– Спасибо, старлей! И вам спасибо, – дежурный кивнул в мою сторону. Сначала он был возмущен тем фактом, что под видом задержанного в камеру закрыли наполовину свидетеля, наполовину подозреваемого, но отсутствие у меня при себе документов заставило его смириться. – Я сейчас вызову запасную бригаду охранников, а этих по домам отправлю. – Дежурный майор раскланялся, приложив руку к груди, и вышел. Охранники, как были в наручниках, так в них и вышли за ним следом. Мы с Димой остались одни.

Я давно уже заметил в углу, под самым потолком, камеру видеонаблюдения. Пальцем демонстративно показал на нее Колонтаеву.

– За тобой подсматривают? Не доверяют? – спросил я.

– Не в том дело. У нас был случай, когда одного офицера обвинили в получении взятки. Он клялся всеми святыми, что его оговаривают. С тех пор в каждом кабинете видеокамеры и поставили.

– А с тем офицером, которого обвиняли, что?

– Так и повисло дело. Ничего доказать не смогли.

– Понятно, – сказал я. – Но разве трудно дать взятку в другом месте, обязательно в кабинете? На каждом столбе на улице камеру не установишь.

– Но договариваться-то где-то надо… Хотя, договориться всегда можно тоже на стороне. Не все же допросы в кабинетах проходят. Но в этом случае ССБ[19] хоть как-то свое существование оправдывает… Ладно, давай приступим к делу. Надеюсь, ты меня «ломать», как полицейских и наших охранников, не будешь? – спросил он с усмешкой.

– Постараюсь… По крайней мере, попробую постараться, если ты нормально себя вести будешь и не надумаешь надо мной издеваться.

Дима кивнул многообещающе, сел в свое офисное кресло и вытащил из верхнего ящика стола стопку листов-бланков протоколов допроса, начал заполнять «шапку» в верхнем. Что знал, он сразу записывал, что не знал, спрашивал. Заполнял «шапку» с моих слов, без проверки по документам, которых у меня при себе не было.

Начало было положено.

– А теперь о главных событиях… – потребовал старший лейтенант.

Я хотел было начать с момента, когда пошел за дочерью в детский сад, но Дима жестом остановил меня.

– Давай-ка, пожалуй, начнем с Дагестана. С расстрела Рустама Саидовича Багомедова. Расскажи, чтобы твое состояние после заседания военного трибунала стало понятнее, – объяснил он дополнительно.

– А что мое состояние… Радости, честно говоря, было больше, чем расстройства. Мне же грозили разжалованием в рядовые и увольнением из армии. А тут такой мягкий приговор. Конечно, эйфория была.

– А что за история с Севастьяновым?

– Это уже позже было, когда меня стал расспрашивать новый командир разведроты Сергеев. Тогда я всерьез и задумался. Сергееву не верилось, что я мог отдать такой приказ – расстрелять всех. А Севастьянов именно на этом слове и настаивал не только на допросе у следователя, но и на самом заседании трибунала. Тогда еще Сергеева не назначили на должность, и Севастьянов на нее претендовал.

Я обратил вынимание, что Дима не все записывает в специально для этого разлинованный бланк протокола, а только что-то выборочно. Значит, необходимо будет перед тем, как подписать протокол, сначала внимательно его прочитать, как и советовал мне Сергеев. Кроме того, Колонтаев включил на мобильнике диктофон, записывая на него наш разговор. Но зачем старшему лейтенанту ФСБ потребовались подробности заседания военного трибунала? Нет ли у него желания снова поднять эту тему, чего бы мне не хотелось. Во-первых, потому что для меня возврат к событиям в Дагестане будет новым переживанием событий, которые уже начали слегка забываться, а во-вторых, военный трибунал и без того ограничился минимальным наказанием по моей статье Уголовного кодекса. А если я буду настаивать на своей полной невиновности, трибунал этот факт будет рассматривать уже как лишнее телодвижение, и он может пересмотреть мое дело в сторону утяжеления наказания. И при этом намерения у Колонтаева могут быть как самые лучшие, так и злобно-ревнивые, а я не сумею распознать вовремя – какие они в действительности.

Так мои мысли вернулись к Тамаре. Но, слава богу, Колонтаев не заострял вопрос на моих отношениях с ней и ничего про нее не спрашивал. Видимо, считал некорректным или был настолько в себе уверен, что ни в чем не сомневался. Я же, в свою очередь, старался этой темы избегать и никоим образом сам ее не касался.

От Севастьянова Колонтаев плавно перевел разговор на Сергеева. Мне даже показалось, что он и Сергея Николаевича тоже в чем-то подозревает, хотя я не смог точно понять, в чем именно. Скорее всего, подозрения Димы были вызваны именно тем, что Сергеев занял мое место. Иного объяснения я просто не нашел. А на это я мог бы ответить тем, что Сергеев просто не мог знать, какие планы относительно него строит московское руководство ГРУ, в отличие от того же старшего лейтенанта Севастьянова, которому мое место было уже обещано комбригом, и он имел возможность воспользоваться ситуацией, сообщив трибуналу, что я сказал всего одно лишнее слово, которое он понял по-своему. Тем более что я вообще не помнил, произносил я это слово или нет. И он мог бы пожелать ускорить свое назначение. А тут события стали развиваться настолько стремительно, что никакие родственные связи Севастьянову не помогли, какое он ни проявляй старание.

– Дима, если у тебя есть сомнения относительно Сергеева, то я полностью на его стороне. Имей это в виду, – предупредил я старшего лейтенанта ФСБ, чтобы Колонтаев не слишком старался наезжать на Сергея Николаевича. – Сергеев меня однажды спас, и я могу его считать только другом и никем другим. Как, надеюсь, и он меня.

– Нет-нет. У меня нет причин его в чем-то подозревать, это я только для полного понимания ситуации спрашиваю, – ответил он, впрочем, не совсем уверенно. Значит, подозрения насчет Сергеева у него все же были. Но мне, естественно, было трудно осознать, на чем они основывались, а он сам не спешил поделиться со мной своими мыслями. Хочет сам решать. Ну, что же, это его дело. И я, как человек, не имеющий в своей жизни следственной практики, учить его этому не буду. У каждого «следака» свои методы ведения дела, хотя и существует общая методология, но невозможно приспособиться к каждому.

– Ну ладно, с этим вопросом закончили, – проговорил Колонтаев. – Теперь давай разбираться с детским садом. Так что там произошло?

Я перешел к своей истории. Начал с того, как пришел за дочерью в детский сад раньше обычного и подошел сначала к большому окну, что и позволило мне увидеть то, что я увидел. И все свои дальнейшие действия описал в подробностях.

– Ты воспитательницу оскорблял? – задал Дима тот вопрос, который я сам многократно задавал себе же.

– Не помню, чтобы оскорблял. Но у меня нет привычки оскорблять людей. С солдатами разведроты надо иметь адское терпение, особенно с призывниками, а их почти половина от общего состава, но я никогда не доходил до оскорблений. Это нетрудно проверить простым опросом солдат.

– Проверим, – согласился Колонтаев. – Но тогда с чего она на тебя так взъелась?

– Да кто ее знает… Характер, наверное, противный. Или обиделась за то, что уволили.

– Возможно, – сказал Дима. – Но я внимательно слушаю, что дальше произошло.

Я стал рассказывать. Так и дошел до момента, когда увидел, как Парамончикова, стоя на крыльце магазина, указывает на меня какому-то парню, а сама быстро уходит в противоположную сторону. С крыльца было видно проходную военного городка, через которую я только что вышел. Я сразу обратил внимание на то, что парень идет за мной. Также я сообщил Колонтаеву, что специально пошел через безлюдный в это время суток и темный парк, чтобы спровоцировать нападение, к которому был готов. Но парень, к моему удивлению, не напал. У меня, признаться, появилось даже подозрение, что он желает просто узнать, где я живу, чтобы потом выждать удобный момент и напасть на Ларису или, что еще хуже, на Ларису с Люсей. Я был и так зол, а мои мысли еще больше разозлили меня и настроили против парня.

– А вот про свои мысли о том, что парень может напасть на жену и ребенка, ты забудь. Как ни крути, у тебя возник мотив для убийства – желание обезопасить себя и свою семью. Эти сведения я заносить в протокол не буду, но ты запомни на будущее и никому больше о том, что рассказал мне, не говори. Понял?

– Понял, – ответил я и впервые подумал о том, что мне повезло со следователем. Дима явно был моим союзником. А при уголовном преследовании иметь следователя в союзниках – дорогого стоит. Наверное, он потому и проводил первый допрос сам, без штатного дознавателя, чтобы предупредить меня, что следует говорить, а про что лучше помалкивать. В самом деле, о своих подозрениях относительно Манапа Багомедова я еще никому не говорил, а мои мысли останутся при мне.

Я на несколько секунд задумался. Действительно, мои мысли, высказанные вслух, могут сыграть против меня. Дима дал мне важную подсказку! И мне в дальнейшем следовало этой подсказкой пользоваться. Тут у меня возник встречный вопрос. В какой-то степени даже проверочный:

– Извини, старик, а твое командование будет меня дополнительно допрашивать?

– Только в том случае, если возникнут какие-то вопросы. Обычно хватает одного допроса, но всякое сможет случиться, вдруг я что-то упущу или неразборчиво опишу в протоколе. Я же все-таки не писатель, чтобы все мысли доходчиво объяснять. Но я твой вопрос уже понял. Он относится к моему совету. Так?

– Так…

– Отвечу… Лучше будет моему командованию не знать о твоих мыслях. Хотя и в противном случае, думаю, ничего страшного не произойдет. Подполковник Захаров – человек, как мне кажется, вполне надежный, понимающий.

Дима суть моего встречного вопроса, кажется, не уловил. А для меня важно было знать, что для него важнее – отношения с Тамарой и со мной в том числе или служба и карьера. Ведь после такого совета со стороны Колонтаева я имею полное право сказать Тамаре, что она в отношении своего друга не права и Дима способен на большее, нежели просто подсаживать старушек в трамвай.

– Теперь давай перейдем к главному, ради чего мы с тобой, собственно говоря, и встретились: что случилось в райотделе полиции и кто главные фигуранты дела?

Я стал давать фигурантам дела собственные характеристики. Мне хотелось быть объективным, но сначала показалось, что майор Инокентьев в курсе того, как проводят допросы дознаватель и картофеленосый лейтенант Морозов. Однако по мере своего рассказа я начал теряться, потому что не помнил в подробностях тех слов, которые произносил каждый. А фразу майора Инокентьева относительно дознавателя, допросы у которого дают стопроцентный результат, можно было бы трактовать и как угрозу мне, и как удовлетворение работой этого же дознавателя. Хотя, честно говоря, Инокентьев в какой-то мере был мне даже симпатичен. Большой, крупный и внешне добродушный человек, с простым русским лицом. Но при этом сам майор относился ко мне, как к преступнику, чья вина казалась ему абсолютно очевидной. Кроме того, мне казалось, что Инокентьев, занимая должность руководителя следственного отделения райотдела полиции, не мог не знать о методах, которыми пользуется дознаватель. Да и лейтенант Морозов не производил впечатления молчаливого, скрытного человека. Он, хотя бы намеками, мог бы что-то поведать Инокентьеву. Однако, понимая, что сейчас от моей характеристики зависит судьба человека, я давать ее не торопился. Ведь в самом деле косвенные улики говорят, казалось бы, против меня. Откуда на ноже взялись мои отпечатки пальцев, было понятно. Я же брал его в руки и рассматривал. Но тогда на лезвии не было крови. А теперь она появилась. Если бы настоящий убийца брал нож в руки, то были бы его отпечатки пальцев или хотя бы перчаток, которые мои отпечатки смазали бы, если бы не уничтожили полностью. Как такое могло случиться? Я не понимал. Своими мыслями я поделился с Колонтаевым.

– Это просто делается… – успокоил меня старший лейтенант. – Подожди пару минут.

Он включил компьютер. Когда компьютер загрузился, Дима начал что-то искать, пощелкивая кнопкой мыши. Но еще через минуту отодвинул плоский вертикальный монитор в сторону.

– Значит, тебя намеревались допросить, еще не имея на руках заключения патологоанатома.

– Более того, меня хотели заставить подписать протокол допроса еще до того, как допрос начался, – сообщил я. – А потом неизвестно что вписать в него.

– А вопросы какие-нибудь задавали? А то полицейские обычно как делают… Задают несколько ничего не значащих вопросов, записывают короткие ответы и дают подписать. А потом вписывают, что им требуется, в свободное пространство вместо прочерка.

– Нет, ничего подобного не было, – ответил я уверенно.

– Значит, совсем от безнаказанности обнаглели, – сделал вывод Дима. – Уже ничего не опасаются. Но я смотрел сайт судмедэкспертизы. Эксперты только что провели анализ крови на твоем бушлате. На нем точно только носовая кровь Манапа Багомедова. А вот само его тело патологоанатом еще осматривает, и заключения пока нет. Есть только заключение, касающееся снимка челюсти. Сломаны и верхняя, и нижняя. В нижней многооскольчатый перелом. По предположению патологоанатома, ты обязан был и руку себе сломать. Как у тебя рука, не сильно болит?

– Есть немного. Но без перелома обошлось. Я перелом всегда чувствую. У меня на руках почти все пальцы сломаны, есть опыт, – я показал сначала левую слегка припухшую и несколько разбитую руку, потом правую, где на ладони, в самом низу, ближе к запястью, появился темный оттиск от зубов Магомеда. – Кстати, меня в райотделе дежурный медик осматривал. Про левую руку сказал, что я ее травмировал несколько дней назад, а на правую даже не взглянул. У него еще мелкий лейтенантик спросил, дрался ли я сегодня или вчера? Медик в ответ только плечами пожал.

– Достойный член достойной науки, – изрек Дима, и я понял, что он с современными врачами тоже сталкивался и об уровне их знаний имеет представление. – Один такой коновал уже, думается, наложил швы жертве кота Василия. Я только самое начало операции выдержал, потом махнул рукой и к тебе поехал. Но мысль в голове прочно засела – лучше бы он ничего не делал. Сами по себе раны заживут быстрее и ровнее.

Дима не щадил даже работников медицины от ФСБ. Так, видимо, они его достали. Чтобы продлить возникшую в допросе паузу, я отошел к окну, желая снова устроиться на подоконнике. За окном уже рассветало.

– Утро уже, – сообщил я почему-то весело и заулыбался, видимо, радуясь тому, что меня еще не сумели поймать полицейские.

– Да. Пора уже допрос заканчивать. Вот-вот подполковник Захаров появится, а у меня еще не все материалы готовы. – Старший лейтенант указал мне на стул напротив своего стола, где я до этого сидел. Я со вздохом вынужден был вернуться на прежнее место.

* * *

Мы только закончили допрос, и я, выказав свое доверие к старшему лейтенанту, не читая протокол, сразу подписал его, как дверь без стука открылась, и в кабинет стремительно вошел немолодой человек примерно моей комплекции, в гражданской одежде. Он остановился перед столом Колонтаева и довольно строго посмотрел на Диму. Уже по тому, как встал и вытянулся Дима, я догадался, кто прибыл. Он спросил:

– А это, как я понимаю, и есть наш знаменитый уничтожитель многих планов полицейских старший лейтенант Варфоломеев? – Голос человека звучал властно.

– Так точно, товарищ подполковник. Это он самый, – опережая Колонтаева, сказал я.

– Вот как? Мы знакомы? Что-то я не припомню вас…

– Нет, не знакомы. Я просто догадался, кто вы такой.

– Похвальное качество – догадливость… – Подполковник Захаров взял со стола Димы несколько листов протокола допроса, сел рядом со мной и начал молча читать. Судя по тому, как подполковник переворачивал листы, читал он по диагонали или просто очень быстро.

Дима молчал. Молчал и я. Наконец, Захаров завершил чтение, собрал разрозненные листы в аккуратную стопочку и положил на стол перед Колонтаевым. Ненадолго задумался.

– Ну, что я могу сказать… – нарушив молчание, обратился он к Диме. – Спасибо тебе за работу, но нам показания Варфоломеева мало что дают. Беда в том, что у нас нет никаких доказательств применения пыток при допросах, только словесные обвинения. То есть одни лишь косвенные улики. Нет, повторяю, ни одного вещественного доказательства. А слово осужденного и заключенного, как и слово подозреваемого, – он кивнул в мою сторону, – против слова полицейского даже на совокупность улик не потянет. Вот если бы старший лейтенант Варфоломеев догадался при побеге с допроса прихватить с собой противогаз или тот же целлофановый пакет с завязками, мы бы по отпечаткам пальцев и по остаткам потожировых отложений смогли бы определить, кто и против кого использовал данный инструмент допроса… А сейчас в верхнем ящике стола наверняка лежит новый и исправный противогаз. Но превратить исправный в неисправный не проблема – это дело двух секунд. И целлофанового пакета с завязками там тоже нет. А если мы рискнем устроить обыск в кабинете дознавателя, то своими действиями только подставим старшего лейтенанта Варфоломеева под уничтожение.

Я слушал внимательно, но при этом отлично понимал, что последние слова адресованы именно мне, как понимал и то, что подполковник Захаров задумал, но предложить мне не решался, потому что он не вправе посылать меня на новые пытки после тех, что на мою долю уже выпали раньше. И он предлагал мне самому выступить с предложением. Вот его принять он право имел.

Я встал и расправил плечи.

– Я понял вас, товарищ подполковник. Я готов…

И в это время у меня в кармане истошно завопил мобильник. На дисплее высветился номер телефона Сергеева.