Капитан Одуванчиков взял такой невероятный темп передвижения, что нагнал два взвода, шедших впереди, хотя они вышли в преследование банды намного раньше. Это произошло уже неподалеку от старых башен, одна из которых, обрушенная, еще дымилась, хотя по сути дела гореть там было нечему, поскольку камни делать этого почему-то не любят. А построены башни были именно из них. Разве что внутри были какие-то деревянные лестницы и межэтажные перекрытия.

Два передовых взвода, которые вышли к обрушенной башне, были встречены автоматными очередями, но они шли явно не из дымящихся развалин. Командир роты понял это и вовремя вспомнил слова подполковника Глуховского. Тот говорил ему, что несколько бандитов остались ранеными снаружи. Они были попросту брошены своими товарищами.

Василий Николаевич поднял бинокль и переполз на небольшую высотку, откуда мог видеть все поле неравного боя. Он убедился в том, что перед башней лежали трое бандитов. Один из них был убит или ранен настолько тяжело, что отстреливаться не мог и вообще постоянно находился без сознания, но двое других посылали навстречу цепи спецназа очередь за очередью.

В принципе, рассмотреть все это было можно и без бинокля, вживую, однако капитан, привыкший к этому прибору, продолжал его использовать. Это позволило ему рассмотреть даже лица бандитов. Они были немолодые, сильно бородатые, но волосы на головах торчали в разные стороны, хотя и не были сильно длинными. Словно бы бандиты только сравнительно недавно начали обрастать, а до этого то ли брили головы, как оно и положено истинным мусульманам, то ли просто коротко стриглись.

«Или же они заставляли кого-то это делать. Так часто бывает на зоне», – подумал командир разведывательной роты.

Ничего странного в этой вот своей мысли капитан Одуванчиков не находил. Он хорошо знал, что значительная часть банд в республике состоит из уголовников, бывших и настоящих, которым положение развязывает руки, позволяет грабить одновременно с настоящими моджахедами.

Еще его сбивал с толку возраст бандитов. Те трое, которые осталась лежать снаружи развалин, имели седину в бородах и волосах, не были теми юнцами, о которых говорил подполковник Омаханов.

Бандиты тем временем продолжали свой обстрел, но пока без всякого результата. Их пальба только время от времени заставляла цепь солдат залечь перед очередной перебежкой.

«Так ведь они и попасть в кого-то случайно могут», – встав на колени, чтобы лучше видеть поле боя, рассудил командир роты.

Он вовремя заметил, как один из бандитских стволов повернулся в его сторону, и быстро спрятался за камнем. Пули немедленно выбили из него целый сноп искр.

– Скорогорохов! – требовательно, хотя и не громко позвал по связи капитан Одуванчиков.

– Я! Командир, слушаю тебя внимательно.

– Что тянешь? Тебе во взвод для чего второй «Корд» выделен? Стреляйте вместе с Наруленко!

Командир роты едва успел договорить, как звучно громыхнул выстрел из дальнобойной снайперской винтовки.

Одуванчиков приставил бинокль к глазам и быстро отыскал позицию защитников разрушенной башни. В него уже никто не прицеливался. Пуля «Корда», видимо, попала в автомат и выбила его из рук бандита. Сам он забыл, похоже, про первоначальное ранение, корчился и катался по земле, держась за плечо. То ли пуля его задела, то ли ремень автомата был на руку намотан и едва не оторвал ее. Второе было, кажется, ближе к истине, поскольку свободной рукой бандит держался за плечо, на котором бинокль не показывал крови.

– Ты молодец, Наруленко! – похвалил Одуванчиков снайпера.

– Это не я молодец. Это товарищ старший лейтенант так здорово постарался. А я второго как раз на прицеле держу.

Сразу после этих слов раздался второй громкий выстрел. Бинокль услужливо показал капитану, что бандит остался без головы. Тяжелая пуля нашла ее в тот момент, когда та к земле пригнулась, дальше через шею вошла, должно быть, в грудь. Она способна пробить борт бронетранспортера, а уж человека тем более не пощадит, в живых не оставит.

В цепь спецназа, приближающегося к разрушенной башне, больше никто не стрелял. Командир разведывательной роты поднялся в полный рост и шагнул в ту же сторону.

– Когда ты, Василий Николаевич, мне претензию высказывал, я как раз бандита углядел, – сразу после второго выстрела объяснил командир взвода. – Но прицел у винтовки мощный. Он позволил мне просто обезоружить его. Надо отбросить пулей подальше автомат убитого бандита. Наруленко, попади!

– Так бандит его собой накрыл. Только ствол и газовая камера торчат.

– Вот в нее и попади. Ты же снайпер, – сказал капитан Одуванчиков, поддержав старшего лейтенанта.

Василий Николаевич приказал бойцам роты под руководством командиров взводов растаскивать развалины башни на случай, если там остался кто-то в живых. Солдаты матерились, подолгу рассматривали свои обожженные ладони, надели перчатки и работу выполнили. Вскоре они извлекли из-под завалов семь человеческих обожженных тел. Одно из них вроде бы было лишним.

Но все стало понятно, там же обнаружилась обгоревшая, но еще живая собака. Значит, сторож музейного села сам предоставил бандитам жилье в башне и вместе с собакой дожидался здесь же их возвращения. Однако дожил он только до пуска пары ракет «Атака-ВН» с вертолета МИ-28, который, как оказалось, разницы между днем и ночью совершенно не видит.

Собакой сразу же занялись санинструкторы взводов. Потом в роте нашелся солдат, бывший студент ветеринарного института, который очень даже неплохо, вполне профессионально помог им.

Собака вся была в повязках, пропитанных противоожоговой мазью, однако все равно норовила быть поближе к телу погибшего хозяина, зализывала его раны и скулила, словно этим могла старика оживить. Такое поведение бедной животины вызывало среди солдат уважение, и никто из них на нее ни разу не прикрикнул, хотя все устали от собачьего скулежа. Бойцы много раз пытались отвлечь и покормить собаку, но она упрямо отворачивала морду от еды и возвращалась к телу хозяина. Эта страдалица даже пыталась забраться в вертолет, когда туда, в грузовой отсек, спецназовцы загружали тела убитых бандитов, чтобы передать их на экспертизу в республиканское экспертное бюро криминалистики при МВД Дагестана.

Эта процедура считалась обязательной. Если среди убитых были те персоны, которые находились в розыске, то их следовало вычеркивать из этого перечня. Ведь розыск – дело не самое дешевое. У МВД Дагестана порой не хватало средств на простейшие и самые необходимые мероприятия.

Солдаты тут же соорудили собаке ошейник. Кто-то пожертвовал для этого свой брезентовый брючный ремень. Поводок бойцы изготовили из прочной веревки, к которой привязали альпинистский карабин. Благо в роте, работающей в горных условиях, таковых хватало. Потом сама веревка была привязана к тяжелому камню, и собака больше не могла никуда бежать. Утащить за собой камень у нее, измученной ожогами и ранениями, просто не хватало сил.

Старший сержант контрактной службы Горидзе во время марш-броска двигался во главе отделения второго взвода. Командир отделения младший сержант контрактной службы Одинцов шел следом за Горидзе и точно так же, как он, высматривал место для возможной засады. Но ничего подходящего, прямо как назло, парням все не попадалось.

Горидзе часто посматривал на приемоиндикатор, где был отмечен маршрут, уже пройденный остальной ротой.

– Таким манером мы можем основные силы догнать, а позиция для засады нам так и не подвернется, – высказал свои опасения младший сержант.

– До ближайшего перевала доберемся, а там посмотрим. Мне кажется, место там подходящее. По крайней мере, таким оно выглядит на карте, – ответил Горидзе.

Максим посмотрел на свой приемоиндикатор и проговорил:

– Да, гребень усыпан кустами, а сам подъем с северной стороны крутой. Засаду здесь ставить – самое милое дело. Только и отступить бандитам есть куда. Попрячутся среди кустов, ищи их потом.

– Нас почти вдвое больше по численности. Мы сразу разберем их на запчасти, всадим в каждого по две пули. А в кустах они прятаться не будут. Рядом лес. Туда проще шмыгнуть. Наша задача – не позволить им это сделать.

– Это верно, – согласился младший сержант. – Никуда они не уйдут. Промахиваться мои парни не умеют даже при желании. Это проверено многократно.

– В эмира будем стрелять не на поражение, а по ногам, – сказал Горидзе. – Тогда уж не уйдет и он.

Автандилу самому однажды, около пяти лет назад, пуля пробила правую голень. Он по себе знал, что это такое, до своих пятнадцать километров топал, оставляя за собой кровавый след. Но главное состояло в том, что парень дошел. Отлежался в госпитале после операции, а потом подписал договор на контрактную службу. Сам себя уважать начал.

Подъем для отделения спецназа военной разведки препятствием не стал, хотя в реальности оказался намного более крутым, чем выглядел на карте. Утоптанная трава и сломанные ветви кустов наглядно показывали бойцам, что самую крутизну их рота преодолевать не стала. Командир повел ее боком, наискосок. Но отделение предпочло идти прямо.

Главное состояло в том, чтобы заставить и банду идти там же, по крутому склону, где отделению удобнее будет ее атаковать. Но как это сделать, не знали ни старший, ни младший сержанты. Им оставалось положиться на удачу. Но даже в том случае, если банда выберет тот путь, которым прошла рота, то отделение сможет быстро переместиться вправо и перекрыть ей подъем.

Правда, здесь вплотную к перевалу примыкал достаточно густой лес, не чищеный, похоже, ни разу за последние несколько столетий. Бандиты могли свернуть туда и надежно укрыться от огня спецназовцев среди кустов и деревьев.

Но заместитель командира взвода и командир отделения полагались на умение своих бойцов стрелять быстро и точно, поэтому считали, что бандиты не успеют убежать в лес и спрятаться там. Их ведь всего семь человек. Так говорил бойцам подполковник Омаханов. Это совершенно незначительное число. Подстрелить их можно будет без особого труда. Это дело простое, сравнимое со стрельбой в тире или на полигоне.

Отделение расположилось на перевале. Старший сержант Горидзе сам прошел по цепочке. Он проверил каждую позицию на предмет видимости тропы и доходчиво объяснил бойцам, в какого по счету моджахеда кому из них следует стрелять. Счет для удобства велся и сзади, и спереди.

Так он проинструктировал всех солдат отделения, а потом уже остановился рядом с подполковником Омахановым, автомат которого не имел ни глушителя, ни оптического прицела «Шахин», какими были снабжены все остальные стволы. Отсутствие глушителя в условиях быстротечного боя, на который Горидзе и рассчитывал, особой роли не играло. Но вот неимение оптического прицела волновало старшего сержанта.

– Да не переживай ты, Автандил, – сказал ему следователь по особо важным делам. – Я всегда стрелял на отлично. А по Мамонту никогда не промахнусь. Это он в меня не попал. Совершенно зря. Я не промажу. Слишком уж он большой для промаха. Покрупнее тебя, пожалуй, будет. У меня к нему свой счет, братский.

– Только в ноги стрелять! Его живым следует брать! – в который уже раз повторил старший сержант с горячностью восточного человека.

Этот старший следователь по особо важным делам не казался ему слишком умным человеком.

– Я сам с ним работать буду. Вы влезть не надумайте, товарищ подполковник, – добавил он.

– Да все я понял, – пробурчал Манап Мансурович и отмахнулся от Автандила, как от назойливой мухи.

Тот хотел было еще что-то сказать, но тут наушники донесли до него возглас:

– Идут! Всем внимание!

Крайним на левом фланге цепочки отделения был выставлен младший сержант Максим Одинцов. Он и дал эту команду.

– Стрелять строго по моему приказу, – тихо, но внушительно и уже совсем спокойно произнес старший сержант Горидзе.

В решающие моменты Автандил всегда терял свою восточную горячность, становился удивительно хладнокровным, соображал быстро, правильно и даже оригинально, чего часто не хватало другим младшим командирам. Его к этому спорт приучил, которым он начал заниматься с шести лет.

Банда растянулась по всей тропе. Мамонт шел первым. В какой-то момент возникла даже угроза, что он успеет скрыться из вида еще до того, как появится бандит, замыкающий колонну.

Поэтому старший сержант Автандил Горидзе вынужден был дать приказ:

– Одиночный ставь! Целься! Залпом огонь!

Залп грянул неожиданно громко не только для бандитов, но и для самих спецназовцев. Они прекрасно знали, что лязгнули только затворы их автоматов АК-12, снабженных приборами бесшумной и беспламенной стрельбы. Однако одиночный выстрел автомата АК-74 подполковника Омаханова перекрыл все остальные звуки.

Как Автандил и ожидал, человек, замыкающий колонну боевиков, еще не успел выйти на открытую тропу. Этим счастливцем оказался Рамазан Лачинов, который следил, чтобы никто не отстал от общей группы и подгонял Мурада, уставшего от такого темпа. Сразу после залпа он сумел быстро шмыгнуть в лес. Мурад устремился за ним.

Старший следователь по особо важным делам на какую-то долю секунды замешкался со вторым выстрелом. Поэтому его брат Магомедгаджи, которому первая пуля только слегка оцарапала бедро, тоже успел скрыться.

Длинная очередь могла бы попросту срезать его. Старший сержант Автандил Горидзе именно этого и опасался. Он оставил свой автомат на позиции и побежал в лес за Мамонтом, даже не успев предупредить об этом подполковника юстиции.

Тот в этой обстановке вынужден был поднять ствол автомата и направить третий одиночный выстрел в вершину дерева. Он отчетливо слышал ругань старшего сержанта, но понимал, что она относится не только к нему одному. Манап Мансурович, в общем-то, мог это и перетерпеть, сделать вид, что не слышал ничего. Тем более что старшему сержанту не видно было спину эмира.

Видимо, именно из-за этого заместитель командира взвода старший сержант Горидзе растерял все свое хваленое хладнокровие. Он вытащил из большой кобуры автоматический пистолет Стечкина и в одной длинной неприцельной очереди, направленной в глубину леса, над самой землей, расстрелял полный двухрядный магазин, надеясь зацепить ногу беглеца.

Подполковник Омаханов и другие бойцы группы еще раньше видели, что у старшего сержанта имеется запасной магазин с патронами. Потому никто из них не опасался, что он может встретиться в лесу с Мамонтом.

Магомедгаджи во время бега через лес подумал вдруг, что его не напрасно прозвали Мамонтом. Он и в самом деле несся как самый настоящий мамонт, сносил небольшие деревья и крупные кусты. Во всяком случае, так ему казалось. Эмир был уверен в своей звезде удачи, и легкая царапина на бедре, оставленная пулей, не могла помешать ему бежать.

Он получил множество таких же царапин от встречной растительности, которую просто сминал и разрывал своим большим сильным телом. При таком безрассудном беге ему прежде всего приходилось заботиться о том, чтобы уберечь от нежданной встречи с ветками лицо и, главное, глаза. При этом эмир не терял рассудок, бежал не куда-то в сторону от места засады, а только в направлении, обратном тому, по которому шла банда, еще недавно такая бодрая. Удалившись на небольшое расстояние, он убедился в том, что невидим спецназовцам, залег за кустом и выставил автомат перед собой.

Магомедгаджи считал, что из всего состава отряда, как ему по-прежнему угодно было называть свою банду, остался в живых только один. Эмир просто подумал, что судьба пощадила его в очередной раз, когда над другими она не сжалилась.

Такое происходило неоднократно за его бурную жизнь. Сколько уже было случаев, когда в него и в его товарищей стреляли менты. Другие гибли под пулями, а он был словно заговоренный, отделывался только легкими царапинами, не способными нанести существенный вред здоровью и уж тем более отнять у него жизнь.

Правда, был один случай, когда пуля прошла навылет через его плечо. В тот раз Магометгаджи заткнул рану какой-то первой попавшейся под руку тряпкой и кое-как добрался до родного села. Его спасла старая Айша. Она и фельдшера привела. Тот, не бескорыстно, естественно, согласился обработать рану, а потом, как показали события, молчал, хотя менты его и допрашивали с пристрастием. Мать спрятала сына в погреб, расположенный в сарае, когда менты в дом приехали.

Они его искали, спрашивали ее, но она упорно твердила одно и то же:

– Давно не видела. Ничего не знаю.

Эти слова звучали как скороговорка, давно заученная наизусть и звучащая со старой, основательно заезженной виниловой пластинки, которой никто давным-давно не пользуется.

Но у них в доме еще со времен детства Магомедгаджи стояла на тумбочке в большой комнате, как раз под фотографией отца, старая радиола, которую мать время от времени включала и ставила всегда одну и ту же пластинку.

– Отец это слушать любил, – всегда объясняла она, скорее всего, сама себе, потому что Мамонт спросил об этом лишь однажды.

Пластинка была не в самом лучшем состоянии, голос певицы хрипел точно так же, как и музыка, но Айшу это мало смущало.

Сейчас, оставшись, как он думал, в одиночестве, Магомедгаджи рассчитывал добраться до родного села, спрятаться на первое время в доме матери, а потом с ее помощью связаться с Манапом. Ведь тот никак не мог знать, кто именно в него стрелял. Эмир хотел через брата как-то решить свои насущные вопросы, определить собственную дальнейшую судьбу.

Теперь Мамонту истерично хотелось верить брату. Он знал, что тот слегка сентиментален. Может быть, стоило даже поставить его в известность о том выстреле, рассказать, как Магомедгаджи увидел в прицеле лицо не брата, а лицо матери, поэтому, нажимая на спусковой крючок, намеренно дернул рукой, что Манапа по сути дела и спасло.

О том, что не умеет снайперским прицелом пользоваться, Мамонт рассказывать не желал. Это Манапу знать ни к чему. Но его приверженностью к сантиментам воспользоваться все же необходимо. Это будет походить на откровение, на муки совести. Манап, вне всякого сомнения, поддастся своей сентиментальности, оценит такое и после этого вдвойне постарается Магомедгаджи помочь. Он будет готов ради этого рисковать собственной безопасностью, должностью и даже свободой. Что все это может значить в сравнении с братскими чувствами?

Мамонт знал характер Манапа и умел им пользоваться.

Но все эти мысли моментально вылетели из головы Магомедгаджи.

Он услышал, как из кустов кто-то позвал его:

– Эмир!

Мамонт узнал высокий голос Мурада.