Магомедгаджи быстро совладал со своим гневом. Если при первых десяти шагах от автобуса он еще думал о том, что брат вызвал спецназ, то потом перестал. Эмир попросту приказал себе не верить в это.

Он думал, что любит брата, и старую Айшу, свою мать, он любил. Однако по большому счету Мамонт относился так исключительно к самому себе. Все остальные люди были для него только инструментом, позволяющим добиться большего в жизни, чем он имел. В том числе и брат, старший следователь по особо важным делам, который, по мнению Магометгаджи, просто обязан был всегда и во всем прикрывать его. Старая мать должна была принимать его в любом положении, в каком бы он ни оказался, независимо от вида и одежды.

А прикроет ли его брат в этот раз? Конечно, он ведь просто обязан это сделать. Поступая так, Манап одновременно в какой-то степени поможет и себе самому. Такая уж у него судьба.

Устраивая расстрел пассажиров в автобусе, Магомедгаджи думал как раз о брате. Мамонт был уверен в том, что тот выдержит это испытание, никому не расскажет о том, что расстрел устроил именно он. А как же иначе! Ведь это брат сказал ему о том, что свидетели нападения на село составили его фоторобот и опознали по фотографиям. Значит, Манап выдал служебную тайну, подтолкнул эмира к расстрелу пассажиров автобуса. Не будет же он сам против себя свидетельствовать. Это же совершенно не в его интересах! Служебный долг никогда не перевесит личную заинтересованность человека. Так думал Магомедгаджи.

Но он размышлял о брате не слишком долго. Вскоре почти вся банда догнала его и пошла рядом.

Вместе с другими людьми шагал и старый уголовник Кремень, прозванный так за свой характер, хотя по паспорту он был всего-навсего Вали Букаровичем Насуховым. Такая кличка говорила только о том, что Кремень никогда и ни в чем не сознавался, даже несмотря на стопроцентные улики против себя, ни разу никого из подельников не выдал. Он хорошо влиял на молодых парней из отряда, как называл Мамонт свою банду.

Сам он мечтал создать большой отряд и перебраться с ним куда-нибудь в Сирию. Хотя Рамазан Лачинов, по сути дела, правая рука Мамонта, и говорил ему о том, что там делать уже нечего. Все отряды, оставшиеся в тех местах, обречены со временем на гибель. Командование ИГИЛ отсылает свои лучшие силы на Северный Кавказ, чтобы там начать новую крупную войну. Она будет вестись уже куда умнее, чем Чеченская, которая провалилась из-за того, что не было единого религиозного управления и каждый полевой командир творил то, что его душа желала.

Для организации целой сети таких отрядов и прибыл Лачинов на Северный Кавказ. Он говорил Мамонту, что тому следует сперва обрести силу, а потом к нему добавятся и люди из Сирии. О Магомедгаджи будут знать многие, о нем пойдут слухи, народ станет уважать его. Но сначала следует зарекомендовать себя, показать свой талант руководителя и организатора.

Магомедгаджи легко и охотно верил Рамазану. Только вот однажды старый Кремень задал Мамонту очень интересный вопрос. Он осведомился, какую роль Лачинов отводит себе в будущем.

Магомедгаджи не знал, что на этот вопрос ответить. Кремень откровенно не доверял Рамазану. Лачинов это чувствовал и тоже относился к старому уголовнику довольно холодно. Он вообще был против того, чтобы брать Кремня в отряд, утверждал, что тот должен состоять из молодых крепких парней. Только тогда за ним будет будущее. Набрать к себе молодежи во времена всеобщей безработицы можно запросто, это не проблема.

Только вот Мамонт предпочитал иметь рядом с собой людей не просто молодых, но и проверенных многократно. Поэтому он многим устраивал экзамен. Одним – участием в акциях, как было с Мурадом. Другим приходилось устранять конкурентов в любой области, лучше в частной жизни, как произошло с Маликом. Но обязательным условием была пролитая кровь. Тогда уже человек утратит все возможности вернуться к обычной жизни. Он обязан будет драться в любой ситуации до конца, чтобы избежать пожизненного заключения, которым Мамонт вслед за Рамазаном любил припугнуть своих бойцов.

Он повел отряд не прямо, не самым удобным путем, а свернул на горку. Эмир хотел углубиться в заросли кустарника, рассмотреть своих преследователей и принять бой, если будет такая необходимость. Магомедгаджи отлично видел и вертолет, и человека, идущего со стороны дороги с коробкой на плече.

Вскоре этот субъект начал подниматься на гору, расположенную справа от той, на которой прятался в кустах Мамонт с сообщниками. Тут вдруг грохнул выстрел, похожий на пушечный, и пуля буквально разрубила человека пополам.

Магомедгаджи явственно видел это в бинокль. Ему совсем не сложно было понять, что эта пуля явно была предназначена Рамазану Лачинову, который только что присоединился к отряду, оставшись невредимым. Он тоже нес на плече коробку. В ней были бананы, предназначенные для эмира.

Сначала, когда услышал звук вертолетного двигателя, Мамонт напрочь о коробке забыл, а потом идти за ней было уже поздно. Его могли заметить с вертолета. Вдобавок Магомедгаджи верил в приметы и не любил возвращаться, считал, что это к несчастью. Ведь оно ходило рядом с ним, почти по пятам. Спецназовцы могли бы его подстрелить из-за этих бананов точно так же, как человека с другой коробкой.

Магомедгаджи терялся в догадках, что за человек появился здесь, в горах, где действовал его отряд. Он еще и нес в коробке что-то, судя по всему, не слишком весомое. По крайней мере, не тяжелее коробки с бананами.

Желание посмотреть, что было у человека в коробке, так и подмывало Мамонта встать и отправиться на соседний склон. Он уже собрался это сделать, когда увидел преследователей. Спецназовцы перешли ближайший перевал и стали по низине приближаться к противостоящему склону.

– Не высовываться! – дал команду эмир. – Внизу спецназ идет. В составе, думаю, пары взводов. Атаковать их не вижу смысла. Силы сильно не равны. У них глаза острые. Шевеление кустов в стороне легко заметят. Тихо сидеть!

Рамазан Лачинов внезапно оказался рядом с ним, вскрыл ножом коробку с бананами и протянул эмиру зеленоватый плод. Тот принял его, очистил и сразу же съел.

– Больше не надо, – отказался Магомедгаджи от следующего банана. – Ты же знаешь, что я переспелые люблю, чтобы кожура уже чернеть местами начала. Пусть полежат несколько дней.

Помощник спокойно закрыл коробку, а эмир снова поднес к глазам бинокль.

Спецназовцы двигались снизу вверх двумя неравными колоннами, обошли убитого человека. Впереди шагали двое. Один из них явно был офицером, второй, насколько Мамонту удалось в бинокль рассмотреть, носил погоны старшего сержанта. Офицер часто поднимал руку ко рту, словно прикрывал его, стыдливо прятал свою беззубость или же просто кривую улыбку.

Был у Мамонта один такой приятель, у которого воспаление среднего уха перекосило всю физиономию. Он даже на зоне этого стеснялся и при разговоре постоянно прикрывал рот рукой.

Но Магомедгаджи легко догадался, что офицер ничего не прятал, а только машинально прижимал микрофон поближе к губам. Значит, он переговаривался с кем-то.

Выходит, не зря Магомедгаджи не пожелал ввязываться в бой. Где-то в стороне сейчас шла еще одна группа спецназовцев. Главное, чтобы они не оказались сбоку от отряда Мамонта. Иначе он рисковал оказаться между двух линий огня, сверху и снизу. Это заранее проигрышная позиция.

Только эмир подумал было послать наверх, в разведку, Рамазана, самого опытного своего бойца, как первые два взвода скрылись за перевалом. Им на смену показался другой отряд спецназа, больший по своему составу примерно на треть. Не прояви Мамонт осторожность, ввяжись в бой с первыми подразделениями, его отряд попал бы в затруднительное положение.

Это, без всякого сомнения, был именно спецназ. Экипировка солдат и офицеров говорила об этом. И шлемы не общеармейские, и бронежилеты, и глушители на автоматах с оптическим прицелом «Шахин».

О том, что спецназ воевать умеет, Магомедгаджи был наслышан и не желал подвергать необоснованному риску своих моджахедов, не проверенных в бою. Нельзя сказать, что он жалел их. Так эмир относился только к самому себе. При необходимости он пожертвовал бы ими всеми, включая Рамазана и Кремня. Но в данном случае ввязываться в бой было просто неразумно. Не было никакой необходимости это делать.

Рамазан наблюдал, как спецназовцы остановились рядом с человеком, разорванным на две части, и рассматривали его.

Потом на первом перевале появился еще один высокий человек. Магомедгаджи без труда, даже в бинокль его не рассматривая, узнал брата.

Манап шел, слегка наклонившись вперед. Это было последствие его ранения, про которое Мамонту рассказывала Айша. Рука Магомедгаджи машинально потянулась к снайперской винтовке Драгунова, которую Кремень оставил неподалеку, прислонил к достаточно толстому деревцу.

Значит, брат все-таки предал его! Мамонт не мог простить ему этого.

Оставалось непонятным то обстоятельство, как Манап сумел вывернуться из крайне неприятной ситуации. Ведь он же сам спровоцировал Магомедгаджи на расстрел пассажиров автобуса. Скорее всего, он просто не стал никому рассказывать подробности своего разговора с братом. Тут нет ничего сложного.

Не ясно только, почему сам Мамонт решил, что Манап должен обязательно брата прикрывать. Он ведь может просто все на него свалить, вот и весь разговор. Манапа не сможет обвинить никто, кроме брата-близнеца!

Но кто поверит эмиру? Что значит его слово против слова старшего следователя по особо важным делам? Какой суд будет всерьез рассматривать показания уголовника, да еще и рецидивиста?

Рука эмира уже ухватилась за цевье снайперской винтовки, когда на его локоть легла ладонь Рамазана.

– Что ты намереваешься сделать, эмир? – осведомился тот.

– С братом хочу разобраться.

– А о нас ты подумал? Обо всех? Обо мне, о Мураде, о Кремне? Ведь после этого и минуты не пройдет, как спецназ нас окружит. Никто тогда не спасется. Федералы всех перебьют. Тебя первым завалят! А ты еще много сделать должен. На тебе лежит большая обязанность. С братом ты и потом разобраться сможешь. Навестишь его в Махачкале. Я помогу тебе. А сейчас просто возьми себя в руки. Кроме того учти, что я проверял телефон Манапа. Он никому не звонил, спецназ не вызывал.

– У него может быть и другой аппарат. Ты же карманы его не выворачивал.

– Выворачивал, – соврал Рамазан не моргнув глазом. – Не было у него другого телефона. Спецназ сам по себе появился. Может, просто мимо ехал. Или экипаж первого вертолета сообщил. Их же два было. А спецназ где-то находился неподалеку и прикатил, я думаю, на грузовиках. Иначе, если бы их вызвали, они тоже вертолетом прилетели бы.

Магомедгаджи слегка успокоился, поставил винтовку на прежнее место и снова поднял к глазам бинокль, чтобы проследить за братом. Манап тем временем приблизился к спецназовцам, которые остановились рядом с телом погибшего мужчины. Какое-то время длился неслышимый для Мамонта разговор.

Читать слова разговора по артикуляции Магомедгаджи так и не научился, хотя давно мечтал об этом, даже подумывал приобрести программу распознавания речи для общего пользования. Впрочем, он еще даже компьютер для отряда не завел, хотя считал наличие такового необходимым. Но в данный момент ему было не до этих мыслей. Он следил за братом.

Манап, судя по всему, попросил перевернуть тело. Два сержанта осторожно, чтобы не испачкаться кровью, взяли покойника за руки и положили лицом к небу. Манап отрицательно замотал головой.

– Он рассчитывал меня увидеть, – сказал Рамазан, которому и бинокль был не нужен для того, чтобы все видеть и понимать.

Магомедгаджи подумал точно так же, как и его помощник.

Сержанты так и стояли рядом с Манапом и не догадывались о том, какие прекрасные мишени они собой представляют для бандитов, прячущихся неподалеку. Брат эмира попросил у одного из них штык-нож и, долго не думая, вскрыл коробку, разрезал ленты скотча, которые удерживали на месте клапана.

На землю полетела скомканная бумага, набитая в коробку, видимо, для того, чтобы основной груз не болтался. Потом на свет божий появился какой-то прибор, который офицер рассматривал с любопытством. Похоже было на то, что он не знал, что это такое, как и Магомедгаджи.

Рамазану остроты зрения не хватало, чтобы понять назначение прибора. Поэтому он попросил у эмира бинокль. Мамонт без малейшего колебания передал свой командирский прибор в опытные руки.

– Это камера для беспилотника, – сказал Лачинов, наблюдая за тем, как из коробки появлялись другие приборы, размерами поменьше. – Дальше камеры видеонаблюдения скрытной установки. Кто-то, похоже, решил поработать с самым современным оборудованием. – Он вернул бинокль эмиру. – Знать бы только, кто именно. Но судя по грузу, убит сам спец по этой части. Все остальные нас мало интересуют.

– А где могут быть эти самые остальные? – поинтересовался Магомедгаджи.

– Там. – Рамазан махнул рукой. – Слышишь? Вертолетчики их ракетами добивают.

Мамонт только сейчас услышал далекие взрывы.

– Хотели, видимо, в башне спрятаться. Не успели, – констатировал он.

Между тем офицер, который, как теперь стало понятно, был командиром отряда спецназа, вел через систему связи переговоры с кем-то. Магомедгаджи заподозрил, что где-то неподалеку находятся дополнительные силы федералов, которые в состоянии обойти и атаковать его небольшой отряд.

Он переглянулся с Рамазаном и отдал негромкий приказ:

– Незаметно, ползком, перебираемся выше по склону. Соблюдаем предельную осторожность. Чтобы ни один куст не шелохнулся!

Банда начала тихий отход.

– Похоже, твой брат к присутствию спецназа на дороге отношения не имеет. Тот за другим отрядом охотился, сейчас по его следу идет, – проговорил Лачинов.

– Почему тогда Манап с ними? – задал Магомедгаджи вопрос, совершенно естественный в его положении.

– Он просто случайно рядом оказался. Получил приказ присоединиться, вот и все. Но нам, можно сказать, повезло.

– В чем?

– Расстрел пассажиров автобуса спишут на уничтоженную банду. Потому ее так безжалостно и уничтожают, хотя она еще, кажется, ничем отметиться не успела.

– Ты уверен, что все они погибнут и некому будет дать показания?

– Даже если кто-то останется в живых после ракетного обстрела, то кто ему поверит?

– Все же проверить не мешало бы.

– Тогда веди нас туда, к башням. Может, что-то со стороны и рассмотрим. Тем более что и спецназ туда же двигается. А первый отряд уже давно в ту сторону ушел.

Магомедгаджи обогнал своих моджахедов на перевале, по другую сторону которого все они были уже невидимыми для федералов.

– Туда! – Мамонт резким движением руки обозначил направление.

– Эмир, туда же спецназ двинул, – сказал Мурад.

– А то я не видел, в какую сторону спецназ двинул, – с ехидцей ответил на это Магомедгаджи.

В глубине души он понимал, что его приказы обсуждаться не должны.

Но в данном случае Мурад заботился об общей безопасности, поэтому Мамонт снизошел до объяснения:

– Мы двинемся параллельно спецназу. Рядом с собой они искать нас не будут. Мне думается, что эти ребята о нашем отряде ни малейшего понятия не имеют, какой-то другой преследуют. Мы непременно должны посмотреть, что с тем приключилось. Это вопрос нашей общей безопасности. Надо выяснить, остался ли хоть кто-то там в живых.

Никто не посмел возразить эмиру. На сей раз промолчал даже Мурад.

Мамонт возглавил движение и сразу взял такой высокий темп, что остальные бандиты достаточно быстро запыхались и растянулись длинной цепочкой. Только двое боевиков шли рядом с Магомедгаджи. Кремень, сухощавый и жилистый, словно специально подсушенный, дышал тяжело, передвигал ноги только благодаря своей воле. Возрастной Рамазан Лачинов тоже старался не отстать от командира, хотя лицо его, искривленное сбитым дыханием, красноречиво говорило о том, с каким трудом ему это дается.

Сам Мамонт, атлет от природы, отлично понимал, что тягаться с ним в реальности мало кто может. Поэтому время от времени он вынужден был останавливаться и дожидаться отставших людей. Бросать их он не желал, хорошо видел разницу между тем, как один и тот же человек способен проявить себя в бою и сейчас, на марше.

Карта местности была только в голове командира отряда и в руках у Рамазана. Тот предпочитал больше верить показаниям топографов и геодезистов, чем памяти, и поэтому в карту часто заглядывал, сверял пройденный путь с тем, что было у него перед глазами. При этом Магомедгаджи и Рамазан хорошо знали, насколько непредсказуемой может быть конфигурация горных долин и проходов.

Отряд шел по правому склону хребта. Поэтому вскоре уже сам Мамонт начал чувствовать, что у него устает левая нога, которую всегда приходилось переставлять согнутой в колене. Но если такое происходило с ним, то что же говорить о других моджахедах, как гордо именовал эмир своих людей.

Он остановился, пропустил мимо себя на первую позицию Кремня, дождался Рамазана и сказал ему:

– Давай круто вправо свернем и дальше по дну ущелья двинемся.

– Метров через пятьдесят, – ответил Рамазан, заглянув в карту. – Иначе сразу на обрыв попадем. – Карта у него был точная, топографическая, позволяющая очень неплохо ориентироваться на местности. – Через полсотни метров будет довольно пологий спуск.

Магомедгаджи только согласно кивнул. Он тоже картам доверял, хотя сам их читать так, как Лачинов, обучен не был.

Но Мамонт от природы ладил с математикой и легко переводил шаги в метры. Поэтому он снова возглавил движение, отсчитал восемьдесят с небольшим шагов и резко свернул вправо. Спуск на дно ущелья и в самом деле оказался довольно пологим и удобным. Идти понизу, равномерно опираясь на обе ноги, было даже приятно.

Мамонт в очередной раз оглянулся и заметил, что отряд подтянулся ближе к своему эмиру. Возможно, это было самообманом, своего рода игрой воображения, которое видело только то, что желало, и отметало все остальное.

– Эмир! – в очередной раз обратился к Магомедгаджи Рамазан Лачинов. – Скоро наше ущелье повернет влево и соединится с тем, где прошел спецназ. Нам надо быть осторожнее.

– Я много слышал о марш-бросках спецназа ГРУ. Их же этому специально обучают. Они быстро ходят и давно уже миновали место пересечения ущелий. И первый отряд, и второй.

– Но ведь может быть и третий. Неужели ты забыл, как офицер с кем-то переговаривался?

– Я все помню, – ответил Мамонт с очевидным раздражением. – Мы будем предельно осторожны.