Старший лейтенант Колонтаев, спасибо ему, решил оставить мне тот самый «трофейный» телефон, которым я пользовался, видимо, на случай, если мне снова позвонит Сергеев, а два других мобильника положил себе в карман шинели. Но номер моего телефона все же записал себе в служебный блокнот и позвонил куда-то с требованием взять этот номер на контроль.

– Поехали пока к нам, – предложил он.

– Может быть, стоит дождаться звонка?

– А кто его знает, когда он позвонит. Так и до утра просидеть можем. У тебя, кстати говоря, документ какой-нибудь при себе имеется?

– Нет. В бушлате было служебное удостоверение личности и пропуск в военный городок. Но бушлат отправили на экспертизу, а удостоверение я забыл забрать.

– Как же на тебя пропуск выписывать? У нас сегодня дежурный – суровый дядька. Без пропуска не пропустит.

– Может, тогда прямо здесь допрос и проведешь?

– Нет. Я ведь даже бланки допроса с собой не взял. Ладно. Поехали. Оформим тебя пока как задержанного. Не развалишься от нескольких часов в камере. Поехали-поехали…

Я с неохотой поднялся с кровати, которую считал верхом удобства. Но я человек адаптивный, могу без особых проблем приспособиться к любой кровати. Даже к «шконке» в камере изолятора временного содержания ФСБ. Дима обещает мне всего несколько часов «отсидки». А что, если его начальство думает не так? Ну и пусть себе думает… Если надолго «закрыть» решат, я все равно убегу. Просто положу охрану «отдыхать», как с ментами поступил, и уйду.

Дима без стеснения и, на мой взгляд, самонадеянно поехал по центральным улицам города, хотя вполне мог себе позволить сделать круг, чтобы ни на кого не нарваться. Постов ДПС в центре города было, как на грех, полно. Впечатление складывалось такое, будто какая-то важная персона решила посетить город. В таких случаях обычно и количество постов увеличивается, и к инспекторам добавляются патрульно-постовые полицейские, и даже, в зависимости от того, насколько большая «шишка» в город желает пожаловать, солдаты спецназа. Но в этот раз ни машин ППС, ни солдатских нарядов я не увидел. Дежурные машины ДПС я миновал с закрытыми глазами, притворяясь спящим. Только один раз нас остановили, Дима прямо в распахнутой шинели вышел из машины, предъявил документы и на вопрос инспектора: «Кто там еще в машине?», – ответил коротко, но убедительно:

– Мой командир. Подполковник Захаров. Двое суток не спал человек… – Вздох Колонтаева был настолько правдоподобным, что я вдруг почувствовал себя подполковником.

Инспектор с погонами капитана, как я сумел рассмотреть через полуприкрытые веки, не решился будить «подполковника», и, удовлетворенный ответом старшего лейтенанта, отошел. Но в свой служебный блокнот все же что-то записал. Так мы и добрались до места, где дежурный по управлению майор отправил двух своих помощников сопроводить меня в подвал, заметив, между делом, Колонтаеву:

– Что-то у тебя нынешняя ночь выдалась особо насыщенная. Сначала троих привел, теперь четвертого. И чего тебе, старлей, не спится? Весь город все одно за ночь сюда не перетаскаешь. Камер у нас не хватит.

Дима ничего не ответил, только улыбнулся чуть-чуть виновато. Видимо, он со всеми желал поддерживать хорошие отношения и отвечать резко был, в сравнении со мной, не большой любитель. Тамара верно его раскусила, сказав, что его судьба – бабушек в трамвай подсаживать, а самому оставаться перед закрытой дверью того же самого трамвая. Есть такие люди, что всем стараются угодить, я сам таких знаю, хотя и вижу в этом, честно говоря, мало плохого.

Меня отвели в подвал, в камеру, в которой было всего одно зарешеченное окно, выходящее в глубокую яму, а сама яма была тоже зарешечена. Но, слава богу, в камере не было ни блока под потолком, к которому меня подвешивали бы за руки, ни ведра с фалангами. Не было даже письменного стола, в верхнем ящике которого держали бы противогаз с перекрытым клапаном. Похоже, здесь с подозреваемыми разговаривают с помощью доводов. Это меня устраивало, потому что доводов я и сам мог бы привести, если потребуется, немало.

Трое часовых, мимо которых мы прошли, сидели в креслах перед журнальным столиком. Рядом располагался письменный стол со старым телефонным аппаратом и большим монитором, разбитым на множество мелких мониторов, из которых больше половины было выключено. А включенные были подсоединены к видеокамерам слежения, установленным в каждой отдельно взятой камере для задержанных и арестованных. Пара мониторчиков была внешне темной, но стоило сделать шаг в сторону, как на этих мониторах прослеживались контуры двухэтажных нар и лежащих на них людей. На случай, видимо, попытки суицида или драки между заключенными их контролировали камерами с эффектом ночного видения. Из троих охранников двое с азартом играли в нарды. На меня и моих провожатых они внимания не обратили. Только тот, что не был занят игрой, буркнул с откровенной издевкой:

– В палату номер шесть его.

При этом я был уверен, что он, судя по грубой и красной роже любителя выпить, не читал произведения классика про «палату номер шесть». Он даже не потрудился встать, хотя бы для поверхностного обыска того, кого закрывают в камеру. Я точно знаю, что в камерах не положено иметь телефоны сотовой связи. А мобильник был у меня в кармане. Кроме того, у меня могла бы быть и проволока, которой можно открыть не слишком сложный замок. Но, уже свернув по главному коридору в коридор с камерами, я с одного взгляда понял, что изнутри сдвинуть тяжелый металлический засов на двери невозможно никакой проволокой, которую можно припрятать в кармане. Подумав, сообразил, что и разговаривающего по телефону сразу увидят на мониторе, если только в коридоре не стоит обыкновенная глушилка для сотовой связи, а нечто, похожее на нее, я вскоре уже увидел.

И только я устроился на «шконке» в одиночной камере, как появился тот охранник, что не был занят игрой в нарды.

– Собирайся, – скомандовал он.

– С вещами или как? – спросил я с ехидством, хотя вещей при мне никаких не было.

– Или как. Иди на допрос.

– Насколько я знаком с законодательством, ночные допросы законом запрещены. Задержанный ночью должен спать. А сейчас уже глубокая ночь.

– Ты свои знания прибереги для адвоката. Он оценит. А мне приказали тебя в кабинет доставить, я и доставлю, чего бы мне это ни стоило.

Охранник ловким движением, почти играючи, достал из чехла на ремне наручники и показал их мне, требуя протянуть руки. У меня не было никакого желания устраивать драку еще и здесь, но весь внешний вид охранника, его самоуверенность, граничащая с наглостью, вызывали во мне противодействие. Здесь всего три охранника. Следовательно, силы почти равны. Так я себя оценивал. И очень желал эту собственную оценку продемонстрировать Диме Колонтаеву. Он, естественно, расскажет о случившемся Тамаре, и она поймет разницу между бывшим командиром разведроты и человеком, способным только бабушек в трамвай подсаживать. И чтобы показать свои силы Диме, я послушно подставил руки навстречу жесту охранника. Но позволил ему застегнуть наручник только на правой руке, отчего он сразу расслабился. До этого момента он был напряжен и скован. А я, воспользовавшись его промахом, перехватил оставшийся свободным наручник, и защелкнул его на правом запястье охранника. После чего резко дернул его, разворачивая спиной к себе. Кобура с пистолетом висела на ремне охранника над правой ягодицей – это я рассмотрел в первую очередь, до того, как начал действовать. И теперь кобура оказалась прямо напротив моей руки. Недолго думая, я вооружился пистолетом охранника и ткнул ствол ему в бок. Он сразу обмяк и прекратил думать о каком бы то ни было сопротивлении. Тем более что его запястью в наручнике было больно. Больно было и мне, но у нас с ним, видимо, разный болевой порог. То, что я терпел легко, он, видимо, переносил с трудом.

Меня интересовало – два других охранника все так же продолжали бросать кубики или посмотрели в монитор и поняли, что происходит нечто неординарное, что случается не каждый день. Но, если судить по тому, как они были увлечены игрой, я предположил первое.

Свободной левой рукой я держал охранника за горло так, чтобы он находился в выгнутом положении, то есть шел животом вперед. Так я его и повел до самого поворота коридора, за которым и находились два других охранника. Но они могли увидеть меня, и потому я остановился.

– Ключ! – потребовал я и сильнее вдавил ствол пистолета охраннику в бок. – Быстро!

Он молча похлопал себя по карману, потом по второму и третьему, пока не нащупал ключи. Я чуть ослабил хватку у него на горле, что позволило его левой руке вытащить связку ключей из кармана и протянуть мне. Я бы лично на его месте уронил бы ключи со звоном на пол. Во-первых, звон мог бы привлечь внимание двух других охранников, а, во-вторых, мне пришлось бы поднимать ключи в неудобном положении тела, что позволило бы и охраннику проявить активность, проявлять которую я пока не позволял. Но он предпочел не оказывать сопротивления.

Я без труда нащупал ключик от наручников, одним движением отцепил одно кольцо от своей руки и тут же набросил его на левое запястье охранника. В этот момент за углом раздался телефонный звонок. Потом трубку положили и грубый голос сообщил напарнику:

– «Следак» переживает. Сам ведь только что позвонил, а уже ждет задержанного. Мы же не по воздуху летаем. Но что-то он в самом деле долго возится. Пойду схожу на ними. Смотри у меня. Я знаю, что ты мухлевать любишь. Я положение фишек хорошо запомнил.

Он двинулся в нашу сторону. Интересно, который из двух охранников приближался ко мне. Я за короткое время, что видел их, успел рассмотреть каждого. Первый крупный тип с грубым лицом, и худощавый, внешне похожий на лиса. Ближе к телефонному аппарату сидел крупный. Грубый голос в данной ситуации ничего, по сути дела, не значил, он мог одинаково принадлежать и тому и другому. Но именно близость к телефонному аппарату, решил я, играет роль. Я быстро усадил на пол первого охранника и сам сел рядом, изобразив на своем лице озабоченное выражение. Я даже приложил пальцы к сонной артерии охранника, якобы с беспокойством прослушивая пульс. Но успел ему шепнуть:

– Одно неумное слово с твоей стороны, и я тебе кадык вырву.

– Не надо кадык… – успел только хрипло прошептать он в ответ до того, как второй охранник появился из-за угла. Двумя ладонями, поскольку запястья были скованы наручниками, он прикрыл свое горло. Но со стороны казалось, будто человек задыхается.

А охранники в ФСБ, подобно полицейским, совершенно не привыкли к тому, что им оказывают сопротивление. Видимо, потому второй ничего не заподозрил, ибо увидел только согбенную спину коллеги и мои руки, прощупывающие пульс первого охранника.

– Что с ним? – спросил второй охранник и шагнул вперед, то есть сделал то, что мне и требовалось. Ему бы еще наклониться хоть чуть-чуть, насколько объемный живот позволит.

– Не знаю. Похоже, сердце, – сказал я.

– Я ж говорил дураку, что ему пить нельзя, а он все боялся, что его обделят. Жадность до добра не доводит.

Второй охранник через голову первого наклонился и с двух сторон стал прощупывать толстыми пальцами пульс на горле первого. И в это время, как я понял по его взгляду, увидел, что запястья у коллеги скованы наручниками. У меня оставался минимум времени для того, чтобы что-то предпринять. И я ударил двумя пальцами левой руки его под ухо. В этом месте, как нас учили за занятиях по анатомии человека, сонная артерия разделяется на внешнюю и внутреннюю. Главное, попасть ниже разделительной линии. И я попал точно. Это движение было у меня отработано многократно и на манекенах, и даже в боевой обстановке. Второй охранник навалился объемным животом на голову первому, и тому оставалось только сбросить эту тушу на меня, чтобы я инстинктивно занял бы чем-то свои руки, а самому вскочить на ноги. Но он вместо этого сбросил тушу коллеги в противоположную сторону. Похоже, просто побоялся выстрела с моей стороны. Но находившийся у меня пистолет Макарова был в невзведенном положении, более того, стоял на предохранителе. Но охранник этого то ли не видел, то ли видеть не желал. Иначе ему и оправдать собственное бездействие было нечем.

– Наручники на него надень. Да не свои, твои на тебе. Его наручники… – распорядился я, а сам, пока первый сковывал второго, обошел их двоих за спиной и снял форменный брезентовый брючный ремень со второго, как самый, подумалось мне, длинный из трех. Пришлось рискнуть и прислониться к первому, но у того не хватило силы духа меня обхватить и позвать на помощь третьего. А я тем временем вытащил пистолет из кобуры у второго, сунул его себе в карман и с ремнем в руках осторожно выглянул из-за угла. Третий охранник сидел, задумавшись над нардами. Вроде бы игра простейшая, бросай кубики, какая комбинация выпадет, на столько и передвигай фишки, но этот задумался, судя по всему, глубоко. Причину его задумчивости я определил сразу и визуально, и по запаху. Под столом стояла почти пустая бутылка из-под красного сладкого дагестанского вина. Пили, видимо, втроем, не зря мне показалось, что и от первого, и от второго идет легкий запах спиртного.

Оставив двоих в коридоре за углом, я стал подкрадываться к третьему, приготовив ремень. Он, видимо, услышал мои шаги и стал медленно поворачиваться. Я сделал скользящий скачок вперед и набросил ремень на тощую шею остроносого. Сильно давить даже не пришлось. У охранника, видимо, было слишком мало сил для сопротивления. Сказывалось и общее состояние здоровья немолодого, как оказалось, человека, и выпитое. Под столом я обнаружил еще две пустые бутылки. По одной на брата. А последнему, похоже, досталось больше спиртного.

* * *

– Ну что, в какой кабинет меня вызывали? – спросил я. – Пошли к «следаку»… Только не мимо дежурного. Дежурный неприлично трезв. Он вас попросту не поймет.

– На лифте, – сообразил лисолиций охранник. – Дежурный не увидит.

– Где лифт?

– Там… – уверенно подсказал второй охранник, показав двумя руками, скованными наручниками, в противоположный конец коридора. – Мы так и думали тебя отправить, чтоб с дежурным не встречаться.

– Идем, – скомандовал я.

– Все вместе? В таком виде? – Первый в удивлении показал свои руки, скованные наручниками. – Получится, не мы тебя доставили, а ты нас.

– Получится только то, что есть в действительности, – ответил я.

– Но нас же со службы выгонят! – продолжил первый свои попытки меня разжалобить. – Ты же наших детей кормить не будешь!

– И правильно сделают, если выгонят. – Я был предельно жесток с охранниками еще и потому, что не признавал никогда пьянства во время выполнения служебных обязанностей… – Идемте.

– Нет уж, я лучше здесь подожду. – Первый охранник был категоричен, и я понял, что уговорить его сложно. Следовало принимать более кардинальные меры.

– Жди, – внезапно для охранника согласился я, вместо того чтобы уговаривать его. Но сам при этом понимал, что, оставаясь свободным, он представляет для меня угрозу. – В какой камере у вас больше всего народа? – спросил я третьего.

– В первой, – ответил тот. – Самые тяжелые там…

– В первую камеру его, – кивнул я на первого.

– Ты что, не понимаешь, что с «вертухаем» в камере сделают? – Вопрос охранника был обращен ко мне, в то время как двое других взяли первого под руки, готовые выполнить мой приказ. – Меня же там сразу убьют!

– И правильно сделают, – согласился я, хотя у меня не было большого желания получить обвинение и во втором убийстве, пусть и косвенном.

– Ладно, пойдем к «следаку». – Упрямый охранник покорно опустил коротко стриженную голову и, стряхнув с себя руки других охранников, первым двинулся в глубину коридора.

В лифте я поставил охранников лицом к трем стенам, взяв в каждую из рук по пистолету, и предупредил их:

– Стреляю по первому неосторожному, подозрительному движению. Мне терять уже нечего.

Так мы и поднялись на третий этаж. Но, едва двери лифта открылись, как за ними возникла долговязая фигура старшего лейтенанта Колонтаева.

– А я уж подумал, что нечто произошло. Сам решил сходить, – сказал Дима еще до того, как увидел пистолеты в моих руках и наручники на руках охранников.

– Ты в своем амплуа! – сказал мне старший лейтенант. – Что произошло?

– Пресек махровое пьянство на служебном месте в служебное время, – объяснил я, вручая ему пистолеты, держа их за ствол. – Вызывай дежурного. На моем месте мог бы оказаться серьезный государственный преступник. Чем бы тогда дело кончилось!

– Да, – согласился старший лейтенант. – Пойдем ко мне в кабинет.

Он, словно дорогу показывая, прошел до середины длинного коридора, открыл кабинет ключом и посторонился, прижавшись спиной к двери, пропуская вперед охранников. Они вошли, все трое понуро и виновато опустив голову, и заняли три свободных стула, выставленные у стены напротив письменного стола, словно специально для них. Я вошел последним, и за неимением других свободных мест, кроме офисного кресла за столом, уселся на подоконник.

– Ну, что с вами делать прикажете? – спросил старший лейтенант у троицы. – Ведь знаете же, подлецы, что увольнять вас не будут. Некому просто работать, – последняя фраза была обращена ко мне, объясняя ситуацию. – Нет желающих за такое жалованье работать. А если и эту бригаду уволить, то другим придется дежурить, не поднимаясь из подвала. Они этим и пользуются. Придется их на принудительное лечение отправлять.

Лисолицый поднял две руки, скованные наручниками, и поднял на одной из них указательный палец, привлекая внимание.

– Я лично семнадцать раз лечился! – пьяно, но с гордостью изрек он. – Во…

– Сдай их дежурному. А он уж пусть сам решает, что с ними делать.

– Так это была провокация, «подстава» то есть… – сказал первый, самый трезвый из троицы, разобравшись и наконец-то сообразив, что я веду себя совсем не как обыкновенный задержанный. – Он же любого из нас, окажи ему кто-то сопротивление, изуродовать мог. Бил же без жалости.

– Мог бы, – согласился Дима. – Этому делу он обучен качественно.

– Но не изуродовал же, – слабо улыбнулся я, оправдываясь.

– А зря. Надо бы было, – добавил Колонтаев.

– Еще не поздно. Время у нас есть. – я спрыгнул с подоконника.