Говоря честно, я рассчитывал отоспаться в вертолете по пути в военный городок, как делаю это обычно. Я просто расслабляюсь и приказываю своему организму уснуть. Но в этот раз организм никак не желал слушаться приказа разума.

Слова майора Смурнова о том, что меня прочат на его место, мешали мне, вызывали бурю эмоций, которая мешала уснуть. Проанализировав свое поведение за последний час, я пришел к выводу, что излишне резкий разговор со старшим следователем тоже был вызван этим разговором. Во мне смешались ответственность командира роты и чувства человека, занявшего новую, достаточно высокую должность. При этом я понимал, что все это случайность, обстоятельства сложились так, что я просто подвернулся под руку. Поставить меня начальником штаба командованию было проще, чем найти мне новое место службы и попутно – подходящую кандидатуру на должность нового начальника штаба. Было гораздо проще сделать простые передвижки внутри отряда. И условному новичку не потребовалось бы недельное вхождение в отрядные дела, как это обычно происходит при штатной ротации личного состава.

Но в таком случае мне требовалось выставить себе замену на должность командира роты. А командование ротой и без того ослаблено после гибели командира первого взвода старшего лейтенанта Сережи Анисимова, которого я по большому счету всегда считал своим преемником. Пока его замещает старший сержант Клишин, но старший сержант в должности командира взвода в спецназе военной разведки – это совсем не нонсенс. Я на своем коротком армейском веку несколько раз встречал случаи, когда контрактники командовали взводами.

Но кому после гибели старшего лейтенанта Анисимова передать роту? Есть у меня другой старший лейтенант – командир саперного взвода Слава Скорогорохов. Но когда сегодня я поставил его командовать ротой в свое отсутствие, Вячеслав Аркадьевич сначала обрадовался, а потом, как мне показалось, испугался. Чего испугался? Ответственности? Ведь, по сути-то, он как был, так и остается снайпером.

Еще есть лейтенант Громорохов Юрий Юрьевич, офицер грамотный и толковый. Но звание… Есть у меня опасения, что такой выбор не поддержат в Москве.

Такое же звание пока носит и командир взвода связи, всегда розовощекий Антон Саморуков. Он, на мой взгляд, слишком мягок и не в состоянии принять жесткое решение, когда это потребуется.

Про новичка роты лейтенанта Петра Сергеевича Прокопьева я вообще не задумываюсь – он себя еще никак не проявил даже в должности командира взвода. Может быть, просто не успел – слишком мало времени он еще в роте. Хотя мне показалось, что во время плотной атаки бандитов на первый перевал, когда дело дошло до рукопашного боя, командир третьего взвода действовал агрессивно и умело, показал личную отвагу. Но этого мало. Командиру роты требуются еще и организаторские способности. Тот же Громорохов личной отваги проявил не меньше, а роту знает лучше и те самые организаторские способности имеет.

В общем, кого можно оставить вместо себя, я затруднялся решить.

В конце концов я все же задремал. Несколько раз просыпался, как просыпается, по утверждению зоологов, волк – с ясной головой, все помня и понимая, – осматривался и снова закрывал глаза. Чтобы уснуть, внутренний приказ теперь не требовался, я быстро погружался в дрему.

Когда вертолет совершал положенную «коробочку»[34] перед посадкой, я проснулся окончательно, облокотился о колено сидевшего между мной и иллюминатором высоченного ефрейтора Вакулина, выглянул и увидел огни штабного корпуса, стоящего неподалеку от бывшего гарнизонного плаца, отданного под вертолетную площадку сводного отряда.

Наш вертолет прилетел вторым. Я увидел в иллюминатор, как из первого вертолета выпрыгивают на асфальт бывшего плаца и сразу строятся бойцы второго взвода и взвода связи. Лейтенант Громорохов и лейтенант Саморуков покинули борт машины первыми, отдали команду и встали в стороне, беседуя между собой. С их стороны к нам уже бегом бежал, слегка косолапя и придерживая рукой фуражку, начальник штаба отряда майор Смурнов. Его мощную квадратную фигуру спутать с другой сложно.

– Подожди-ка, уступи место старшему по званию!

Я отодвинул от распахнутой двери вертолета старшего сержанта Клишина. Михаил отошел в сторону, но лесенку из рук не выпустил. Потом он все же поставил ее на место и даже закрепил, как положено. Я быстро спустился и поспешил с докладом навстречу начальнику штаба.

Алексей Викторович заметно задыхался от бега – давно канули в Лету времена его профессиональных занятий спортивными смешанными единоборствами. Силу рук и плеч он иногда показывал на турнике отрядного стадиона, а вот бегать, насколько я знаю, он не любитель. Сам он, несомненно, чувствовал свое тяжелое дыхание и оттого, видимо, был не в духе. Впрочем, я вполне допускал, что не в духе начальник штаба мог быть и потому, что я слышал его хриплое дыхание. Но я уже давно привык к перепадам настроения майора Смурнова и хорошо понимаю, что стоит с ним заговорить о чем-нибудь приятном, радостном, и он сразу сменит гнев на милость, и, пусть даже улыбки на лице не возникнет, будут улыбаться его глаза.

Я и сейчас легко нашел способ поднять Алексею Викторовичу настроение. Едва завершив доклад, я высказал предположение:

– Значит, скоро к вам придется обращаться не «товарищ майор», а «товарищ подполковник»…

– Надеюсь, к утру приказ уже придет, – ответил Алексей Викторович и, к моему удивлению, не смог сдержать улыбку, которую я тут же непреднамеренно подгадил:

– Что слышно про подполковника Репьина?

– Ну, что слышно… Прооперировали его в Ростове-на-Дону и сразу после операции отправили спецрейсом, пока не проснулся после наркоза, в московский госпиталь. Вот удивится, когда проснется…

– Ну хоть как операция прошла? Информация какая-нибудь есть?

– Я только с дежурным врачом сумел поговорить. До хирурга так и не добрался – он на другой операции был, тоже нашего раненого оперировал. Дежурный сообщил мне, что пулю из легкого извлекли, но состояние стабильно тяжелое.

– Что же они «тяжелого» отправили самолетом – наверху же давление другое…

– Нашему командиру анестезиолог ввел двойной наркоз. Двойную дозу, чтобы он спал в самолете нормально и не рыпался. А то Виктор Васильевич перед операцией, даже когда уже был без сознания, все равно пытался команды отдавать. Требовал полного уничтожения бандитов и запрещал брать пленных.

– А мы пленных и так не брали. Лейтенант Громорохов лично проверял и добивал раненых.

– Кстати, о Громорохове – что он собой представляет?

– Грамотный офицер, у себя во взводе пользуется уважением солдат. Да и в роте его уважают. Жалко, что старшего лейтенанта еще не получил, по выслуге еще год ему остался. Иначе можно было бы его рекомендовать на должность командира роты вместо меня.

– А сейчас что, не потянет?

– Да потянет, только как в Москве к этому отнесутся? Мне звание присвоили досрочно, теперь еще и Громорохову придется…

– Как мы скажем, так и отнесутся. А мы скажем, что ты специально Громорохова готовил себе в заместители.

– Я же не знал, что мне майора присвоят, как я мог готовить?

– Ну, на всякий случай. Мало ли, что тебе поручить могли, а ты вместо себя Громорохова оставлял.

– Ну, если так только. Я же его, действительно, ставил руководить группой. И капитана Лукьянова, пограничника из «Сигмы», отдавал ему в подчинение.

– Короче, поставим мы с тобой Громорохова врио командира роты. Но учти, это только под твою ответственность.

Я на мгновение задумался. Брать на себя ответственность за кого-то мне очень не хотелось. Но я представил себе всегда сосредоточенный взгляд Юрия Юрьевича и решился:

– Согласен. Под мою ответственность.

– Ну, тогда пойдем в твой новый кабинет, товарищ начальник штаба отряда, – пригласил меня майор Смурнов.

– Не рано ли? Еще приказ не пришел.

– Пойдем, у нас нет времени приказов дожидаться. Нам работать надо.

* * *

Алексей Викторович открывал дверь кабинета ключом, когда с противоположной стороны коридора беззвучно открылась другая дверь, о чем сообщила полоска света, пересекшая коридор. Я оглянулся. Оказалось, выглянул капитан Ромашкин. Увидев, что я его обнаружил, капитан раскрыл дверь шире, вышел и подошел к нам.

– Слышал, что тебя, товарищ майор, можно поздравить с новым назначением!

Ромашкин весь сиял даже в темноте. Майор Смурнов открыл наконец-то свой кабинет, шагнул вперед, включил свет, и я увидел ранее пропадавшую в темноте руку Ромашкина и пожал ее. Лицо капитана окружающий мир, увы, не освещало.

– Спасибо, Валерий Петрович. Ты специально меня ждал, чтобы поздравить?

– Не только тебя одного, но и нового командира отряда! Пришел приказ о назначении! Завтра, я думаю, будет приказ по Министерству обороны о присвоении нового звания товарищу майору!

Беспардонно отодвинув меня жилистым плечом, он шагнул за порог кабинета начальника штаба (то есть уже моего кабинета) и принялся что-то бормотать Алексею Викторовичу. Из слов Ромашкина я разобрал только дважды, в начале и в конце, произнесенное «поздравляю», и больше ничего, хотя тугоухостью никогда не страдал. Правда, к чужому шепоту я прислушиваться не привык. Я умею читать по губам, но Ромашкин стоял ко мне спиной, и я, следовательно, ничего разобрать не сумел.

Я шагнул за порог следом за Ромашкиным в тот момент, когда капитан почти восторженно тряс новому командиру руку, и тут же отметил про себя, что он, похоже, не лишен привычки подхалимничать. Вообще-то я таких людей недолюбливаю и всегда жду от них какого-то предательства, удара в спину. Но и делать поспешные выводы я тоже не большой любитель.

Майор Смурнов повернулся ко мне и протянул связку ключей.

– Это теперь твое богатство. Вот этот – от кабинета. Этот – от сейфа. А вот этот – от несгораемого ящика. – Он кивнул на тяжеленный металлический шкаф у стены.

– Дважды за неделю мне доводилось тушить пожар в помещениях своей бригады, и оба раза в кабинетах оказывались так называемые несгораемые ящики. И оба раза они сами не сгорели, но все содержимое в них превратилось в труху и пепел, – улыбнулся я Алексею Викторовичу и Валерию Николаевичу. – Стенки у них тонкие, раскаляются быстро, и все, что внутри, загорается.

– Есть такое, – согласился Смурнов и продолжил: – Мелкие ключи – от рабочего стола. Какой откуда, я сам порой путаюсь, поэтому объяснять не буду. Сам поймешь, майор.

– Методом проб и ошибок, – в тон новому командиру добавил капитан и улыбнулся всей своей рыжей хитрющей физиономией, чем-то смахивающей на морду непричесанного кота, всегда голодного и поэтому всегда хитрого.

– Я пойду искать ключи от кабинета командира. У него самого спросить не догадался, да как-то и неудобно было. Может, у него в комнате есть запасная связка…

Запасная печать отряда хранилась в шифровальном отделении, это я знал. А вот относительно ключей не имел понятия.

Комната командира располагается в нашей же казарме, на третьем этаже, под вертолетчиками. Там же, рядом, находится и комната начальника штаба.

– Я из своей комнаты только личные вещи заберу и тогда ключ тебе отдам, – сказал майор Смурнов, опередив мое желание спросить про этот ключ. Я намеревался переселиться из ротного офицерского кубрика в другое помещение. – А потом сюда вернусь. Посмотрю, какие бумаги мне надо забрать, и начну передавать тебе дела… Хотя сегодня уже поздно. Может, лучше завтра с утра? Утро всегда мудренее вечера, как говорится…

– Лучше с утра, – согласился я.

Бывший начальник штаба ушел. Мы остались вдвоем с капитаном Ромашкиным. Он сразу же спросил:

– Товарищ майор, ваше предложение все еще в силе?

– Ты про что? – спросил я встречно.

– Про ваше желание общаться на «ты».

– Конечно, – ответил я твердо. – Одним делом заняты. Только вот ты… – Я хотел сказать «первый подозреваемый в деле об убийстве двух депутатов Народного собрания», но посчитал, что это будет излишне жестко для рыжего капитана, поэтому на ходу изменил формулировку: – Ты находишься под контролем ФСБ республики по поводу расстрела двух депутатов Народного собрания Дагестана. Мне рекомендовали к тебе внимательнее присмотреться.

– Кто рекомендовал?

– Подполковник ФСБ Муравьинский.

– По какой причине, интересно мне знать? – неожиданно завелся Ромашкин, хотя я, говоря по правде, ожидал тихого смущения. – Мне уже сообщили, кстати, из Москвы, что Контора запросила на меня полное досье. Все, вплоть до характеристик на родителей. А у меня родителей, может, нет, потому что я детдомовский!

– Причина очень простая. К данным, которые передал мне подполковник Муравьинский, имели доступ только я, ты, подполковник Репьин и майор Смурнов. Больше этого досье никто не видел. Мы с подполковником Репьиным были на задании, следовательно, мы вне подозрений. Остаются двое: ты и майор Смурнов. Майор, по своей должности и как человек, ответственный за безопасность депутатов, тоже вне подозрений. Значит, остается только один человек – новичок в отряде. То есть ты.

Ромашкин вскинул белые ладони, с тыльной стороны обильно усыпанные веснушками, и развел ими в стороны.

– Но я же еще даже не успел оценить положение дел в республике! Откуда мне знать, в кого следует стрелять?

– Ты мог прибыть сюда с готовым заданием. А более подробные данные на свои жертвы мог почерпнуть из досье, которое я тебе доверил для сверки.

– Под грифом «секретно»?

– Да.

– Доверил все-таки?

– Доверил.

– Почему же сейчас не доверяешь? Что изменилось?

– Изменилась ситуация. Совершено двойное убийство, это во-первых. А во-вторых, если бы я тебе не доверял в принципе, я не стал бы тебе всего этого рассказывать. Я бы просто к тебе «внимательнее присмотрелся» в соответствии с советом подполковника Муравьинского… Со стороны всегда виднее, чем вблизи, согласен со мной?

– Согласен, – думая о чем-то своем, тяжело вздохнул капитан Ромашкин. – Но все же обида берет. Только прилетел, не успел толком в курс дела войти, а уже на подозрении, уже досье запрашивают…

– А что ты сам по поводу убийства депутатов думаешь?

– Только одно и думаю, что туда им и дорога. Один из них, как я дополнительно в досье проверил, был пассивным педерастом, второй – педофилом. Их давно уже в аду заждались, черти боятся, что костры без толку прогорят и смола в котлах остынет. Будь на то моя воля, я бы многих из того списка расстрелял сам, лично, и потом руки вымыл бы с мылом из-за чувства брезгливости. А пока могу пообещать только одно: я подумаю. Может, что в голову и прискочит.

– Выпиши мне фамилии убитых.

– Я фамилии помню.

Капитан взял со стола лист бумаги и ручкой тщательно, намеренно разборчиво вывел фамилии и имена-отчества убитых. Я убрал лист в свой кожаный офицерский планшет и положил его рядом с кастетом, который намеревался презентовать лейтенанту Громорохову, но как-то запамятовал.

* * *

Я вернулся в ротную казарму, решив в последний раз переночевать там, а заодно переговорить с лейтенантом Громороховым, готов ли он возглавить роту.

Бойцы роты по причине позднего времени отдыхали. Казарма делится на пять отсеков, каждый из которых занимает один взвод. Из дальнего отсека доносился храп. Этот отсек занимал саперный взвод. Там мог храпеть только старший сержант Наруленко, никогда не храпящий на задании, но «отрывающийся» в казарме по полной программе.

Я остановился рядом с первым отсеком и тихо одним жестом подозвал к себе дневального, замершего около тумбочки с телефонным аппаратом.

– Попроси Наруленко не храпеть, – обратился я к дневальному.

– Бесполезно, товарищ майор, – ответил мне из-под одеяла кто-то из бойцов первого взвода. – Он через минуту уснет и снова храпеть начнет. Это проверено многократно. Раньше помогало положить портянки на нос, но сейчас портянок в армии нет, а носки не имеют качественного запаха.

– Выполняй приказ, – сказал я дневальному, а сам пошел в офицерский кубрик.

Все офицеры улеглись, только кровать лейтенанта Громорохова была не разобрана. Но я услышал журчание воды и подумал, что Юрий Юрьевич, возможно, бреется, чтобы с утра пораньше не утруждать себя процедурой. Я прошел к умывальнику.

Громорохов был там, но не брился, а тщательно тер намыленной щеткой пальцы рук, словно после долгой возни с двигателем бронетранспортера или другой техники. На меня лейтенант не обратил внимания, словно меня не заметил.