. Ни искры, ни малейшего мерцания фонариков не отражалось от ржавых стен и пола. Дорога шла вниз с легким уклоном, а следы воды на стенах располагались на высоте шести-семи футов. Не было никаких сомнений, что тысячелетия назад здесь было ответвление реки. Очищенный от мусора канал походил на циклопический акведук, который мог привести на какой-нибудь субмарсианский Эреб.

Никто из путешественников не отличался богатым воображением или склонностью тревожиться по пустякам. Однако впечатления у всех складывались странные. Снова и снова за завесой таинственной тишины им чудился слабый шепот, как будто внизу, в другом полушарии, вздыхали моря, ушедшие в марсианскую твердь. В воздухе веяло сомнительной сыростью, а лица обдувал почти неощутимый сквозняк. Самым странным в этом букете ароматов был намек на безымянный запах звериного логова, смешанный с особенным духом марсианских жилищ.

– Как думаете, тут кто-то живет? – спросил Маспик, подозрительно принюхиваясь.

– Едва ли, – в свойственной ему резковатой манере бросил Беллман. – Даже дикие вортлюпы избегают Чаура.

– Однако в воздухе явно присутствует сырость, – настаивал Маспик. – А значит, тут есть вода; а там, где вода, там жизнь – и, возможно, в опасной форме.

– У нас револьверы, – сказал Беллман. – Впрочем, сомневаюсь, что они пригодятся, – если только не встретим коллег-золотоискателей с Земли, – цинично добавил он.

– Слушайте, – полушепотом промолвил Чиверс. – Вы что-нибудь слышите, друзья?

Все трое остановились. Откуда-то из мрака впереди раздавался протяжный двусмысленный шум, смущавший слух несочетаемыми составляющими. Резкий шорох и дребезжание, как будто металл волочили по камню, и нечто, напоминающее причмокивание мириад огромных влажных ртов. Затем звук отступил и затих далеко внизу.

– Странно, – неохотно признал Беллман.

– Что это было? – спросил Чиверс. – Одна из чудовищных сороконожек длиной в милю, о которых рассказывают марсиане?

– Нечего слушать местные байки, – упрекнул его Беллман. – Ни один землянин не видел ничего подобного. Многие пещеры глубокого залегания на Марсе тщательно исследованы, и те, что расположены в пустынных регионах вроде Чаура, никогда не знали жизни. Понятия не имею, что может издавать подобный шум, однако в интересах науки я бы сходил и посмотрел.

– Становится жутковато, – сказал Маспик. – Но если вы идете, я с вами.

Оставив споры и обсуждения, все трое двинулись вглубь пещеры. Ровным шагом они шли уже пятнадцать минут и успели отойти от входа по меньшей мере на полмили. Спуск становился круче, как будто они двигались вдоль русла некогда бурного потока. Кроме того, изменилась форма стен: на высоте по обеим сторонам возникли каменные выступы и ниши с колоннами, куда не всегда проникал свет фонариков.

Воздух, теперь отчетливо влажный, потяжелел. Чувствовалось дыхание застойных древних вод, а звериная вонь и запах марсианских жилищ пятнали мрак липким смрадом.

Впереди шел Беллман. Внезапно его фонарик высветил край пропасти – канал круто обрывался, а стены и ниши по обеим сторонам терялись вдали. Подойдя к обрыву, Беллман опустил луч в пропасть, и тот выхватил из тьмы вертикальный утес, уходивший в бездну. Дальнего конца пропасти луч тоже не достигал – ширина ее могла составлять много лиг.

– Вот мы и добрались до края света, – заметил Чиверс.

Оглядевшись, он подобрал кусок породы размером с мелкий булыжник и, размахнувшись, швырнул в пропасть. Земляне прислушались; прошло несколько минут, но из черной бездны не донеслось ни звука.

Беллман осмотрел обломанные скальные выступы по краям пропасти. Справа он обнаружил спуск, ее огибающий. Начало спуска было немногим выше русла, и к нему вело некое подобие каменных ступеней. Спуск был в два ярда шириной, а пологий наклон и замечательная ровность рождали мысль о рукотворной древней дороге. Над спуском нависала стена, словно перерубленная пополам высокая аркада.

– А вот и наша дорога в Гадес, – сказал Беллман. – Смотрите, спуск довольно пологий.

– Facilis decensus Avernus[1], – согласился Маспик. – Вот только чего ради нам туда? Лично я сыт по горло этой тьмой. И даже если мы что-нибудь найдем, наверняка это будет что-то бесполезное или неприятное.

Беллман задумался:

– Может быть, ты и прав. Однако мне охота немного спуститься – прикинуть глубину пропасти. Если вы с Чиверсом боитесь, можете подождать меня здесь.

Какой бы страх ни рождала в них мысль о предстоящем спуске, признаваться в нем Чиверс и Маспик не желали. Поэтому они последовали за Беллманом по карнизу над пропастью, прижимаясь к стене. Беллман беспечно шел по самому краю, то и дело тыча лучом фонарика в необъятность тьмы, которая тут же поглощала слабый свет.

Чем дальше, тем больше ширина дороги, пологий наклон и полукруглая арка наводили на мысль о ее искусственном происхождении. Но кто мог вырубить эту дорогу и кто ею пользовался? В какие забытые века и для каких таинственных целей ее задумали? Воображение землян пасовало перед глубокими пропастями марсианской древности, оставлявшими без ответов эти мрачные вопросы.

Беллман считал, что дорога незаметно заворачивает, следуя за стеной. Не было никаких сомнений, что со временем они обогнут пропасть целиком. Вероятно, эта громадная спираль опускалась все ниже и ниже, до самых марсианских недр.

Он и его товарищи так оробели, что переговаривались все реже. И ужасно испугались, услышав из глубины знакомый странный протяжный звук – или сочетание звуков. Теперь звук рождал новые образы: шелест напоминал скрежет напильника; мягкое методичное шлепанье отдаленно походило на шум, издаваемый какой-то чудовищной тварью, которая вытаскивает ноги из трясины.

Необъяснимость звука ужасала. Отчасти ужас крылся в его удаленности и, стало быть, мощи, что лишний раз подчеркивало глубину пропасти. Услышанный в этой планетарной бездне под мертвой пустыней, звук поражал – ошеломлял. Даже Беллман начал поддаваться бесформенному страху, который, словно излучение, поднимался из тьмы.

Звук постепенно затихал и в конце концов исчез вовсе, отчего-то наводя на мысль, что его источник спустился по перпендикулярной стене в нижние области бездны.

– Может быть, вернемся? – спросил Чиверс.

– Почему бы и нет, – тут же согласился Беллман. – Чтобы все здесь обследовать, потребуется вечность.

И они отправились в обратный путь вдоль уступа. Все трое, ощущая скрытую угрозу на сверхтактильном уровне, держались настороже. И хотя пропасть в очередной раз погрузилась в молчание, они знали, что не одни. Никто не ведал, откуда ждать нападения, но все трое ощущали тревогу, почти панику. Никто не делился с товарищами своими страхами, и равно никто не горел желанием обсудить жуткую загадку, на которую они наткнулись.

Теперь впереди шел Маспик. Они успели преодолеть по меньшей мере половину пути до старого канала, и тут луч фонаря, плясавший в двадцати футах перед ними, уперся в белесые фигуры, по три в ряд, которые преграждали им путь. Свет фонариков Беллмана и Чиверса, подоспевших сзади, высветил омерзительные подробности их анатомии, но о численности толпы приходилось только догадываться.

Существа, стоявшие неподвижно и в совершенном молчании, словно поджидая землян, были сродни айхаям. Вероятно, они представляли собой девиантную разновидность этих марсианских аборигенов, а их белесые тела свидетельствовали о веках, проведенных под поверхностью Марса. Ниже взрослого айхая – футов пять ростом, – вывернутые ноздри, лопоухость, бочкообразная грудь и длинные марсианские конечности, – но все троглодиты были безглазыми: на месте глаз у одних были узкие рудиментарные щели, у других глубокие пустые орбиты, наводившие на мысль об удалении глазных яблок.

– Боже, что за жуткое сборище! – воскликнул Маспик. – Откуда они взялись и чего от нас хотят?

– Понятия не имею, – ответил Беллман. – Однако ситуация щекотливая, если, конечно, они не настроены дружелюбно. Думаю, когда мы вошли в пещеру, они прятались на верхних уступах.

Храбро выступив вперед, он обратился к существам на гортанном айхайском наречии, звуки которого давались землянам с большим трудом. Существа беспокойно зашевелились, издавая пронзительный писк, мало похожий на марсианский язык. Очевидно, Беллмана они не понимали, а поскольку были слепы, язык жестов для них тоже не годился.

Беллман вытащил револьвер, предлагая остальным последовать его примеру.

– Видимо, придется прорываться, – сказал он. – И если они не намерены дать нам дорогу… – Фразу эту завершил щелчок взведенного курка.

Казалось, белые слепые твари только и ждали этого металлического щелчка – толпа немедленно пришла в движение и ринулась на землян. Это напоминало наступление автоматов – неудержимый натиск механизмов, методичный и согласный, направляемый некоей скрытой силой.

Беллман нажал на спусковой крючок раз, два, три, стреляя в упор. Промахнуться было невозможно, но пули были как камешки, брошенные в ревущий поток. Безглазые твари не дрогнули, хотя на телах у двоих выступила желтовато-алая марсианская кровь. Самый ближний, невредимый и двигавшийся с дьявольской уверенностью, длинными четырехсуставчатыми пальцами вцепился Беллману в руку и выхватил револьвер, не успел тот снова спустить курок. Как ни странно, тварь не сделала попытки лишить его и фонарика, сжатого в левой руке; и Беллман успел увидеть стальной блеск кольта, отправленного в космическую тьму рукой марсианина. Затем белые, как плесень, тела, сгрудившиеся в узком проходе, окружили его, мешая сопротивляться. Чиверс и Маспик после нескольких выстрелов также были разлучены с револьверами, однако по странной прихоти нападавших им было позволено сохранить фонарики.

Толпа замедлилась лишь на краткое время; двух своих товарищей, подстреленных Чиверсом и Маспиком, марсиане, недолго думая, сбросили в пропасть. Передние ряды, ловко расступившись, окружили землян и заставили повернуть назад. Затем их, плотно сжатых в тисках движущихся тел, понесло дальше. Скованные страхом уронить фонарики, земляне были бессильны против кошмарного потока. Не разбирая дороги, они устремились все глубже в бездну, видя только освещенные спины и конечности тварей перед собой и влившись в слепую таинственную армию.

Казалось, позади бегут десятки марсиан, неумолимо гнавших их вперед. Спустя некоторое время от невыносимости такого положения разум стал отказывать. Путешественникам чудилось, что они и сами передвигаются не человеческим шагом, а неостановимой механической походкой липких тварей, что давили на них со всех сторон. Мысль, воля, даже страх были парализованы неземным ритмом, который выстукивали попирающие бездну твари. Захваченные этим ритмом и ощущением полной нереальности происходящего, земляне переговаривались редко, односложно, да и сами слова утратили смысл, будто произносились автоматами. Слепцы же двигались в совершенном молчании – ни звука, кроме непрекращающегося, неустанного топота по камням.

Бежали часы, черные, как уголь, не принадлежавшие ни ночи, ни дню. Петляя, дорога медленно закручивалась внутрь, точно сворачиваясь кольцом внутри слепой космической Вавилонской башни. Землянам чудилось, будто они уже несколько раз обогнули пропасть по ужасной спирали, однако пройденное расстояние, как и размеры непостижимой бездны, по-прежнему оставались загадкой.

За исключением света фонариков, ночь оставалась непроницаемой и неизменной. Она была старше солнца, она вызревала здесь тысячелетиями. Ночь нависала над ними чудовищным бременем; ночь устрашающе зияла у них под ногами. Это от нее поднимался смрад застоявшихся вод. И по-прежнему вокруг не раздавалось ни звука, кроме тихого и размеренного топота марширующих ног, что спускались в бездонный Аваддон.

Неведомо где – им казалось, что во тьме миновали века, – сошествие в бездну прекратилось. Беллман, Чиверс и Маспик почувствовали, что давление толпы ослабело и они уже стоят на месте, хотя в головах продолжается нечеловеческий отсчет ужасного спуска.

Рассудок – и ужас – медленно возвращались. Беллман поднял фонарик, и луч осветил толпу марсиан, которые в основном разбрелись по громадной пещере, куда привела их дорога, огибающая пропасть. Другие остались подле землян, словно охраняли их. И чутко вздрогнули, словно каким-то неведомым чувством уловили движение Беллмана.

Справа пол резко обрывался; шагнув к краю, Беллман увидел, что пещера представляет собой открытую полость в отвесной стене, а далеко-далеко внизу, во тьме, блуждает фосфоресцирующее мерцание, будто ночесветки кружатся в субмарсианском море. В лицо подул зловонный ветер; от затопленного подножия скалы до Беллмана донеслись странные вздохи – то были воды, что тысячелетиями убывали на высыхающей планете.

У Беллмана закружилась голова, и он отвернулся. Его компаньоны разглядывали пещеру. Она была, похоже, искусственного происхождения: мечущиеся лучи фонариков высвечивали громадные колонны, украшенные резными барельефами. Ответить на вопрос, кто и когда их вырезал, было не проще, чем на вопрос, кто проложил дорогу в скале. Взгляд выхватывал непристойные подробности, словно пришедшие из видений безумца; и в этот краткий миг они били в глаза нечеловеческой злобой и бездонной пагубой.

Пещера поражала размерами, уходя вглубь скалы и разветвляясь многочисленными коридорами, которые наверняка продолжали расползаться и дальше. Лучи фонариков наполовину разгоняли колеблющиеся тени в нишах, освещали выступы дальних стен, что вздымались и нависали в непроглядном мраке; скользили по белесым тварям, что бродили туда-сюда, подобные чудовищным сгусткам плесени; на миг оживляли бледные, похожие на полипы, зловонные растения, что цеплялись за скрытые во мраке уступы.

Пещера давила, угнетала чувства, сокрушала разум. Сам камень вокруг был воплощением тьмы, а свет и зрение – эфемерными, незваными гостями в царстве слепоты. Отчего-то на землян навалилась уверенность в том, что побег невозможен. Странная летаргия овладела ими. Они даже не обсуждали свою участь, просто застыли, безмолвно и вяло.

Из зловонного мрака возникли несколько марсиан; со свойственным им принужденным автоматизмом они окружили землян и потащили в пещеру.

Шаг за шагом странная лепрозная процессия влекла их за собой. Непристойные колонны множились, пещера ветвилась бесконечными коридорами, являвшими мерзости, что дремали в надире ночи. Поначалу незаметно, но по мере продвижения вперед все сильнее ощущалась коварная сонливость, какую вызывают ядовитые испарения. Земляне сопротивлялись, ибо в этой сонливости таилась некая злобная воля. Она давила все сильнее, пока они не оказались в самой сердцевине ужаса.

Пол между массивными и, вероятно, бесконечно вздымающимися во тьму колоннами поднимался семью косыми пирамидальными ярусами. Сверху на алтаре восседала статуя из бледного металла – тварь не больше зайца, но омерзительная вне всякой меры.

Марсиане столпились вокруг землян. Один потянул Беллмана за локоть, принуждая взобраться на алтарь. Медленными шагами лунатика Беллман взошел по пологим ступеням, а Чиверс и Маспик последовали за ним.

Ни малейшего подобия этой статуи им не доводилось видеть на красной планете – и вообще нигде. Изваяние из бледного золота представляло собой горбатого монстра, покрытого гладким панцирем, из-под которого, на манер черепахи, торчали голова и конечности. Голова была омерзительно плоской, треугольной – и безглазой. Из опущенных углов жестокой пасти торчали два длинных, загнутых вверх хоботка, полые и чашеобразные на концах. Многочисленные короткие ножки выступали из-под панциря через равные промежутки, странный раздвоенный хвост был скручен под брюхом, а круглые маленькие ступни напоминали перевернутые кубки.

Нечистый звероподобный идол, порождение некоего атавистического безумия, дремал на алтаре, смущая разум, внушая ужас, – эманация изначальных миров до сотворения света, когда живое лениво высматривало добычу, копошась в непроглядной жиже.

В тусклом мраке земляне заметили, что алтарь кишит слепыми марсианами, которые мимо них проталкивались к статуе. Словно подчиняясь какому-то прихотливому ритуалу, они гладили идола тощими пальцами, обводя его отвратительные очертания. На грубых лицах читался наркотический экстаз. Не в силах сопротивляться, точно сновидцы в путах отвратительного сна, Беллман, Чиверс и Маспик последовали их примеру.

На ощупь истукан был холодным и липким, как будто еще недавно лежал в луже слизи. Впрочем, статуя была словно живая: она пульсировала и набухала под кончиками пальцев. Темная вибрация исходила от идола непрерывными тяжелыми волнами: опиумная сила туманила взор землян, вливая в кровь зловещую дрему.

Сквозь тьму, поглотившую их чувства, земляне смутно ощущали, что толпа напирает, тесня их с вершины алтаря. Вскоре часть толпы отпрянула от идола, будто насытившись, и увлекла землян за собой. Все еще сжимая ослабевшими пальцами фонарики, те разглядели, что пещера кишмя кишит белесыми тварями, собравшимися на этот нечестивый обряд. Сквозь расплывающуюся черную муть перед глазами земляне наблюдали, как аборигены ожившим лепрозным фризом мечутся по пирамиде вверх и вниз.

Чиверс и Маспик сдались первыми и соскользнули на пол в совершенном ступоре. Беллман, самый стойкий из троих, продолжал дрейфовать в мире беспросветных снов. Ощущения были непривычными до крайности. Повсюду чувствовалось присутствие сумеречной осязаемой Силы, для описания которой он не мог подыскать визуального образа, – Силы, источавшей миазмы сна. Непостижимым образом в этих снах Беллман, постепенно и неуловимо отринув последние крохи своего человеческого «я», отождествлял себя с безглазыми тварями; жил и двигался, как они, в глубоких пещерах, на дорогах вечной ночи. И в то же время он ощущал себя чем-то иным – безымянной сущностью, что повелевала слепцами и принимала их поклонение, – сущностью, обитавшей в древних гнилостных водах, в самой преисподней, и время от времени выползавшей наружу, дабы утолить голод. В этом двойственном бытии он вслепую набивал утробу – и сам был поглощаем омерзительным чудищем. Третьим элементом, с которым Беллман себя отождествлял, был истукан, но лишь тактильно, не зрительно, ибо вокруг не было света – не было даже воспоминания о свете.

Вероятно, от этих расплывчатых кошмаров Беллман плавно перешел ко сну без сновидений. Его пробуждение, безрадостное и вялое, поначалу походило на продолжение грез. Открыв сонные веки, на полу он увидел луч света от упавшего фонарика. Свет падал на то, что его одурманенное сознание отказывалось узнавать. Однако зрелище встревожило его, и зарождающийся ужас пробудил жизненные силы.

Постепенно до Беллмана дошло, что перед ним лежит наполовину обглоданный труп безглазого троглодита. Некоторые части тела отсутствовали, остальные были объедены до причудливо сочлененных костей.

Пошатываясь, Беллман встал и огляделся – в глазах, подобно паутине, расплывалась черная муть. Чиверс и Маспик пребывали в тяжелом ступоре; на полу пещеры и вокруг семиярусного алтаря распростерлись приверженцы снотворного истукана.

Когда прочие чувства начали пробуждаться от летаргии, Беллману показалось, что он слышит знакомый звук: резкий скрежет и мерное причмокивание. Звук удалялся среди массивных колонн, между спящими телами. Воздух смердел вонью гнилой воды, а на камнях тут и там отпечатались мокрые круги, какие могли бы оставить края перевернутых кубков. Чередой следов они вели от полуобглоданного марсианина в тень внешней пещеры над бездной; оттуда и раздавался странный шум, теперь почти неразличимый.

Безумный ужас поднялся в сознании и схватился с сонными чарами. Беллман склонился над Чиверсом и Маспиком и грубо их тряс, пока они не открыли глаза, недовольно бормоча.

– Вставайте, черт вас подери, – уговаривал он товарищей. – Если хотим выбраться из этой адовой дыры, сейчас самое время.

С помощью обильных грозных проклятий и немалых мышечных усилий ему удалось их растолкать. Шатаясь, как пьяные, они последовали за Беллманом, обходя распростертых марсиан, прочь от пирамиды, на вершине которой истукан из белого золота в зловещей дреме возвышался над своими почитателями.

Оцепенение и тяжесть сковывали Беллмана, но действие чар понемногу слабело. Он ощущал подъем и громадное желание оказаться как можно дальше от пропасти и того, что в ней обитало. Другие двое, сильнее одурманенные сонными чарами, подчинились ему слепо, как животные.

Беллман не сомневался, что сумеет найти обратную дорогу к краю бездны. Вероятно, тем же путем прошел и тот, кто оставил на камне мокрые и зловонные кольцеобразные отпечатки. Немалое время проблуждав среди колонн с отвратительной резьбой, они наконец достигли отвесного края – портика черного Тартара, откуда открывался вид в его бездну. Далеко внизу, в гнилых водах, флуоресцентное свечение расходилось кругами, словно потревоженное падением грузного тела. На самом краю пропасти, на скале, тоже виднелись мокрые кольца.

Земляне отвернулись; Беллман, содрогаясь от воспоминаний о своих диких снах и ужасном пробуждении, заметил в углу пещеры начало тропы, огибавшей пропасть, – тропы, что выведет их к утраченному солнцу.

Беллман велел товарищам выключить фонарики, чтобы поберечь батарейки. Неизвестно, сколько заряда еще осталось, а свет был насущной необходимостью. Его фонарик будет гореть, освещая путь всем троим, пока не погаснет.

Из пещеры беспробудного сна, где марсиане валялись вокруг своего снотворного истукана, не доносилось ни звука, ни шороха, но от ужаса, подобного которому бывалый путешественник Беллман, медливший на пороге, не испытывал ни разу в жизни, его затошнило, а голова пошла кругом.

Из пропасти тоже не доносилось ни звука, и больше не расходились фосфоресцирующие круги на воде. И все же непостижимым образом тишина мешала сосредоточиться, замедляла шаг. Она поднималась, точно липкая слизь из глубокой ямы, в которой Беллман тонул. С трудом волоча ноги, он начал подниматься, подталкивая, пиная и проклиная товарищей, которые двигались, как сонные мухи.

То был подъем через лимб, восхождение из надира сквозь осязаемую и вязкую тьму. Все выше и выше ползли они по монотонному, незаметно изгибающемуся склону, где терялось всякое понятие о расстоянии, а время измерялось только повторением бесконечных шагов. Ночь уступала слабому лучику света перед ним, ночь смыкалась позади, подобно всепоглощающему океану, терпеливому и неумолимому, выжидающему своего часа, когда свет неминуемо погаснет.

Время от времени заглядывая за край пропасти, Беллман видел, как постепенно угасает флуоресценция в глубине. Фантастические картины вставали перед его мысленным взором – словно адский огонь догорал в остывающей преисподней, словно туманности тонули в пустотах вселенной. Голова шла кругом, как у всякого, кто сверху вниз заглянул в бесконечность… Вскоре тьма стала непроницаемой, и Беллман понял, какое большое расстояние они преодолели.

Робкие позывы голода, жажды, усталости подавлял страх, что гнал его вперед. Оцепенение, сковывавшее Чиверса и Маспика, понемногу рассеялось, и они тоже ощутили прилив ужаса, бездонного, как ночь. Теперь они шли сами – бить, пинать и уговаривать их больше не требовалось.

Древняя, злобная, вгоняющая в ступор ночь нависала над ними. Она походила на густой и вонючий мех летучей мыши – осязаемая, она забивала легкие, притупляла чувства. Тишина стояла такая, будто уснули все почившие миры… Казалось, прошли годы, прежде чем из этой тишины возник и настиг беглецов знакомый двойной звук: что-то ползло по камням далеко внизу, в бездне; неведомая тварь с чавканьем вытаскивала ноги из трясины. Необъяснимый, возбуждающий в мозгу безумные идеи, этот звук привел землян в исступление.

– Господи, что это? – выдохнул Беллман.

Он вспомнил слепые, омерзительные, осязаемые видения первобытной ночи, которым не место в человеческих воспоминаниях. Его сны и кошмарное пробуждение в пещере – белый истукан – полуобглоданный троглодит внизу на утесе – мокрые пятна, ведущие к обрыву, – все вернулось, навалилось на полпути между субмарсианским морем и поверхностью Марса, как приступ тяжелого безумия.

Ответом на его вопрос был звук. И он как будто стал громче – поднимался из глубины по стене. Чиверс и Маспик, включив фонарики, вприпрыжку понеслись вперед; Беллман, утратив последние остатки самообладания, последовал их примеру.

Они бежали наперегонки с неведомым ужасом. Сквозь тяжелое биение сердец и мерный топот собственных ног они продолжали слышать зловещий необъяснимый звук. Им казалось, они оставили позади много лиг тьмы, но звук приближался, поднимаясь все выше, будто источник его взбирался по отвесной скале.

Теперь звук раздавался ужасающе близко – и немного впереди. Затем внезапно смолк. Мечущиеся лучи фонариков Чиверса и Маспика, бежавших голова к голове, выхватили из тьмы затаившуюся тварь, что перегородила все два ярда карниза.

Какими бы закоренелыми авантюристами они ни были, земляне заорали бы в голос или бросились вниз с обрыва, если бы вид этой твари не вызывал своего рода каталепсию. Ибо бледный истукан с алтаря, раздувшийся до гигантских размеров и отвратительно живой, восстал из бездны и теперь сидел перед ними!

Вне всяких сомнений, эта тварь и послужила моделью для отвратительного золотого идола. Огромный горбатый панцирь, отдаленно напоминающий доспехи глиптодонта, сиял мокрым белым золотом. Голова без глаз, настороженная, но сонная, вытягивалась вперед на непристойно изогнутой шее. Около дюжины коротких ножек со ступнями в виде перевернутых кубков косо торчали из-под нависающего панциря. Два хоботка в ярд длиной, с чашеобразными концами, зашевелились по углам жестокой пасти и медленно развернулись к землянам.

Эта тварь была древней, как умирающая планета; неизвестная форма первобытной жизни, испокон веков обитавшая в субмарсианских водах. Землян охватило пагубное оцепенение, подобное тому, которое они испытали перед золотым истуканом. Они стояли, освещая фонариками этот тошный ужас, и были не в силах ни пошевелиться, ни вскрикнуть, когда тварь встала на дыбы, обнажив ребристое брюхо и странный раздвоенный хвост, который скользил и металлически шуршал по камням. Взгляду явились ее многочисленные ступни – они были полыми и походили на кубки, из которых сочилась зловонная жижа. Несомненно, они служили присосками, позволявшими твари передвигаться по вертикальной стене.

Непостижимо юркая и уверенная в каждом движении, тварь, опираясь на хвост, короткими шажками на задних лапах двинулась на беззащитных землян. Хоботки изогнулись и с безошибочной точностью опустились на глаза Чиверса, который так и стоял, задрав голову. Хоботки замерли поверх его глазниц лишь на миг. Затем раздался мучительный вопль, и хоботки взмыли гибко и решительно, словно атакующая кобра.

Чиверс медленно раскачивался, кивая и извиваясь от приглушенной наркотиком боли. Маспик, стоявший рядом, вяло, как во сне, разглядывал его глазные орбиты, откуда исчезли глаза. Это было последнее, что он видел в жизни. Тварь отвернулась от Чиверса, и ужасные кубки, истекая кровью и зловонием, опустились на глазницы Маспика.

Беллману, стоявшему позади, казалось, что этот кошмар происходит во сне и он не в состоянии ни вмешаться, ни убежать. Он наблюдал за движением хоботков, слышал единственный вопль, который вырвался у Чиверса, затем крик Маспика. А потом, прямо через головы его товарищей, которые все еще сжимали ставшие бесполезными фонарики, хоботки метнулись к нему…

С залитыми кровью лицами, с сонной, но бдительной и неумолимой безглазой тенью, что следовала за ними по пятам, подгоняла, удерживала, когда они шатались на краю пропасти, трое землян начали свое второе сошествие по дороге, что спускалась в поглощенный тьмой Аверн.