– Быстро же ты с допросами разделался, – оценил я оперативность Димы почти словами Тамары.

– А-а… – отмахнулся Колонтаев. – Дежурному дознавателю передал. Пусть он парней раскалывает, хотя их и раскалывать-то нечего. Все и так ясно. Первый, тот тип, у которого ты забрал пистолет, у меня на допросе уже сознался. Он вообще в «откровенку» пошел. Понял, что терять уже нечего, и все равно я его прижму. Кроме того, он, видимо, боялся, что другие раньше его в «сознанку» пойдут, потому опередить пытался, чтобы срок себе скостить… Несколько раз меня переспросил, что подельники его говорят. Он не знал, что их еще не допрашивали. Они каждый в отдельной камере устроились. Со всеми удобствами. Но я дознавателя предупредил, что они не знают, кого допрашивали, кого – нет. Он у нас опытный, толковый, хотя и молодой, сразу понял, что к чему. А тебе Тамара дозвонилась?

– Дозвонилась, – вынужден был признаться я.

– О чем говорили? – спросил он слегка обеспокоенно.

– О тебе. Коснулись твоего желания провести допросы «не отходя от кассы». Сообщила она и то, что отпечатки всей троицы проходят по картотеке МВД.

Я сказал честно, хотя и не все. Он, наверное, ожидал услышать другое, но я чужие тайны умею хранить. Тем более если они касаются человека, который вызвался мне помочь, а следовательно, касаются они непосредственно и меня. По его голосу нетрудно было догадаться, что он ждал от меня еще каких-то слов, но я больше ничего не произнес в продолжение темы.

– Ты жене не звонил? – спросил меня старший лейтенант Колонтаев, сам желая уйти со скользкой и для него темы.

– Ты же был против, а можно? – спросил я, утрированно-заинтересованно.

– Нежелательно. Наверняка УВД взяло на прослушку все ее телефоны, и домашний, и мобильный. И даже телефон твоей дочери, если он у нее есть.

– У нее телефона нет. Мала еще, – ответил я.

– Ну хорошо, только я опасаюсь, что и в твоей квартире оставили прослушивающее устройство на случай, если ты кого-то пришлешь или сам заглянешь. А что касается твоего друга, то ему можешь смело позвонить. Номера телефонов всех твоих сослуживцев райотдел взять на «прослушку» просто не в состоянии. Услуги платные, а бюджет у них ограничен. Да и дело твое того не стоит… Разве что… – он замолчал.

– Что? – спросил я требовательно.

– Разве что в райотделе есть опасения, что мы ищем против них улики. Мы – это Следственное управление ФСБ. Тогда они постараются все улики спрятать, а тебя убить при попытке к бегству, как ненужного свидетеля. Это сейчас просто делается. Создаются условия для побега, тебя к побегу принудят, а на пути выставят пару автоматчиков, которые запросто поражают бегущую мишень.

– В меня много раз стреляли, и как-то Бог миловал, умудрились ни разу не попасть. Причем стреляли люди, имеющие практику стрельбы не по мишеням, а по реальным людям, богатую практику, – ответил я, чувствуя, что снова похваляюсь. Но стрельбы по собственной персоне я и правда не сильно опасался. – Есть, правда, у меня два легких пулевых ранения, но это случайность – шальные пули, выпущенные в темноте.

– Ну, у них есть множество способов совершения убийства. Могут и взорвать с помощью телефона. Идешь ты по улице, видишь, мобильник в сугробе или на скамейке валяется. Твое первое побуждение – поднять его, посмотреть в контакты и набрать чей-то номер из них, чтобы сообщить о находке. При нажатии кнопки вызова последует взрыв – и все, нет у нас больше важного свидетеля. И дело будет рассматриваться нашим Следственным управлением как террористический акт и скорее всего будет переквалифицировано на акт «кровной мести» тебе за Рустама Саидовича Багомедова. Все просто. А полицейские могут и бандитов нанять, чтобы тебя с дороги убрали. При этом так отработают, что тебе никакая боевая подготовка не поможет. Стрелять будут с близкого расстояния сразу из нескольких стволов и с разных направлений.

– Ну, последнего-то я меньше всего опасаюсь… – отмахнулся я. – А что, у тебя есть данные о том, что райотдел готов вступить в войну против ФСБ?

– Нет, прямых данных у меня нет, есть только подозрения.

– И насколько они обоснованны?

Старший лейтенант только плечами пожал.

Я взял мобильник, отобранный у коллекторов. Проверил баланс, который позволял говорить еще несколько часов. Стал вспоминать номер телефона старшего лейтенанта Сергеева. На память я никогда не жаловался, потому без особого труда вспомнил номер телефона. Я даже вслух повторил цифры, после чего старший лейтенант Колонтаев забрал у меня мобильник и набрал номер телефона сам.

– Хочу голос его услышать, – сообщил Дима. – Голос многое говорит о человеке.

Он нажал кнопку громкоговорителя.

– Старший лейтенант Сергеев, слушаю вас внимательно, – раздался голос Сергея Николаевича.

– Добрый вечер, Сергей Николаевич, вас беспокоит старший лейтенант Колонтаев из Следственного управления областного ФСБ. С вами желает побеседовать старший лейтенант Варфоломеев. Будете говорить?

– Да-да, конечно, – заторопился Сергеев.

Колонтаев передал трубку мне.

– Алло, Николаич, слышишь меня…

– Слышу, Володя, слышу хорошо.

– Сережа, у меня время ограничено. Полностью ситуацию обрисовывать не буду, скажу только, что я убежал из полиции прямо с допроса, но не из опасения пыток, а избегая унижения. И угодил в Следственное управление ФСБ, которое как раз расследует вопрос применения пыток в том райотделе полиции, куда я попал. Как я к ним угодил – это отдельный разговор, к тому же не телефонный – слишком долго объяснять. У меня просто денег на телефоне не хватит… – Я не рискнул сказать командиру роты, что мобильник почти трофейный, отобран у бандитов, прикрывающихся коллекторским агентством. Мне не хотелось, чтобы Сергеев посчитал меня офицером, использующим свои боевые навыки вне выполнения боевых операций. Я ведь, в реальности, довольно редко ввязываюсь в какие-то драки. Только если уж никакого другого варианта поблизости в бинокль не просматривается. Как в последний раз. Я не мог позволить полицейским издеваться над собой. Особенно меня задел за живое лейтенант полиции, когда ударил меня портсигаром по затылку. Пустяк вроде бы, портсигар тонкий и легкий, боли никакой не причинил, но я взбеленился. Мне сразу вспомнился другой портсигар, кажется, с золотой инкрустацией или чем-то подобным, довольно тяжелый. Дело было в Сирии, во время моей командировки туда, когда я вместе со старшим прапорщиком морской пехоты Славой Веселовым и тем же старшим лейтенантом Сергеевым попал в плен к бандитам, не успев еще добраться до своих и потому не будучи уверен, что меня будут искать и попытаются спасти. Бандиты сбили наш вертолет, на котором нас как раз и доставляли в Хмеймим. И бандиты захватили нас в бессознательном состоянии.

Допрашивающий каждое утро перед началом допроса взял себе за традицию бить меня по голове тяжелым портсигаром. Вот от того удара голове было в действительности больно. Но сам обладатель портсигара ничуть на лейтенантика полиции не походил. Он был высоким и сухощавым. К тому же слегка горбоносым, и его нос на картошку ничуть не походил. Имел человек, короче говоря, вполне породистое лицо, какие нравятся женщинам. И явно был не арабом по национальности, в отличие от своего окружения, хотя окружающие и звали его Аль-Валидом, то есть арабским именем, но однажды его при мне во время доклада назвали «господином майором». Сам он тогда, хотя и косо глянул на меня, находящегося в полубессознательном состоянии, особого внимания на это не обратил, из чего я сделал вывод, что Аль-Валид намерен меня в скором времени расстрелять. Я бы, честно говоря, назвал его англичанином, потому что говорил он по-английски слишком правильно для американца или любого европейца, не способного до конца дней своих избавиться от национального акцента, если бы он при разговоре почти перед каждой фразой не вставлял словечко «well», что, вообще-то, свойственно американцам. Скорее всего, он был подданным королевы, то есть англичанином, но уже долгое время проживающим в США и перенявшим разговорные манеры американцев. Этот человек сдержанно следил за моими допросами, только присутствуя при них, но не вмешиваясь. А вмешаться следовало бы, потому что я тогда был основательно измучен – на ночь, чтобы я не спал, меня за руки подвешивали на цепях к блоку, прикрепленному веревкой к кованой фигурной металлической решетке во дворе. Подвешивали таким образом, чтобы я только вытянутыми пальцами ног мог достать до земли. Если я ночью засыпал, и ноги мои пальцами не упирались в землю, то вытягивались суставы рук, и я сразу просыпался. Так меня держали без сна четверо суток. А ближе к вечеру на третьи сутки с меня с живого начали срезать кожу со спины. Это было больно, но по сравнению с отсутствием возможности спать казалось мелочью. Еще ночью сильно донимали местные летучие и не очень насекомые. Больше всего им нравился кровоточащий из-за отсутствия кожи участок моей спины. Особенно эта живность бушевала перед рассветом. Перед рассветом, как известно, наступает самое темное время суток в природе. Только под вечер четвертого дня, когда меня снова завели в палатку майора, считая, что я уже «сломался», Аль-Валид положил на стол передо мной лист принтерной распечатки текста на плохом русском языке. Это был текст воззвания к российским спецназовцам с призывом сдаваться и с обещанием дальнейшей сладкой жизни в любой стране Европы или США.

– У меня есть художники, которые нарисуют твой автограф так, что ни одна экспертиза не отличит, – сказал Аль-Валид, – но мне нужно, чтобы ты сам подписал текст. Потом мы бы подлечили тебя, а после записали бы твое обращение на видео и распространили бы в сетях Интернет. Твой друг Сергеев давно уже подписал воззвание и сейчас загорает на пляже в Майями, живой и здоровый. И жена к нему скоро приедет. Там тоже жарко, но с моря дует влажный воздух, он помогает переносить жару… – такое маленькое уточнение создавало иллюзию правды.

– Ну, это его дело. А Веселов?

– Морской пехотинец, что ли? Он, к сожалению, убит при попытке к бегству. Жалко парня… Двоих детей оставил сиротами…

Здесь он «прокололся». У старшего прапорщика Веселова был только один малолетний сын. Он сам мне об этом говорил. «Прокололся» он и со старшим лейтенантом Сергеевым. Сергей никогда не был женат. И жена к нему приехать в Майами не могла. Значит, существовало два варианта: или Сергеев сумел убежать, или он убит вместе с Веселовым. Но я промолчал. А подписывать бумагу отказался, просто отодвинув ее от себя.

– Твое дело… – с прежним равнодушием сказал майор. – Али! Приступай к своей работе. Сделай, что ты хотел сделать.

Его помощник, жердеобразный бритоголовый Али, всегда стоящий, скрестив руки около гениталий, здесь же у входа в палатку, установленной посреди обширного двора, подошел ко мне, сидящему на стуле, со стороны спины. Он набросил мне на руки в районе локтей большую петлю, упершись коленом в спину, притянул петлю к спинке стула, Закрепил ее, вытащил из ножен большой и кривой йеменский нож, показал его мне и сказал на плохом русском языке:

– Как ты теперь петь будешь, птичка, когда я начну каждый день по кусочку снимать с тебя шкуру? Постепенно, понемногу. Но каждый день по лоскутку, пока предыдущий кусок еще не зажил. И боль проходить не будет. Она навсегда останется с тобой.

– Все так же, – невнятно ответил я и пожал плечами, насколько мне позволили веревка и спинка стула.

В действительности было ужасно больно, когда он срезал кожу со спины, но бессонница настолько меня измучила, что я, кажется, перестал ощущать боль, ибо перешагнул болевой порог, не заметив его.

Али тем временем принес оцинкованное грязное ведро, в котором здесь мыли половую тряпку, и поставил под спинку стула, чтобы кровь с моей спины стекала не на деревянный пол палатки, а в ведро. А сам Аль-Валид тем временем наклонился к моему лицу и поднял пальцем вверх веко моего левого глаза, закрывающееся само собой, без моих усилий.

– Бесполезно, – сказал он, посмотрев на Али. – У него даже зрачок не расширяется. Он, похоже, не чувствует боли. Мы перестарались… Или он где-то наркоту берет. Посмотри на его глаза. Ты в этом больше понимаешь.

Голова Али склонилась надо мной. Его длинные, почти музыкальные пальцы подняли мне оба верхних века. Али всмотрелся, а я почти спал.

– На наркоту не похоже… Что же с тобой? – спросил он меня на ужасном русском языке. Затем, видимо, перевел свои слова на певучий арабский. Специально для Аль-Валида.

– Да, надо было шкуру с него сдирать на сутки раньше, перестарались… – констатировал Аль-Валид. Привяжи его снова. И зверей своих не забудь.

– Animals a little later, when it gets dark. They are afraid of the sun[14], – сообщил Али на английском языке. Впрочем, по-английски он говорил еще хуже, чем по-русски.

А я еще не совсем потерял сознание и понял, что это Али по приказу Аль-Валида сажает мне на спину кровососущих насекомых.

Али вынес куда-то во двор ведро с моей кровью, уже слегка покрывшей дно. Потом вернулся за мной. Мои руки за спиной были крепко-накрепко связаны веревкой. Нас всех связывали, когда мы находились еще в бессознательном состоянии после падения вертолета. Связали даже погибших пилотов, хотя потом, когда убедились, что они мертвы, путы с них сняли.

Али развязал веревку за спинкой стула, но снял ее только с одной руки. Аль-Валид наблюдал за этим процессом, наставив мне в грудь ствол автомата. Его перестраховка была понятна. В первый же день после допроса, когда Али готовился вывести меня из палатки во двор и точно так же снял веревку с одной моей руки, я попытался освободившейся рукой захватить его за шею простым удушающим приемом. Но мои силы тогда и силы после четырех суток пытки, конечно же, сильно отличались. Тогда я еще мог оказывать сопротивление. Но и Али оказался не так прост, как мне думалось. Он успел приложить к виску ладонь, а предплечьем прикрыть шею. И мне, чтобы придушить его, следовало сломать ему руку в предплечье, что я физически сделать был не в состоянии. Но с тех пор Аль-Валид каждый раз, когда Али снимал веревку с одной моей руки, брал в руки автомат и направлял ствол мне в грудь, страхуясь сам и страхуя своего подчиненного палача.

Али со знанием дела перебросил длинный конец веревки через мое плечо и связал вместе обе мои руки, после чего повел меня к выходу, словно на поводке. От долгого стояния на пальцах ног жутко болели мышцы в икрах. Меня слегка пошатывало. Но я, памятуя занятия по психологической подготовке, намеренно шатался сильнее – противник должен представлять тебя более слабым, чем ты есть в действительности. Я даже стул у выходного клапана палатки, пошатнувшись и задев его коленом, якобы нечаянно уронил. Аль-Валид подошел к упавшему стулу, поднял его и поставил рядом, прислонив к спинке свой автомат. Но во двор выходить вслед за нами не пожелал.

Во дворе тоже стоял стул. Али встал на него, потянул на себя цепь с крюком на конце, перебросил крюк через веревку на моих запястьях и, спрыгнув на землю, начал медленно и методично подтягивать мои руки к металлической решетке до тех пор, пока я не оказался на цыпочках с вытянутыми кверху руками. Хорошо хоть руки были связаны спереди, иначе получилась бы классическая дыба.

Не знаю, какого чуда я ждал от этого дня. Может быть, собственной смерти… Но было какое-то предчувствие конца мучений. Я даже улыбнуться попробовал.

Али тем временем, не ослабляя натяжения цепи, намотал ее свободный конец на вбитый в деревянный столб крюк и взял ведро, вынесенное из палатки. Я, заметив, как что-то копошится в ведре, разбрызгивая кровь, попытался заглянуть туда.

– Любопытно тебе, кто тебя ест? – спросил Али. – Посмотри, какие красавцы…

Он наклонился и поставил ведро передо мной. Я потянулся всем телом и посмотрел. И с трудом сдержался, чтобы меня не вырвало. В ведре сидели и копошились, питаясь моей кровью, два паука.

– Птицееды, что ли? – спросил я.

– Сам ты птицеед… – ответил Али довольно. – Это сольпуги[15]… У вас их еще фалангами зовут…

Я обомлел, но виду не подал. В моем понимании фаланга была ядовитым существом. Помню рассказ одного офицера, он однажды был в командировке на пограничной заставе в Средней Азии, еще в то время, когда границу между Таджикистаном и Афганистаном охраняли российские пограничники, не пропуская караваны с героином через границу. И какой-то ефрейтор погранвойск посадил в литровую прозрачную стеклянную банку пойманных им скорпиона и фалангу и злил их, помешивая отверткой, натравливал друг на друга. Солдаты-погранцы стояли кругом и обсуждали бой двух насекомых. А какой-то сержант, подойдя сзади, другой отверткой ткнул ефрейтора в зад. Тот даже подпрыгнул и с разворота дал сержанту приличную оплеуху, не стесняясь присутствия постороннего офицера.

– Я тут, можно сказать, со смертью играю, а он меня пугает… – сказал ефрейтор в свое оправдание.

С тех пор у меня и сложилось мнение об опасности укуса фаланги, смертельного, как мне представлялось, укуса. Только вернувшись из плена, я прочитал о фаланге. Она не ядовита, хотя ее укус болезнен.

Но тогда я открыто посмотрел в холодные глаза Али. В них светилась радость. Однако эта радость внезапно потухла. Я не сразу понял, что произошло. Просто радость сменилась болью, и его глаза навыкате сначала резко расширились, а потом так же резко закрылись. И только после этого я увидел, что из затылка Али торчит малая саперная лопатка. И уже потом я увидел старшего лейтенанта Сергеева, выпрямляющегося после броска лопатки, и тут же услышал голос Аль-Валида:

– Надо же, и второй пришел… Сам пришел, хотя его не звали…

Аль-Валид стоял перед нами, держа автомат перед собой и наставив ствол в грудь Сергееву. Мои привязанные к цепи руки были подняты вверх, а ноги меня едва держали. Аль-Валид не видел опасности с моей стороны, и потому, видимо, шагнул вперед, оставив меня за своей спиной, и с силой ткнул Сергеева в ребра автоматным стволом, словно штыком ударил.

Я до сих пор удивляюсь, откуда у меня взялись силы. Но в тот момент я ясно осознавал, что Сергеев пришел меня спасать и сам угодил под ствол. А лопатку он бросил в Али, лишившись своего единственного оружия. Каким-то чудом я умудрился оттолкнуться пальцами ног от земли, перехватить руками за цепь чуть повыше, подтянуться, превозмогая боль в спине и во всем измученном теле, и нанести удар Аль-Валиду голенью сзади в ухо – классический хай-кик[16]. Он упал, как подрубленный, словно его огрели обухом.

Сергеев кивнул мне, схватил автомат майора и внезапно остановился, прислушиваясь к чему-то. Его движение заставило прислушаться и меня. И я явственно услышал лязганье гусениц. Это шли танки. Но у бандитов я не видел никакой бронетехники, ни танков, ни боевых машин пехоты. Внезапно танковый гул приблизился, Под мощным ударом тяжелой брони упала кирпичная кладка дворового забора, и танк, раздавливая кирпичи, въехал во двор и остановился прямо перед поднявшимся на четвереньки Аль-Валидом. Открылся люк, из которого, как кошка, выпрыгнул старший прапорщик Веселов, так и не сменивший черный мундир морского пехотинца, хотя одна штанина у мундира была разрезана, скорее всего, ножом, а в прорезь видно было забинтованное бедро. Дальше я ничего уже не видел – потерял сознание. Мое последнее усилие, когда я наносил удар ногой, видимо, отняло остатки сил. Это можно было понять по тому, что майор Аль-Валид так быстро после моего удара сумел встать на четвереньки – удар был недостаточно сильным, чтобы его наглухо вырубить, и майор пытался на четвереньках добежать до своей палатки в поисках там спасения. Однако Веселов, спрыгнув на землю, легко догнал его и своей здоровой ногой дал майору солидный пинок в печень, от которого Аль-Валид скорчился и зажал живот руками.