– Хорошее дело. Обязательное.
По голосу Автандила было непонятно, говорит он с одобрением или осуждает. Но меня это мало волновало.
– Что у тебя во взводе со снайпером? – спросил я нового врио командира взвода.
– Пуля в винтовку попала. Но не пробила, только повредила затвор. Наверное, можно попробовать отремонтировать.
– А сам снайпер как?
– Нормально. Винтовку из рук выбило, в межреберье ударило. Только синяк в половину груди, и все. – Автандил оказался в курсе событий даже в большей мере, чем бывший командир взвода, а ныне командир роты. – С синяками у нас строй не покидают. Да и боли почти нет. Меновазином мажет, этого хватает. Даже ползать может. Я еще вечером с ним поговорил, хотел товарищу лейтенанту… – старший сержант глянул на погоны Громорохова и поправился, – товарищу старшему лейтенанту с утра доложить. Но его не было ни в офицерском кубрике, ни в казарме, и никто из офицеров не знал, где он.
Заместители командиров взводов в роте спят в отдельном кубрике в конце казармы. Как правило, дневальный будит их минут за двадцать или за полчаса до общего подъема роты, чтобы они успели умыться, одеться и принять свой взвод уже в полной форме. Поэтому порой случается, что какой-нибудь боец по всем параметрам подходит на должность заместителя командира взвода, но всегда имел трудности с подъемом. Тогда командир взвода меняет его.
– Короче, вот что, Автандил Гочиевич. Снайпера через час после обеда присылай ко мне в кабинет вместе с изуродованной винтовкой. Если меня не будет на месте, пусть ждет. Мы с ним вместе отнесем винтовку в оружейную мастерскую, может, удастся ее восстановить. А пока суд да дело, я ему оформлю другую. Пока все, иди ко взводу. Старший лейтенант Громорохов тебя представит личному составу в новом качестве.
– Есть, товарищ майор.
Дверь закрылась без стука, но плотно. Я вытащил телефон, позвонил подполковнику Смурнову и пригласил его на оружейный склад, который мне предстояло принять. Кладовщика предупредили заранее, еще вечером, и он к нашему приходу обещал подготовить все документы по балансу.
– Проверяй пока, а я поищу ключи от кабинета Репьина. Он же старую связку с собой забрал… – предложил мне новый командир отряда. – В госпиталь не намыливался, а пришлось. Но нам надо быть всегда готовыми угодить в госпиталь. Это в лучшем случае.
– А в худшем? – спросил я.
– А в худшем – прямиком на кладбище, – мрачно ответил Смурнов.
Пришлось мне отправляться на склад одному, но я от этого не сильно страдал. Говоря честно, я еще слегка стеснялся своей новой должности.
Кладовщик, старший прапорщик Перетятько, уже ждал меня. Подполковник Смурнов успел ему позвонить и сообщить, что задержится. Пообещал прийти позже и подписать приемо-сдаточные акты. «Долго же он собирается искать связку ключей!» – подумалось мне. Но не в моих властных силах было отдавать приказ новому командиру отряда. Оставалось только смириться и действовать в одиночку.
Старший прапорщик повел меня по складу, останавливаясь около каждого ряда стеллажей и отыскивая нужные документы в стопке бумаг, которую взял с собой. Я с тихим ужасом поглядывал на эту стопку, рассчитывая где-то в глубинах души, что до обеда мы, быть может, сможем все-таки управиться, но стопка все никак не желала уменьшаться, пока я не заметил, что Перетятько отработанные страницы просто кладет в низ стопки под новые листы. После такого открытия мне стало легче, и я, окрыленный, закрыл калькулятор на своем телефоне и доверился калькулятору кладовщика. С самого начала проверки я заглядывал старшему прапорщику через плечо и сверял цифры.
Мы проверили наличие прицелов, патронов, сигнатуры связи, приемоиндикаторов, планшетов, КРУСов и много чего еще, когда дошли до главного – до огнестрельного оружия. Автоматы «АК-12» лежали в картонных коробках. Мы со старшим прапорщиком договорились все не вскрывать и отметить в акте количество коробок, а не автоматов.
– В целях экономии времени.
Я согласился.
– Значит, порядок! – подвел итог кладовщик.
Для проверки я все же выборочно вскрыл несколько коробок, но там все было в порядке.
Отдельный стеллаж занимало оружие «б/у». Там пришлось вскрывать все коробки, поскольку некоторые автоматы были непригодны к использованию – у этого ствол погнут, у того магазин не желает крепиться, у третьего еще что-то.
В отдельных коробках на стеллаже напротив лежали глушители. В соседнем ряду в коробках другого типа устроились «Шахины» и зарядные устройства к ним. Причем зарядные устройства были как индивидуальные, так и общие, на добрую половину отделения.
Меня интересовала винтовка ВСС «Винторез», которую я некогда видел здесь и которую обещал выделить снайперу второго взвода взамен пострадавшей «СВД». Однако мы быстро миновали место, где я видел винтовку, и перешли к стеллажу, где хранятся небольшие запасы «СВД». Говоря честно, я рассчитывал увидеть «Винторез» хотя бы там, но его на стеллаже не оказалось.
– Все! – неожиданно для меня заявил старший прапорщик. – Все сверили. Все на месте, согласно документам. Остался у нас только запас взрывных устройств, взрывчатых веществ и трофейного оружия (но это склад совмещенный), и потом останется еще склад обмундирования – ну там, бронежилеты, «разгрузки», шлемы и прочее. Сразу хочу предупредить, что трофейное оружие, по давней доброй традиции, учитывается только наполовину. Так что, майор, будьте готовы. А пока двинем в соседний склад. Здесь, значит, порядок.
Мы вернулись к столу старшего прапорщика. Он аккуратно сложил отработанную стопку документов и взял в руки две другие стопки, которые даже вместе не превышали половину первой. Перетятько, как мне показалось, человек предельно аккуратный в отношении всяческой документации – настоящий любитель бумажной деятельности. Поэтому я спросил его напрямую, надеясь на его память:
– Когда я был здесь в прошлый раз, я видел две снайперские винтовки – «Корд» и «Винторез»…
– Да, были такие, – согласился Перетятько. – «Корд» без патронов был выписан на бывшую вашу роту, товарищ майор, а «Винторез» Смурнов выписал на себя взамен автомата. Автомат он сдал, как полагается. У нас оружие отряда не в строгом учете. Уложили его в свободную коробку вместе с другими «б/у».
– Я этот «Винторез» хотел попросить для одного из снайперов роты. Его «СВД» покалечило шальной пулей, требуется заменить затворную группу. Хотел взять ее на время ремонта.
– Ну, затворная группа – это вообще пустяк. Быстро сделают… На данный момент в наличии только трофейные «Винторезы». Устроит его такая винтовка?.. Или можно выписать новую «СВД».
– Думаю, устроит трофейная. Он свои метки на приклад перенесет.
– Значит, порядок! – ответил кладовщик своей традиционной фразой. – Винтовку на себя будете оформлять или на снайпера?
– А как лучше?
– На себя – проще. Смурнов тоже на себя «Корд» оформлял. Хотя точно я не помню. Могу проверить по документам.
– Не стоит себя утруждать. Давайте так.
– Тогда я оформлю. Вы только распишитесь в журнале, и все.
Пока подполковник Смурнов искал ключи и разбирался с документацией в сейфе подполковника Репьина, я успел проверить еще два склада. Оставались склад продовольствия и гараж, но завершить проверку подполковник мне помешал своим приходом.
– Замечаний нет?
– Никак нет, – опередив меня, ответил старший прапорщик.
Подполковник забрал все бумаги по проверке.
– Отнесу в машбюро – пусть акты распечатают. Если что, я у себя на третьем этаже…
Меня он словно не заметил. Может быть, смущался, что кабинет на третьем этаже он уже рассматривал как свой законный.
А вот меня вместо кабинета на первом этаже тянуло в ротную канцелярию, хотя свой бывший письменный стол я уже уступил вместе со всем содержимым старшему лейтенанту Громорохову. Как и сейф, из которого я забрал только свои планшеты. Но чтобы не мешать новому командиру роты, не навязывать ему свое мнение и видение и зная, как сам не люблю жить по чужой указке, в канцелярии роты я решил появляться как можно реже. Я отправился в свой новый кабинет.
Новый дежурный по штабу, опять с петлицами автомобилиста, доложил мне, что за время моего отсутствия ничего серьезного не произошло («происшествий не было»). Я открыл дверь ключом и только успел усесться за свой стол, как мне на городской телефон позвонил подполковник Муравьинский из республиканского ФСБ.
– Здравствуй, Василий Николаевич. Муравьинский беспокоит.
– Здравия желаю, Николай Николаевич! У меня аппарат с определителем, я ваш номер узнал. Чем могу быть полезен?
– Ну, во-первых, хочу поздравить тебя с новой должностью. Сам как, разницу ощущаешь между командиром роты и начальником штаба отряда?
– Спасибо, товарищ подполковник, я только пытаюсь войти в курс штабной работы. Никогда раньше подобными делами не занимался, а тут… Приходится осваивать.
– Надеюсь, освоишься быстро и мне поможешь.
– В чем, товарищ подполковник?
– Поможешь поймать того, кто застрелил двух депутатов. На меня, честно скажу, уже и начальство наседает. Давно такого не было, чтобы в один вечер один человек провел сразу два удачных покушения. Я же оппозицию курировал со стороны ФСБ! Есть еще в МВД человек с такими же обязанностями и полномочиями. Во многом мы друг друга дублируем, но в данном случае оба пришли к одинаковому выводу.
– К какому, Николай Николаевич?
– Что работал очень хладнокровный профессионал с отличной подготовкой. Ни я, ни мой коллега из МВД такого в рядах оппозиции не наблюдали. Там в основном одни болтуны. Только ругать умеют, а своего ничего предложить не могут. Им просто нечего предложить.
– Это касается депутатов любого уровня, – заметил я. – Помочь вам постараюсь по мере своих сил, но у нас же, вы знаете, в основном методы силовые. В поисках мы не сильны.
– Но вы же разведка, у вас наверняка есть собственные каналы поиска!
Оказывается, в ФСБ известно даже то, что спецназ имеет собственных информаторов. Меня не удивило бы, если бы Муравьинский перечислил их поименно.
– Если что-нибудь, хотя бы отдаленное, появится, вы только номер наберите! А уж наш спецназ сам отработает.
– Договорились, товарищ подполковник, обязательно, – ответил я.
Дверь открылась, и из темного коридора в светлый кабинет с большими окнами просунулась не по возрасту, а по национальности седая голова капитана Исмаэляна. Стука в дверь я, видимо, не услышал. Начальник шифровального органа сводного отряда не из тех людей, которые могут зайти, чтобы просто поболтать. Игорь Артурович – человек дела.
– Извините, Николай Николаевич, ко мне пришли.
– Всего хорошего! Я на тебя, майор, очень надеюсь. Удачи тебе!
– Спасибо, товарищ подполковник. До встречи, – попрощался я и сделал рукой приглашающий жест в сторону двери.
Капитан вошел, зажав под мышкой свою папочку из затертой по округлым углам искусственной крокодиловой кожи. Папочка была на замке-«молнии». Капитан расстегнул замок и положил передо мной на стол три шифротелеграммы.
– Валерий Петрович услышал, что ты пришел, и сказал мне. А то я уже трижды приходил, а тебя все не было.
– Оружейный склад принимал, – объяснил я. – Муторное дело…
– Смурнов тоже у предшественника принимал, тоже плакался.
– Я разве плачусь? – удивился я.
– Нет, ты смеешься.
Я и в самом деле улыбнулся.
– Странные у тебя понятия о человечестве. Значит, по-твоему, человеку дано только два состояния? Два, так сказать, жизненных пути: поплакать или посмеяться. А между ними ничего нет.
– Спроси у Ромашкина. Вчера днем он был склонен к гомерическому хохоту, а ближе к вечеру начал плакать и всю ночь мне спать не давал. Я даже жалеть начал, что согласился на его подселение. Он все жаловался на цвет своих волос и вообще на жизнь. Чем ты его припугнул?
– Я?
– Или ты лично, или вы вместе с майором Смурновым. Он, кстати, вчера еще в майорских погонах щеголял. Мне еще удалось обратиться к нему «товарищ майор», но он даже не поправил меня, хотя знал, что приказ уже пришел.
Я молча прочитал шифротелеграммы, расписал их по отделам в правом верхнем углу, как расписывал Смурнов, и вернул бланки капитану, чтобы он разнес их по отделам, как полагается.
– Расписываться за них не надо?
– Ты же уже расписался.
– А в прочтении?
– Не надо, – заверил меня Игорь Артурович со смешком.
Наверное, ему не слишком понравилась моя компактная убористая подпись. Начальники штабов обычно расписываются иначе – размашисто, в половину листа. Я сам видел, знаю, о чем говорю.
– У нас сегодня дежурный по штабу какой-то нервный, – сообщил Исмаэлян, перед тем как уйти.
– Нервный? Не заметил… – возразил я. – Доклад он делал как обычно, без всякой истерики. Но я посмотрю, спрошу его… А что случилось?
– Он вообще-то по подмене вышел. Должен был выйти другой, но он заболел. А этот ночь дежурил по гаражу, теперь по штабу будет еще сутки.
– Вот поэтому он и нервный. Подряд два дежурства – кому это понравится?.. Но мы же в армии служим. Приказали – значит, иди дежурь…
У меня снова зазвонил телефонный аппарат на столе. Определитель мелодичным женским голосом озвучил номер подполковника Сулейманова. Я пожал узкую руку капитану на прощание и снял трубку.
– Майор Одуванчиков. Слушаю вас внимательно, товарищ подполковник.
– Ну, во-первых, хочу тебя поздравить, майор, с назначением на должность.
– Спасибо, Абдурагим Маликович… Если есть «во-первых», то должно быть и «во-вторых»…
– Есть и «во-вторых», и даже «в-третьих».
– Так. Что во-вторых?
– Чем у тебя закончилась вчерашняя операция против второй банды?
– Если вы в курсе моего назначения, то должны быть и в курсе результатов.
– В смысле? – не понял Сулейманов.
– Во время операции получил тяжелое ранение подполковник Репьин. Его первый заместитель – так сказать, вице-командир – ввиду длительности лечения подполковника занял в отряде его место, а меня поставили руководить штабом, хотя я, честно говоря, себя кабинетным работником не чувствую, я свою службу иначе представляю. Но, раз уж меня поставили, раз уж я подвернулся, грубо говоря, командованию под руку, то можно сделать вывод, что, кроме вчерашнего тяжелого ранения подполковника Репьина, все остальное прошло на оценку «отлично»… Впрочем, вас, как я догадываюсь, интересует больше судьба бандитов – сумел ли кто-нибудь из них уйти, так?
– Так. Ты, майор, мои мысли читаешь.
– Это не так сложно, товарищ подполковник, если учитывать ваши служебные интересы и обязанности.
– И что же ты еще прочитал?
– Вы желаете попросить меня о помощи в поимке бандитского снайпера, застрелившего двух депутатов.
– А я, оказывается, тоже умею чужие мысли читать, – неожиданно заявил Абдурагим Маликович. – В настоящий момент, мне кажется, я твои мысли читаю.
– Ну-ка, ну-ка! Это даже интересно!
– Тебе передо мной звонил подполковник Муравьинский и обратился с той же просьбой.
– Да, он мне действительно звонил и действительно обращался с той же просьбой. Отпираться не буду. Только с вашей стороны это уже не чтение мыслей, а просчитывание обстоятельств.
– Тем не менее это меня радует. Даже при условии принятия твоей точки зрения, чем это является. Но не будем углубляться в эзотерику. Я понимаю, что мне ты ответишь то же самое, что и Муравьинскому, – что у тебя слишком мало данных для конкретных подозрений. Я согласен принять твое утверждение, что ты не выпустил ни одного бандита живьем, но откуда-то этот снайпер взялся! Причем он очень хладнокровный, умелый и отлично обучен. Мастерским выстрелом в голову убил двух депутатов с интервалом в двадцать минут и еще одним выстрелом сильно перепугал охранника, который пытался его преследовать на легковом лимузине. Охранник стрелял в него из пистолета, но не попал, а киллер, держа винтовку одной рукой, произвел практически точный выстрел.
– Так точный или практически точный? Между этими понятиями большая разница ценой в человеческую жизнь.
– Пуля пролетела настолько близко от носа охранника, что обожгла его в полете.
– Я допускаю вариант, что нос охранника занимал большую часть салона автомобиля, и не попасть в него было довольно сложно, – ответил я шутливым тоном и тут же вспомнил, что у подполковника Сулейманова у самого довольно крупный нос. Я тут же пожалел о своей шутке.
Но Абдурагим Маликович не обиделся, только хмыкнул. Я догадался, что он улыбается.
– Да, нос у него действительно слегка великоват, в такой трудно не попасть даже с одной руки. Но держать винтовку калибра девять миллиметров одной левой рукой, учитывая ее отдачу, а второй управлять автомобилем, сложно, согласись.
– Соглашусь. Это говорит о сильных тренированных руках киллера и о его отличной общефизической подготовке. Так не каждый боец спецназа сумеет.
– Хорошо хоть, на ходу стрелял. Дорога там такая – яма на яме. Стрелять сложно. Из статичного положения киллер наверняка попал бы охраннику точно в голову… Ладно, с этим вопросом закончили. Что у тебя с трофеями? Меня интересуют снайперские винтовки.
– В первой банде нашлись две английские «четырехзарядки» «Parker-Hale M82» и четыре «СВД» с прицелами «ПСО-1». Во второй банде – пять «Винторезов» и тоже четыре «СВД», все с ночными прицелами. Итого пятнадцать снайперов. Вместе с тем, который стрелял в депутатов – шестнадцать. Согласно списку Шуры муфтиев, отстрелу подлежали восемнадцать депутатов. Значит, кто-то из снайперов считается передовиком производства, и с него спрос выше. Что с его машиной? Охрана номера запомнила?
– Этому они обучены. Но на машине не было никаких номеров.
– Рисковый парень – ездить по городу без номеров. И это при репутации местных крутых и гневливых «ментов». Необходимо запросить информацию у МВД. Не было ли на дороге эксцессов?
– Я уже запрашивал, не первый год замужем. Ничего подозрительного. Только один «уазик» с военными номерами и табличкой «Дежурная» на лобовом стекле проехал в сторону вашего городка. Быстро ехал, торопился.
– Номер записали?
– Днем еще. Эта машина ехала с превышением скорости, но инспекторы ГИБДД ее останавливать не стали. Мало ли, какие у армии срочные дела. Но запись номера осталась в блокноте у инспектора.
– Вчера старый начальник штаба взял на себя ответственность за превышение скорости. Это я вчера от вас возвращался, – пришлось мне признаться. – Приказал водителю гнать, поскольку рота уже сидела в вертолетах. А что машина вечером в городе делала – это мы узнаем. Может, кто из офицеров к подружке ездил, это бывает иногда.
Последнее мое предположение даже для меня самого выглядело несколько диковатым, поскольку я знаю отношение офицеров спецназа к дисциплине, хотя я не могу в такой же степени положиться и на офицеров автороты. Но подполковник Сулейманов, видимо, настолько доверяет спецназу военной разведки, что ничего не возразил. На этом мы с ним и распрощались.
К окончанию нашего с Абдурагимом Маликовичем разговора у меня зазвонил мобильный.
– Майор Одуванчиков. Слушаю вас, товарищ подполковник, – ответил я на звонок Смурнова.
– Ты где сейчас?
– В кабинете.
– Я звоню по вопросу передачи дел. Ты все проверил?
– Остались продовольственный склад и гараж.
– Это завтра сделаем. А пока… Дел срочных у тебя, кажется, нет. – Подполковник не спрашивал, а утверждал.
– Никак нет, – подтвердил я. – Ничего особо срочного.
– Тогда загляни сейчас к машинисткам. Если они акты уже напечатали, подпиши их. Я потом тоже загляну к ним. Сегодня же отправим эти акты в Москву – вечером уходит первая недельная почта. Если что-нибудь требуется, пиши… А я пока на стадионе – тренирую твою бывшую разведроту. А то новый командир с бойцами что-то либеральничает…
Мне, честно говоря, не слишком понравилось, что бывший начальник штаба взялся за мою бывшую роту. Конечно, иногда занятия с бойцами проводит подполковник Репьин, но он общефизической подготовкой никогда не занимался. Репьин обычно проводит кабинетные занятия по тактической подготовке. Но у нового командира сводного отряда могут быть свои приоритеты. И еще мне не понравился сам тон сказанного – словно моя рота слаба в физической подготовке. Меня это, естественно, задело за живое. Как задели и слова о новом командире роты, с которым мы вместе вечером навещали подполковника Смурнова.
Перед визитом в кабинет машбюро я зачем-то открыл средний ящик письменного стола. В действительности мне там ничего не нужно было. Я сразу обратил внимание на стопку распечаток. Это был тот самый список, полученный мною от подполковника Муравьинского. Я не просил капитана Ромашкина заносить этот список в компьютер, значит, капитан сделал это по собственной инициативе. Он отсканировал листы, пропустил их через программу распознавания текста, сохранил, распечатал и передал один экземпляр Алексею Викторовичу. Зачем? Это было мне непонятно. Фамилии в списке показались мне знакомыми. Я вытащил из офицерского планшета лист бумаги, переданный мне накануне капитаном Ромашкиным, и сверил. Так и есть. Две фамилии из трех, указанных на странице, совпадали.
Подозрения интенсивно зашевелились в голове. Задай я прямой вопрос товарищу подполковнику, он мне ответит, что вчера, когда ему позвонил Муравьинский, он сверил эти фамилии со списком. Но подполковник ФСБ мог не назвать погибших по фамилиям. Надо это уточнить. Но уточнять необходимо так, чтобы не бросить обидную тень подозрения на командира отряда спецназа военной разведки и не скомпрометировать тем самым весь отряд. Как это сделать, я пока не знал, но сделать это было необходимо.
Мои подозрения насчет Алексея Викторовича вспыхнули с новой силой. Я вспомнил свои подозрения в ущелье, вспомнил слова подполковника Глуховского о том, что майор Смурнов заранее заказал санитарный вертолет, хотя сам Смурнов говорит, что заказывал его позже. Вспомнил, что вчера Смурнов обменял на складе свой автомат на «Винторез», а потом из «Винтореза» были застрелены два депутата Народного собрания республики. Да и стрелять из «Винтореза» с одной руки, а второй в это время управлять автомобилем – на такое способен только человек, обладающий мощными руками. Такими, как у Смурнова – бывшего бойца полупрофессионального уровня.
У меня стала вырисовываться перед глазами практически реальная картина. Не было только самого главного – мотива для убийства. Террористический акт я отмел сразу. Я просто не мог поверить в то, что майор российской военной разведки является штатным киллером ИГИЛ. Если бы майор имел отношение к этой организации, разве стал бы он разрабатывать планы по уничтожению эмиров, бандитов и даже целых банд «игиловцев»? Действовал ради маскировки? Нереально. Жизни нескольких депутатов не могут оправдать понесенные ИГИЛом потери, когда эта террористическая организация потеряла громадные территории на Ближнем Востоке и продолжает нести громадные потери в Сирии.
Каков же тогда мог быть мотив у Смурнова? И что могло связывать с этими депутатами бывшего начальника штаба сводного отряда спецназа военной разведки в регионе Северного Кавказа? Личная месть? Едва ли. Если бы у него в жизни случилась трагедия, связанная с представителями населения Кавказа, в ГРУ об этом обязательно знали бы, и никто не отправил бы майора Смурнова на место начальника штаба сводного отряда, предвидя его обязательную месть.
Я понял, что попал в сложнейшую ситуацию. Выскажи я свои предположения подполковнику ФСБ Муравьинскому или подполковнику ФСО Сулейманову, меня в первую очередь спросят о мотивах этого расстрела, а мне нечего ответить. Все мои умозаключения будут выглядеть попыткой подсидеть нового командира отряда. Был человек командиром разведроты, вне очереди присвоили ему звание майора и поставили начальником штаба отряда, но аппетит, как известно, приходит во время еды. Вот подполковники и подумают, что у меня разыгрался аппетит и что я пожелал с должности командира роты перейти сразу в командиры отряда. Со стороны это будет выглядеть именно так.
Как мне теперь вести себя? Что следует предпринять?
Убрав листок с фамилиями убитых депутатов в другой ящик, я все же пошел в машбюро, где расписался в приемо-сдаточных актах.
– Подполковник Смурнов позже зайдет, подпишет и с сегодняшней почтой все отправит в Москву, – сообщил я Софе, старшей машинистке, высокой статной женщине около тридцати лет.
Говорил я предельно спокойно, держать себя старался так же, чтобы Софа ничего не заподозрила и не передала Смурнову, что я нервничаю. А я в действительности очень нервничал, потому что пытался сформировать свои обвинения в единый сильный кулак, которым собирался прилюдно пригрозить подполковнику Смурнову. Именно прилюдно, чтобы обезопасить себя в дальнейшем, ведь если после этого со мной что-нибудь случится, виновный будет выявлен сразу.
На выходе из машбюро меня перехватил подполковник Глуховский, которого в машбюро направил дежурный по штабу.
– Ты, «Цветок», говорят, большим человеком стал, тебя теперь на вертолете не облетишь. Начальник штаба! Я, таким образом, тебе теперь подчиненный, хотя и старше тебя по званию.
– Это не страшно, Борис Борисович, – ответил я, оттаивая душой от недавних переживаний. – Я же остаюсь прежним «Цветком»… Да это и не важно… Вы ко мне по делу?
Я заметил в руках подполковника два листа бумаги, один исписанный наполовину, второй с каким-то рисунком.
– Да, я вот рапорт о проделанной работе принес и чертеж расположения бандитов в Кабардино-Балкарии. С воздуха ведь виднее! Чертеж меня попросил сделать майор Смурнов. Там уже третьи сутки бой идет – четыре отдельных взвода никак справиться не могут. Может, пришлешь им резерв? Если он у тебя имеется, конечно.
– Подполковник Смурнов, значит, попросил… – протянул я, поправив заодно Глуховского, назвавшего подполковника майором. – Ладно, резерв я пришлю. Или отдельный взвод, или бывшую свою роту. Эти бумаги – мне? – Я принял те две странички из рук вертолетчика.
– Бери, подошьешь в папку с авиационными рапортами. Можешь план скопировать на карту, если видишь надобность… А что это ты такой хмурый? Да еще и неприлично трезвый после назначения.
Мы остановились перед дверью моего нового кабинета, куда подполковник Глуховский, кажется, заходить не собирался.
– Борис Борисович, у меня есть очень важное дело. Я не знаю, как поступить. Хочу попросить у вас совета как у старшего и более опытного товарища, – решился я.
Борис Борисович слушал меня молча и сосредоточенно, ни разу не перебил. Он видел, с каким трудом формируются мои разрозненные мысли в связную речь. А я чувствовал, что они именно разрозненные и совсем не похожи на тот кулак, которым я перед встречей с Глуховским думал пригрозить подполковнику Смурнову. Разве что это ладонь с растопыренными пальцами. Я выкладывал все, что сумел набрать и надумать на бывшего начальника штаба, а Борис Борисович тем временем только вздыхал и теребил двумя пальцами свою нарукавную летную эмблему.
Когда я закончил, Борис Борисович, проследив за моим взглядом, отнял пальцы от своей эмблемы и потрогал мою, с летучей мышью над земным шаром.
– Мне, наверное, скоро придется менять эмблему – уже четыре года работаю с разведчиками. Но нам пока не придумали эмблему авиационного разведчика. А я ведь бывал в Москве, в вашем Главном управлении, и видел там одного человека в звании подполковника, которого случайно встретил вчера в здешнем коридоре. Он мне напомнил твоего друга пограничника из «Сигмы» – такой же рыжий. Только у пограничника волосы причесываются, а у этого не хотят. Теперь он почему-то ходит в звании капитана. Меня он, естественно, не узнал. А вот я его узнал, у меня глаз на прически наметан. – Борис Борисович погладил свою почти лысую голову. – Поговори с ним. Он здесь не случайно появился, причем буквально на днях, раньше его не было. Он служит в «секторе L»[35], кажется, заместителем начальника. Обязательно что-нибудь тебе подскажет, я чувствую.
Он встал, намереваясь меня покинуть.
– Пообедать надо, и потом снова «на вылет». Машину уже заправляют и вооружают, – устало вздохнул подполковник и пошел к двери. Но вдруг остановился и серьезно посмотрел на меня. – Обязательно поговори с ним. Он сидит в кабинете напротив. Я видел, как он оттуда выходил.
– Значит, Ромашкин совсем не капитан, а подполковник… – сказал я сам себе. – Впрочем, для военной разведки маскарад – обычное дело.
Я решил продолжить игру – снял трубку и позвонил капитану Исмаэляну.
– Игорь Артурович, пришли Ромашкина ко мне – есть к нему пара вопросов.
Стук в дверь раздался так быстро, словно Ромашкин на мой вызов явился бегом. Я молча показал ему на стул напротив себя.
– Или вам, товарищ подполковник, свое место уступить?
Ромашкин поднял взгляд и показался мне на полголовы выше меня, хотя раньше у меня было впечатление, что мы одного роста. Может быть, он и вправду расправил плечи и поэтому вытянулся.
– Стало быть, я раскрыт. Что дальше, товарищ майор?
– Дальше я хочу спросить вас о роли подполковника Смурнова в ликвидации двух депутатов Народного собрания республики.
– И здесь ты, майор, в курсе. – Ромашкин не смог не показать, как он раздосадован сложившейся ситуацией, и сердито разрубил ладонью воздух. – Каким образом ты все это просчитал? В чем мы прокололись?
Я начал перечислять ему все проколы, один за другим.
– Местные ФСБ и ФСО в курсе? – спросил он таким тоном, словно решалась моя судьба. Может быть, она и в самом деле решалась, мне трудно было прочитать мысли в голове лжекапитана.
– Я не служу ни в ФСБ, ни в ФСО. Я служу в военной разведке, – ответил я, понимая, что рискую жизнью.
– Ну, тогда, товарищ майор, продолжай служить, – ответил Ромашкин, так вот запросто решив мою судьбу.
– Так почему все-таки эти два депутата? – все же пожелал я удовлетворить свой интерес.
– Они оба слишком дискредитировали нынешнюю власть. И про одного, и про другого в народе пошли слухи.
– Понятно. Можете идти к себе… товарищ капитан.
– Кто еще в курсе этих событий? – строго спросил он.
Не желая подставлять подполковника Глуховского под шальную пулю, я ответил обтекаемо:
– Я же всю свою жизнь служу в военной разведке. Я знаю, как сохранять военные тайны.