За разговором с подполковником Глуховским я как-то и думать забыл об основательно подпортившей мне боевое настроение беседе со своим начальником штаба.

Завершив разговор с подполковником, я вспомнил слова майора Смурнова. Он мне сказал, что вышел из кабинета, чтобы договориться с авиационными диспетчерами о санитарном вертолете, но подполковник Глуховский говорил, что майор Смурнов позаботился о санитарном вертолете раньше. Зачем начальнику штаба врать? Что он желает скрыть от меня? Чему такому важному я стал нечаянным свидетелем? Спрашивать об этом у самого майора Смурнова просто глупо – если вопрос серьезный, я сразу подставлю себя под удар. А несерьезным вопрос быть не может. Тогда, как говорится, не стоило бы и копья ломать – не рыцари же и не на рыцарском турнире деремся. Даже не за честь дамы. Да и где ее взять здесь, в горной республике, эту даму. Здесь нравы строгие и отношение к женскому полу особое.

Но разбираться с майором Смурновым мне все равно еще предстоит, в этом не может быть никаких сомнений. Мне почему-то вдруг показалось, что в этих разборках подполковник Репьин занял бы мою сторону, поскольку практически весь прошедший бой я был под его приглядом. Я был рядом, и подполковник постоянно ощущал мою поддержку. Но, к сожалению, подполковник получил тяжелое ранение, и я не смогу воспользоваться его незыблемым авторитетом.

Я включил внутриротную связь и спокойно отдал команду:

– Медленно, с ленцой выдвигаемся вперед. Стрелять во все, что движется. Только осторожно, не попадите в своих или в пограничников. Когда их встретите, мне сообщите. В живых бандитов не оставлять, не заслужили они этого.

Говоря по правде, последние слова команды дались мне со значительным усилием и были произнесены на выдохе, торопливо, совсем не так, как предыдущие слова. Мне не по душе расстрел тех, кто складывает оружие и поднимает руки, даже сидя или лежа по причине ранения. По большому счету место им в следственном изоляторе, а вовсе не на кладбище. Туда они в любом случае попадут, но позже, и будут лежать в точно такой же могиле без памятника и надгробной плиты, как положено другим бандитам из того же следственного изолятора. Только будет торчать металлическая табличка из могильного холмика, и будет эта табличка сообщать не даты рождения и смерти, не фамилию, имя и отчество человека (если бандита можно назвать человеком), а номера протоколов следственного комитета, согласно которым тело будет захоронено. Причем хорошо еще, если как опознанное.

Телефон в моем кармане тихо завибрировал. Я достал его и присел, спрятавшись за большим валуном и памятуя, как сам совсем недавно стрелял в бандита на свет от экрана смартфона. За камнем меня увидеть было сложно. Я коротко глянул на определитель номера. Звонил, как я и предполагал, капитан Лукьянов. Я засунул трубку под шлем, ближе к наушнику, и взял свой автомат обеими руками. Легкое касательное ранение ладони мешало мне держать оружие прочным хватом за цевье, и я для пробы дал короткую очередь в стену хребта. Как же я не вспомнил о ранении, когда стрелял в человека с телефоном около уха? Видимо, в горячке боя было не до того…

– Товарищ майор, связи через КРУС «Стрелец» нет. Хорошо, я про телефон вспомнил…

Значит, Лукьянов уже знает даже о том, что наш КРУС носит имя «Стрелец»!

– Тебе, капитан, все еще нужен майор Смурнов? – спросил я серьезным тоном.

Лукьянов явно смутился:

– Нет, я уже позвонил ему. Поинтересовался состоянием майора Селезнева. Смурнов обещал выяснить и мне сообщить. Едва-едва меня вспомнил, пришлось ему свой номер телефона продиктовать!.. А сейчас я звоню с докладом.

– А Громорохов где? – спросил я обеспокоенно – не хватало роте еще и командира второго взвода в потери записать!

– Здесь, рядом стоит, за щеку держится. Ему шальной пулей ее обожгло. А вообще с ним все в порядке. – Лукьянов правильно понял мою обеспокоенность судьбой лейтенанта Громорохова и поспешил меня успокоить. – Только говорить ему сложно – края ранения расходятся. Лучше ему пока помолчать. Поэтому докладываю я. Мы сбросили бандитов с перевала и за их спинами подошли к банде на дистанцию кинжального расстрела. Термобарической гранатой нас жарить не надо.

– Спасибо, что предупредили, товарищ капитан, – донесся через наушники голос ефрейтора Вакулина. – А то я уже новую гранату зарядил. Мне в тепловизор трудно разобрать, где свои, а где чужие. Я за вашей группой давно наблюдаю. Смутило меня только то, что вы стреляете вроде бы в бандитов. Но вы могли бы, будь вы членами банды, с таким же успехом стрелять и над их головами. Наша позиция выше бандитской.

– Отставить гранатомет! – скомандовал я.

– Уже разрядил и отставил в сторону, – сообщил ефрейтор.

Мне ефрейтора видно не было, поскольку свой окоп я уже покинул.

Я потянулся было, чтобы отключить внутриротную связь, но вовремя подумал, что не только гранатометчику, но и другим солдатам следует знать о местонахождении группы лейтенанта Громорохова и пограничников Лукьянова. КРУС крепится к «разгрузке» с левой стороны, и обычно я для нажатия на кнопки-лампочки пользовался большим пальцем левой руки. Сейчас я попытался сделать то же самое, но почувствовал боль и увидел, как на повязке выступила пропитавшая ее кровь. Пока капитан Лукьянов докладывал, я воспользовался тем, что держать в руке телефон необходимости не было – шлем прижимал его к щеке плотно. Я достал еще один индивидуальный пакет с перевязочным материалом, вытащил бинт, оказавшийся для моей ладони излишне широким, и, пригнув его на одну треть, начал делать сам себе повязку прямо поверх первой, при этом бинт стремился наложить так, чтобы его двойная полоса ложилась на ранение и на место стечения крови. Двойная повязка казалась излишне толстой, но на руку теперь можно было класть цевье автомата, не ощущая прежней боли, и лучше управлять «стволом» при прицеливании.

– Спасибо, капитан, сейчас соединимся, – сказал я, вытащил телефон из-под шлема и хотел было снова убрать его в дальний карман, но он снова зазвонил.

Я посмотрел на определитель. Звонил майор Смурнов. Только почему по телефону, почему не вызвал на прямую индивидуальную связь? Я не так давно слышал про манеру дежурных по штабу подслушивать разговоры командования и подумал, что начальник штаба не желает, чтобы его слышали посторонние.

На сей раз я выключил внутриротную связь, причем сделал это непривычной к такого рода деятельности правой рукой, для чего переложил автомат в левую, простреленную. Кисть оружие выдержала, но я поймал себя на том, что лицо мое скривилось в гримасу. Радовало только то, что никто из бойцов эту гримасу в темноте не увидел.

– Слушаю вас, товарищ майор, – откликнулся я достаточно холодным и сдержанным тоном.

– Говорить имеешь возможность?

– Имею, товарищ майор.

– Тогда для начала доложи мне общую обстановку, а потом я тебе расскажу кое-что интересное.

Тон начальника штаба был почти заискивающим, что еще раз убедило меня в том, что я стал свидетелем какого-то события, огласка которого для Смурнова нежелательна, и поэтому он ищет пути к примирению. Только кто я такой, чтобы искать со мной примирения? Он начальник штаба отряда, а я – всего лишь командир роты. По должности он значительно выше меня. Нет, Смурнов определенно желает установить со мной близкие, может быть, даже приятельские отношения, чтобы я где-нибудь не сболтнул лишнее. Моей фантазии хватило только на такую выкладку, других причин я не видел.

Я снял с головы шлем и принялся докладывать обо всех перипетиях уничтожения второй банды, которая на самом деле была уже уничтожена, о чем говорили звуки с позиции бандитов – до меня доносились приглушенная стрельба и лязганье затворов. Но это были разрозненные звуки – бойцы выполняли мой приказ и расстреливали тех, кто сдался в плен. Изредка слышались короткие очереди пограничников – они делали то же самое. Бандитских автоматов слышно не было. Слава богу, я еще не разучился различать стрельбу по калибру оружия.

Начальник штаба меня не перебивал и одобрительно крякнул, когда я закончил.

– Что слышно про подполковника Репьина, про майора Селезнева и других раненых? – задал я вопрос, который вертелся в моей голове.

– Наши раненые в порядке, большую часть из них уже прооперировали. Но майор Селезнев, к сожалению…

Начальник штаба не договорил, надеясь, что я сам за него закончу.

– Скончался?

– Еще в вертолете. До госпиталя его не довезли… У подполковника Репьина рана серьезнее, чем показалось вначале – пуля застряла в легком. Его сейчас оперируют, а сразу после операции самолетом МЧС отправят в Москву.

– А почему сразу не отправили? – спросил я с некоторым возмущением.

– В Москве сказали, что здесь хирург более опытный, а в Москве лучше поставлена реабилитация, там обеспечены все условия для выздоровления. Я сразу сообщил в Москву в нашу систему. Мне сказали, что они в курсе событий и сейчас решают кадровый вопрос. Короче говоря, я тебе именно это и намеревался сообщить. Мне уже по секрету шепнули, что меня, скорее всего, поставят командиром отряда, а тебя – на мое место. Решают еще, продлевать командировку еще на один срок или назначить нас только временно исполняющими обязанности до конца нынешней командировки. А это еще три недели.

– Но я не представляю себя на штабной работе! Я попросту эту работу не знаю…

Я возразил, понимая, однако, что мои возражения силы не имеют. Я служу в армии, а здесь не спрашивают согласия при назначении на ту или иную должность. Просто дают приказ, и боец обязан его выполнять. Тем не менее у меня уже были мысли, что меня направят именно на должность начальника штаба. Только мои представления не шли дальше какого-нибудь батальона…

– Ничего, я помогу. Вместе мы справимся.

Так вот откуда в голосе майора Смурнова появились такие нотки! Естественно, командиру отряда необходим в начальники штаба офицер, с которым ему нечего делить и с которым ему легко будет служить. А я ведь начал уже думать невесть что, ломать голову над тем, где прокололся майор Смурнов и каким образом я могу повлиять на его судьбу!

– Ты там всю работу закончил? – спросил Смурнов. – Высылаю за ротой вертолеты?

– Высылайте, товарищ майор. Пока вертолеты долетят, мы соберемся.

– Следственная бригада уже в вертолете. Они прилетят первыми.

– Хорошо. Мы встретим.

Я заметил краем глаза, что у меня замигала лампочка на КРУСе, и включил индивидуальную связь. Меня вызывал лейтенант Громорохов.

– «Цветок», «Цветок», я «Гром-один»! Как слышишь?

– Я «Цветок». «Гром-один», слышу тебя отлично.

– Ну, наконец-то отозвался! – удовлетворению Юрия Юрьевича, судя по ноткам довольства в голосе, не было предела.

– Тебе говорить трудно? – спросил я.

– Да нормально все. Просто чиркнула пуля по щеке, и все. Я тампон «хлоргексидином» пропитал, прижал и держу пока. Время от времени «хлоргексидин» еще подливаю. Но домой вернусь – даже шрама не останется!

– Мужчину шрамы украшают, – выдал я банальность за бесспорную истину, смутился от этого и поторопил лейтенанта: – Докладывай, что у тебя.

– У меня все нормально. Соединились с остальной ротой. Сразу после этого связь появилась. Я отделение Одинцова послал проверить ущелье до перевала, на котором мы были. Парни побежали бегом, если кто из бандитов попытается сбежать, они догонят.

– У тебя там есть место для посадки вертолетов?

– Минутку подожди, я осмотрюсь с фонарем.

Я издали увидел луч сильного тактического фонаря, разрезавший темноту ущелья. К первому лучу тут же присоединились еще несколько – бойцы помогали своему командиру.

– Пара вертолетов поместится точно.

– Понятно. Готовь площадку. Откати камни. Первый вертолет принесет следственную бригаду ФСБ – они это дело ведут. Точнее, не совсем это, но касательное. Фонари держи наготове. Команды отдавать умеешь?

– Приходилось.

– Будь готов к встрече. Два вертолета к тебе, три – ко мне. У меня места больше…

* * *

На удивление, первый вертолет прилетел быстро.

Следственная бригада была из республиканского Следственного управления Следственного комитета России. Вместе с ней в качестве охраны прибыл целый взвод республиканского СОБРа. Это уже легче – будет кому трупы собирать. Не всю же работу выполнять бойцам моей роты! Они их «уложили», вот пусть теперь «собровцы» мышцы разомнут!

Так я и сказал руководителю следственной бригады, незнакомому подполковнику юстиции с морщинистым, иссушенным, испитым лицом.

– Мне говорили, что здесь командует майор Одуванчиков…

Подполковник не мог себе позволить слушаться какого-то капитана. Майор спецназа для него – это что-то более значимое. Но лично я тогда еще не привык к метаморфозам своей судьбы и оставался в душе все тем же капитаном и командиром разведроты.

– Это я. Приказ только вчера подписали, еще не успел погоны сменить, – объяснил я.

– Обычно к такому мероприятию заранее готовятся, – ответил старший следователь. – И погоны со звездами, и водка – все заранее!

Он сглотнул, и я по движению кадыка сразу определил, что он пьющий. Такого в Следственном управлении встретишь нечасто, тем более, судя по фамилии, он мусульманин, а мусульмане спиртные напитки не уважают. Им их вера употреблять не позволяет, даже в малых количествах. Хорошая, на мой взгляд, вера для офицера спецназа военной разведки.

– Не важно, капитан я или майор, – ответил я. – Главное, что моя разведрота не спала в прошлую ночь и в нынешний вечер провела бой. У мальчишек глаза закрываются, в вертолете будут отсыпаться. А то в казарме снова могут по тревоге поднять и отправить в новый бой, – приукрасил я нашу обыденность. – Так что, товарищ подполковник, загружайте работой СОБР!

– Сложную задачу ты мне, майор, предлагаешь… – не желал отступить подполковник.

– Позовите ко мне командира взвода СОБРа, я сам с ним договорюсь, если вы не в состоянии.

– Зачем? – возмутился старший следователь. – Я ведь и приказать могу! И ему, и тебе.

– А вот это едва ли. У вас звание не военное, а только служебное. У командира взвода СОБРа – тоже служебное, ему вы приказать можете. А мне, увольте уж, нет. – Я вспомнил имеющий хождение в спецназе военной разведки старый бородатый анекдот и не преминул рассказать его подполковнику. – Более того, я слышал о полковнике МВД, которого забрали в армию и, чтобы лишний раз его не травмировать, сразу дали ему звание ефрейтора в надежде, что он, такой молодой и деятельный, сумеет выслужиться. Он выслужился и через год стал сержантом. У меня в роте семь ефрейторов, и я даже не задавался целью узнать, у кого из них есть служебное звание. Но допускаю, что есть и такие.

Я понимал, что слегка перегибаю палку, но не хотел заставлять свою роту после боя выполнять лишнюю работу. Тем более после того, как я сам приказал солдатам не оставлять бандитов в живых. Это ведь дополнительная нагрузка на нервную систему. И хотя нервная система бойцов моей роты натренирована, тем не менее я бы предпочел не травмировать ее лишний раз, заставляя бойцов складывать в общую кучу окровавленные тела бандитов, ими же расстрелянных.

Последний мой довод показался подполковнику вполне убедительным. Он отвернулся и подозвал к себе капитана СОБРа. К моему удивлению, капитан никакого внешнего сопротивления не оказал, молча выслушал старшего следователя, согласно кивнул и подозвал к себе своих бойцов, чтобы отдать им распоряжение. Капитан, похоже, пользовался непререкаемым авторитетом в СОБРе – бойцы даже не поморщились от такого приказа.

Я спокойно понаблюдал за тем, как грамотно лейтенант Громорохов устраивает стоянку для приземления еще одного вертолета, и затем двинулся в сторону нашей основной позиции, чтобы проверить, как старший сержант Клишин управляется со стоянкой для приема еще трех вертолетов. У старшего сержанта работы было побольше, чем у лейтенанта, а авторитета поменьше, и это заставило меня проявить легкое беспокойство. Но беспокойство мое оказалось напрасным – старший сержант прочно вошел в роль командира взвода и командовал солдатами так же, как ими командовал старший лейтенант Анисимов. Более того, он не только отдавал приказы, но и сам помогал их выполнять (Анисимов тоже так делал). Я подошел как раз в момент, когда Клишин, видя, что два худощавых бойца не справляются с валуном, который следовало откатить, сам «впрягся» в работу и продемонстрировал недюжинную силу и тренированность. В результате камень покатился по склону, никого, к счастью, не задавив, и застрял в бандитском наспех вырытом окопе для стрельбы с колена. Из этого неглубокого окопчика валун попытался вырваться, но стенки окопа его все же удержали, хотя сами осыпались.

Старший сержант Клишин со своей задачей справлялся, мне оставалось только подсвечивать тактическим фонарем, как указкой, дополнительные места, где необходимо было убрать камни.

– Так там же мелочь, – возразил Клишин. – Вертолет о такой камень даже не споткнется…

– Зато может споткнуться вертолетчик, – стоял я на своем. – Убирайте.

– Ладно, уберем…

– Я сам уберу, – вызвался старший сержант и пошел на предполагаемое место посадки вертолета. Лишней работы старший сержант не чурался.

Тут я заметил, как бойцы моей роты за руки и за ноги переносят с нашей позиции несколько тел убитых бандитов.

– Кто приказал брать тела? – спросил я строго.

– «Собровцы» попросили помочь, – за всех ответил рядовой Полушкин, опуская бандитские ноги на землю. – А что, товарищ майор, нельзя?..

– Несите, раз уж вас попросили помочь, а вы по глупости согласились. Но приказать вам никто права не имеет, кроме меня, помните это. Если что, отсылайте приказавшего ко мне, я найду, что ответить. И на звание внимания не обращайте. Просто говорите, что командир отдал приказ отдыхать. Кстати, кто свободен, может и в самом деле отдыхать.