– Чем важным занят?

– Руки мою, – мрачно ответил лейтенант.

– Хорошее дело. А почему такой мрачный?

– Отмыть никак не могу.

– Что ты хочешь отмыть? – не понял я. – Они у тебя и так чистые. А красные – от горячей воды. – Я заметил, как от струи воды валит пар.

– Грязь отмываю после того снайпера, которого расстрелял на траверсе.

Я понял, что лейтенант на грани нервного срыва.

– Ты же к нему руками не прикасался…

– На душе грязно.

– Душа и руки – это разные вещи, – заметил я. – Душу вымыть невозможно… Но я как раз по твою душу пришел. Хотя и про твои руки тоже поговорить хотелось бы – без рук, сам понимаешь, никуда.

– Говори, – согласился Юрий Юрьевич.

– Ты уже в курсе, что я перехожу на место Смурнова?

– Разговоры во взводе слышал, но принял их за очередные сплетни. Так ты в самом деле теперь будешь начальником штаба отряда?

Лейтенант явно заинтересовался и, видимо, понял, к чему я веду разговор.

Он перестал мыть руки и закрыл кран. Причем, я заметил, закрыл он только кран с горячей водой. Значит, руки он мыл без примеси холодной и не обжигался. Я посмотрел на его руки. После горячей воды они должны были оставаться красными, но они теперь снова были почти белыми.

Однажды в бригаде нас обучали самогипнозу. Инструктор загипнотизировал одного из офицеров, поднес к его ладони зажженную зажигалку, заверив его, что зажигалка не загорелась, и тот не почувствовал боли.

– Любой из вас методом самогипноза может внушить себе, что он не чувствует боли от ранения, и продолжить бой. И я здесь для того, чтобы научить вас этому. Но потребуются постоянные и длительные тренировки.

Методом я тогда овладел, но про постоянные тренировки вскоре забыл. И сейчас вспомнил об этом только потому, что предположил, что лейтенант Громорохов тренироваться не забывал, и именно поэтому горячая вода не сумела повредить живые ткани.

Но, наблюдая, как Юрий Юрьевич вытирает руки полотенцем с вешалки, я о самогипнозе забыл и начал просчитывать наш дальнейший разговор.

– Короче говоря, Юрий Юрьевич, я вынужден оставить роту, поскольку в Москве уже, похоже, подписан приказ о моем новом назначении на должность начальника штаба. И с меня спрашивают, кого я поставлю вместо себя на должность командира разведроты. Кого посоветуешь?

– По званию на твое место может претендовать только старший лейтенант, а у нас в роте старший лейтенант остался только один – Скорогорохов, – на ходу формулируя мысль, неторопливо проговорил Громорохов. – Я думаю, что это достойная замена.

– Но ведь он узкий специалист, сапер. И к тому же бывший снайпер. Это, конечно же, не недостаток, а только достоинство, но у него слишком невелик опыт руководящей службы. Он и командиром взвода стал недавно. И к нам пришел старлеем отряда снайперов.

– Кстати, что касается снайпера, я вынужден обратиться к тебе как к новому начальнику штаба и человеку, ответственному за вооружение роты. Мой взводный снайпер сегодня пострадал. Ему в винтовку – а у него простейшая «СВД» – попала шальная пуля, прямо в ствольную коробку. Пострадал затвор – сломан пополам, – но менять придется всю затворную группу.

– А сам он как? – спросил я обеспокоенно.

Честно говоря, я не помнил, чтобы мы отправляли в госпиталь снайпера.

– Сам он в нормальном состоянии – винтовка прикрыла сердце. Если бы не она, то парня убило бы. Уже хоронили бы завтра.

– Послезавтра, – поправил я. – Убитых будем хоронить послезавтра, на мемориальном кладбище в Каспийске. У двоих успеют прилететь родители.

– Пусть так. – Лейтенант возражать не собирался. – Но винтовку моему снайперу выдели. Склад вооружений ведь в твоем теперь подчинении.

– «СВД» там точно есть. Но я видел и «Винторез». Мне он больше по душе. Устроит он твоего снайпера?

– Думаю, более чем… Главное, чтобы меня устроило. Прикажу – будет из него стрелять.

– А ты жесткий командир!

– Без этого нашей службы не бывает. Кто своих солдат жалеет, тот им плохую службу служит. Особенно если жалеет во время обучения.

– А чем тебе «Винторез» не угодил?

– У «Винтореза» дальнобойность маловата, зато он стреляет тихо. Одно другого стоит. А если еще с ночным прицелом…

– Да, он с ночным, – подтвердил я.

– С тепловизором?

– Нет, простой ночной, с ЭОПом.

– Тоже хорошо.

– Завтра с утра вопрос решим, сейчас кладовщик уже спит. А пока следует определиться с командиром разведроты. Что думаешь?

– Мы уже обговорили это. Если Скорогорохов тебя не устраивает, затребуй офицера из резерва бригады или из резерва управления в Москве. Ты же сейчас в фаворе, тебе пойдут навстречу. Надо уметь этим пользоваться. Звони или, еще лучше, отправляй шифровку.

– А ты о себе не подумал? – спросил я прямо.

– Я? А что я? Я всего лишь лейтенант. А командир роты – должность капитанская. Кто ж меня поставит? Нужно быть по меньшей мере старлеем.

– Мы с майором Смурновым обсуждали этот вопрос и решили, что ты – самая подходящая кандидатура.

Лейтенант не вскинул победно-радостно руки вверх, а, наоборот, потупил взгляд. Он, как я понял, сомневался в себе и в своих способностях, и все его предыдущие слова были правдивыми.

– Ладно. Я предложу, а там уж пусть Москва решает, назначать тебя или кого-то из резерва, – решил я. – Но я тебя предупредил. Смотри, чтобы тебя на радостях родимчик не хватил, если Москва согласится.

* * *

Лейтенант Громорохов достал с полки бритвенный прибор, кисточку и тюбик с пеной. Я уже давно заметил, что во время боевых действий у бойцов усиленно растет щетина. Я потрогал свой подбородок и лишний раз убедился в своей правоте. Мешать лейтенанту Громорохову дальше я не стал, только попросил:

– Мою кровать прошу не занимать. Сегодня я еще буду ночевать в кубрике, а в свою новую комнату переберусь завтра. Проследи, Юрий Юрьевич, будь другом. А я пошел в штаб. Нужно ковать железо, пока оно горячо…

– Не отходя от кассы, – цитатой киногероя закончил мою речь Громорохов, когда я уже уходил.

В штабе я с удовольствием выслушал доклад дежурного, хотя раньше не замечал в себе удовольствия от строгости уставных отношений, к которым имеет особое пристрастие майор Смурнов. Выслушав доклад, я прошел не в свой новый кабинет, а в шифрорган.

Я, как обычно, позвонил в дверь. Я ожидал увидеть капитана Игоря Исмаэляна, но вместо него меня встретила кудлатая рыжая голова капитана Ромашкина. Я вошел в тамбур, и Ромашкин распахнул дверь кабинета, жестом приглашая меня войти. Как новый начальник штаба я имел полное право посещать шифровальный орган в любое время, но я отмахнулся:

– Завтра, завтра! Когда приказ придет.

– Так приказ уже пришел!

– Все равно завтра. Пока принеси мне тетрадь с бланками «Исходящий шифротелеграмм». Следует написать в Москву относительно нового командира разведроты.

– Что написать? Натворил уже что-нибудь?

Ответить я не успел, поскольку капитан Ромашкин уже скрылся за дверью. Вот так он интересуется делами отряда! Вопрос задал только для поддержания разговора, не нуждаясь в ответе.

С тетрадью в руках и с ручкой ко мне вышел сам капитан Исмаэлян. Он положил принесенное на стол передо мной и поздравил меня с назначением на новую должность:

– С заслуженным повышением!

На втором слове он сделал ударение, и я впервые обратил внимание, что Игорь говорит с легким акцентом. Видимо, сказывались кавказские гены, хотя он родился и вырос в России. Раньше я улавливал только кубанский акцент, смешанный с московским говором. Детство Игорь провел в Сочи, где есть большая армянская диаспора, учился в Краснодаре, а потом служил преимущественно в Москве. Но армянский акцент, как оказалось, никуда не делся.

– У тебя родственники в Армении есть?

– Больше в Грузии. Но есть и в Армении.

– А ты с ними на каком языке общаешься?

– По-разному. Со старшими больше на русском. С ровесниками – на смеси русского и армянского. С молодежью – на армянском, но они меня часто поправляют.

– Все равно язык знаешь. Это хорошо, в нашей службе может пригодиться.

– С Арменией Россия воевать, надеюсь, не собирается? – судя по тону, Игорь больше спрашивал, чем утверждал.

– Вроде бы таких планов у армии нет.

Прежде чем начать писать, я вытащил телефон и позвонил майору Смурнову:

– Не разбудил, товарищ майор?

– «Товарищ подполковник»! Привыкай! Мне подполковника присвоили тем же приказом, где дали назначение нам с тобой, а заодно и твоему лейтенанту Громорохову. Ему «кинули» старшего лейтенанта и назначили вместо тебя командиром роты. Ты не в казарме?

– Никак нет, товарищ подполковник. Я в шифровальном отделении. Хотел написать шифротелеграмму относительно Громорохова.

– Я уже по телефону все сказал. Вопрос решился за пятнадцать минут. Этого времени хватило, чтобы пройти из одного конца коридора в другой и подписать бумагу. Так что иди в казарму, бери за шиворот Громорохова, новые звездочки, если запасся – и дуй в комнату командира отряда. Я тебя жду – традициями пренебрегать нельзя… Да, еще у Игоря Исмаэляна попроси спирт-ректификат, у него всегда есть якобы для чистки контактов. Пусть бутылочкой поделится.

Я с улыбкой и стеснением передал просьбу нового командира сводного отряда капитану. Но он замотал головой:

– Закончился буквально сегодня. Чесслово… Но у меня литровая бутылка армянского коньяка есть, настоящего. Могу предложить.

Я кивнул. Капитан торопливо удалился в свой кабинет и вернулся оттуда с большой, оплетенной соломой керамической бутылью, больше похожей на кувшин.

* * *

В казарму мы со старшим лейтенантом Громороховым вернулись перед общим подъемом роты. Я ему презентовал звездочки со своих капитанских погонов, а мне передал свои погоны вместе со звездочками бывший начальник штаба. Себе он успел припасти и новые погоны, и полный комплект звездочек – когда только успел! Наш гарнизонный магазин никогда не работает допоздна. Продавщица жалуется, что муж ей задерживаться не разрешает, а уж когда начинает по времени года рано темнеть, как сейчас, магазин всегда закрывается раньше положенного. Но Алексей Викторович успел, и это главное.

Нас со старшим лейтенантом слегка штормило, но до подъема мы успели принять душ, а я еще успел и побриться. В общем, когда я представлял роте ее нового командира, мы оба выглядели вполне пристойно, если не считать естественную красноту глаз после бессонной ночи. Но краснота глаз в спецназе военной разведки считается нормальным явлением – мало ли, что попало в глаз. Может, дым от выстрелов или пыль. Так что солдаты ничего не заметили.

Только старший сержант Автандил Горидзе, которого я позвал в канцелярию, чтобы сообщить, что он теперь является врио командира взвода, потянул породистым носом и безошибочно назвал напитки, которые мы с Громороховым и Смурновым потребляли ночью:

– Водка «Царская», водка «Тамбовская губерния», коньяк армянский самопальный и напоследок, вместо, скажем так, лака, огуречный лосьон.

Я хотел было возмутиться, но старший лейтенант Громорохов восхитился:

– Ну, у тебя, Автандил, и нюх! Ведь точно все назвал!

– Но коньяк был не самопальный, – возразил я. – Только бутылка такая…

– Я неправильно выразился, – поправил сам себя Автандил. – Коньяк домашнего приготовления и домашней выдержки.

Мне оставалось только пожать плечами. Спорить со старшим сержантом, даже если его иногда зовут «страшным» сержантом, мне, майору, кажется ниже собственного достоинства. Пусть думает, что хочет, а я останусь при своем мнении.

– Мы звездочки обмывали… по традиции… – пустился было в объяснения Громорохов, но, поймав мой настораживающий угрюмый взгляд, замолчал.