Рагим оказался гостеприимным хозяином. Он сразу отправил послушную, как и положено женщине в мусульманской культуре, жену на кухню готовить плов, мясо для которого уже было готово и хранилось в холодильнике, словно Рагим был заранее готов к приему гостей.

– Ко мне тесть обещал сегодня из села приехать, я готовился, но пару часов назад он позвонил и сказал, что у жены спину прихватило. Решили они поездку на неделю перенести. А тут вы пожаловали, не пропадать же добру!

Плов был приготовлен в казане. Баранина оказалась достаточно старой и жесткой, но гости остались довольны – они так давно не ели нормальной домашней пищи, что им все казалось вкусным. И конечно, застолье не обошлось без национального дагестанского овечьего сыра, слегка отдающего карамелью и летними травами.

Меньше всех, как ни странно, ел великан Нажмутдин. Казалось бы, такому большому человеку требуется много пищи, но соратники хорошо знали, что великан всегда ест мало, словно боится поправиться, и не удивлялись. А вот маленький Абубакир, напротив, ел много и жадно, словно опасался, что ему чего-то не достанется. Видимо, сказывалась привычка. Абубакира с детства обижали родные люди, отнимали у него пищу. Часть угощения с общего стола хозяйка переложила на большой поднос и унесла детям, которых за общий стол не позвали. Отец посчитал, что детям ни к чему знакомиться с посторонними вооруженными людьми. Дети могут что-то где-то ляпнуть, не подумав о последствиях.

После ужина эмир Волк задумался. К нему сразу же подсел Абдул-Меджид:

– Вижу, эмир, что тебя беспокоит. Меня это тоже волновало бы. Ты, как я понимаю, в больницу к дочери решил сходить? Подожди, разведку надо сначала послать. А то тебя там ждать будут. Это наверняка. Пусть разведка поищет нормальный вариант. Хоть через окно, хоть через дверь – все равно. Главное, чтобы было безопасно.

Старый тренер отошел к карлику с великаном, стал шептаться с ними. Потом пересел к Рагиму, тот быстро сходил в детскую и вернулся с младшим сыном, мальчишкой лет семи-восьми. Абдул-Меджид положил руки мальчишке на плечи и что-то зашептал ему в ухо, после чего мальчишка вышел вместе с Абубакиром и Нажмутдином, которые взяли с собой автоматы.

– Куда они? – спросила Рагима жена, беспокоясь за сына.

– Не спрашивай, Адиля, – осадил жену Рагим. – В мужские дела не суйся, женщина.

Адиля молча ушла в кухню, закрыв лицо уголком платка. Абдул-Меджид заметил, что она этим уголком вытерла слезы, и прошел за ней, чтобы успокоить.

– Не плачь, Адиля, не плачь. Твой сын вырастет настоящим мужчиной, таким, как его отец. А сейчас он только покажет нашим людям, где больница, и вернется. Ничего страшного.

– А зачем тогда автоматы взяли? – спросила она об Абубакире и Нажмутдине.

– На всякий случай. Для личной безопасности.

– А что им грозит?

– Просто убьют, и все. Всех когда-то смерть ждет. Одних раньше, других позже.

– Но все почему-то хотят, чтобы она пришла позже, – заключила Адиля. – Вот вы человек немолодой, много в жизни повидавший. Что против вас мой сын? Ему только восемь лет на прошлой неделе исполнилось. Он еще ничего в жизни не видел и не знает. Разве вас можно рядом поставить? И не для того я мучилась, вынашивала его, а потом рожала, чтобы пришли чужие люди и распорядились его жизнью только потому, что всех когда-то смерть ждет. Он еще мужчиной стать не успел. А что такое настоящий мужчина?

– Это человек, который не откажет попавшему в беду другому человеку. Который руку помощи всегда другому протянет.

– А ведь говорят, что каждый мужчина должен за свою жизнь построить дом, посадить дерево и родить сына.

– Мало ли что говорят, – рассердился Абдул-Меджид и ушел, сердито нахмурив брови.

* * *

Маленький сын Рагима и Адили вернулся один минут через пятнадцать. Адиля вышла во двор встретить его.

– А где те двое, что с тобой пошли?

– Они у больницы остались, а меня отправили домой.

– По дороге кто-нибудь вас видел?

– Только тетка Рабият встретилась сразу за калиткой. Она еще меня спросила, куда я так поздно один пошел. Абубакир с Нажмутдином еще выйти не успели. Нажмутдин даже присел, чтобы его не было видно.

– И что ты сказал?

– Сказал, что к Али пошел про домашнее задание спросить.

– Это правильно. С чужими взрослыми тебя видеть не должны.

– А потом, на соседней улице, мимо нас полицейская машина проехала. Мы за кустами легли, и нас не заметили. А когда я назад шел, та же машина в обратную сторону ехала. Меня остановили, спросили, почему я вечером в темноте шляюсь. Я снова сказал, что к Али за домашним заданием ходил. Меня отпустили. Я что-то неправильно сделал?

– Ты все правильно сделал, мужчина мой настоящий. – Адиля похвалила сына и потрепала его по голове. – А тетка Рабият куда пошла?

– Не знаю. Наверное, к себе домой.

Адиля посмотрела на окна соседнего дома, где жила тетка Рабият, которая обо всех всегда все знала. Света в ее окнах не было. Но пойти Рабият могла куда угодно, а могла и просто не включать в доме свет и из темных окон наблюдать за домом соседей. Поэтому Адиля подошла к забору и, прячась в тени деревьев своего сада, стала наблюдать. И увидела, как через пять минут за дверь вышла тетка Рабият, закрыла дверь на ключ и, застегнув свою куртку на замок-«молнию», куда-то заспешила. Конечно, она могла пойти и по своим делам, но Адиля подумала, что береженого Аллах бережет, и бросилась в дом.

Абдул-Меджид расспрашивал маленького сына Рагима и удовлетворенно кивал. Адиля быстро рассказала о тетке Рабият и о своих подозрениях.

– Чтобы она без света сидела… Явно в наши окна из темноты смотрела. И так спешила, так спешила! Прямо опаздывала куда-то!

Абдул-Меджид повторил фразу, которая сидела в голове у Адили:

– Береженого Аллах бережет. Надо уходить. Только куда?

– Сначала в больницу, – решил эмир Волк, почти весь вечер молчавший за столом и думавший свою думу.

– А если нас там ждут? – опасливо возразил бывший тренер. – Там идеальная ловушка.

– Там Абубакир с Нажмутдином. Они сюда вернутся, а здесь полиция. Нельзя так с друзьями. Их следует перехватить.

– Да, так нельзя, – согласился старик. – Но и в больницу тоже нельзя.

– Со стороны виднее. Глянем сами. Я дорогу помню, – решил эмир Волк. – Нам показывать не надо. А ты, Адиля, убери все со стола, в холодильник спрячь. Или лучше в подпол. Если полиция пожалует, ничего и никого здесь не было. А плов ты готовила, ждала, что отец с матерью приедут. А отец позвонил и дату приезда на неделю перенес. Пусть отцу звонят, выясняют. Но детей ты все же накормила – не сидеть же им голодными.

Эмир взял в руки автомат и кивнул своему тренеру и соратнику:

– Пойдем. Мы должны двигаться быстрее, чем ходит тетка Рабият, и быстрее, чем ездят полицейские машины. Мы с тобой даже бегать умеем!

* * *

Полностью улицы освещались только в середине районного центра, поскольку именно там сновало больше всего машин и людей. На улицах окраин расстояние от одного столба до другого было видно только днем в хорошую погоду. В темное время суток горящие фонари были прикрыты кронами деревьев, которые никто никогда не обрезал.

Эмиру Волку и его старому тренеру это было только на руку. Один раз им навстречу проехала полицейская машина с включенным проблесковым маячком, но с выключенной сиреной. Но заросли в траве позволяли не опасаться машин. В райцентре не было ни снега, ни дождя, следовательно, не было и грязи, и эмир со своим тренером не пачкали одежду, находясь в лежачем положении. А кусты были настолько густыми, что мужчины не боялись быть замеченными. Только один раз по пути к больнице они заметили свет фар автомобиля, но на всякий случай решили залечь. Оказалось, проезжала какая-то, с виду гражданская, машина. Рассмотреть номер они не успели: машина ехала слишком быстро. Эмиру показалось, что номер синий, то есть полицейский. А Абдул-Меджид увидел, что это черный, военный номер. Но встречаться ни с полицией, ни с армией ни тому, ни другому не хотелось. А лежать на вялой и жухлой траве приходилось недолго, и перетерпеть это было можно.

Эмир посмотрел на часы. Абубакир с Нажмутдином должны были уже возвращаться. Чтобы не вставлять в свой телефон аккумулятор, эмир Волк попросил трубку у Абдул-Меджида и набрал номер Нажмутдина, поскольку у карлика телефона нет. Ему было некуда звонить, кроме как домой, но и туда звонить Абубакир ни разу желания не выказывал.

– Мною там не интересуются, – просто отвечал он на вопросы Бацаева, если тот спрашивал. – Мама умерла, а папа с братьями и сестрами надо мной всегда только смеялись и издевались, – и на глазах у карлика появлялись крупные, как его выпученные глаза, слезы.

– Нажмутдин… – сказал Нариман в трубку.

– Я… – настороженно отозвался гигант. Он не узнал голос эмира, поскольку Нариман никогда ему не звонил.

– Это Волк, – тихо сказал эмир. – Мы с тренером навстречу вам идем по тротуару. К ученику Абдул-Меджида не возвращайтесь, там опасно.

– Что-то случилось?

– Соседка высматривала нас из своего окна. А потом куда-то заспешила.

– В полицию?

– Точно не знаю. Может быть, и в полицию. Короче, там теперь опасно. Поэтому мы ушли… Вон, Абдул-Меджид знак подает, он вас видит.

Абдул-Меджид в самом деле махал рукой, призывая эмира повернуть за угол. Он стоял как раз на углу и видел обе стороны. С одной стороны к тренеру приближался эмир Волк, с другой – великан и карлик, моджахеды.

– Мы его тоже видим, – сообщил Нажмутдин и отключился.

Когда они встретились, Бацаев посмотрел на эту странную пару – великана и карлика – и почувствовал тепло и благодарность в груди. Эти двое были, пожалуй, самыми верными эмиру людьми во всем отряде. Каждый из них готов был отдать за Наримана свою жизнь, с радостью пошел бы на мучения вместо него. И эмир ценил это. Конечно, он ценил и Абдул-Меджида, своего бывшего тренера и наставника не только в спорте, но и по жизни. Но Абдул-Меджид все равно оставался почти равным Нариману человеком и смог бы устроить жизнь и без своего подопечного – пусть и не в родном селе и даже не в Дагестане, даже, может быть, не в России. Он известный тренер и всегда может найти себе ученика. За Абдул-Меджида эмир Волк был спокоен. А к великану и карлику эмир относился как к любимым домашним питомцам, которые не смогут прожить без хозяина. Они оба совершенно не приспособлены к реалиям современной жизни. Их нельзя бросать на произвол злодейки-судьбы. Значит, эмир должен жить дольше, чем они. В это он верил и считал, что так и будет. И на это они оба надеялись, забывая о том, что они на добрый десяток лет моложе своего эмира.

– Что там, в больнице? – сразу спросил эмир Волк.

– В палате мы не были. Там трое парней у двери сидят с автоматами.

– Их – трое, нас – четверо, – решился Волк. – Сразу дать по короткой очереди, и все кончится. Мне нужна минута, чтобы с дочерью поговорить, потом я быстро уйду, пока «менты» не приехали. У охраны автоматы должны быть на предохранителях, пока они еще их снимут. А мы снимем заранее.

– Рискованно… – выдавил из себя Абдул-Меджид.

– Кто не рискует, тот не похмеляется по утрам шампанским, – измененной поговоркой ответил Волк, хотя сам, как истинный мусульманин, никогда в жизни не пил и не представлял себе, что такое настоящее похмелье.

– Как скажешь, – ответил тренер. – Тебе решать.

И все четверо решительно направились в сторону районной больницы.

– Там на первом этаже дежурная медсестра сидит. – Нажмутдин посмотрел на часы на своем телефоне. – Без пяти семь. Через пять минут закончится посещение больных. Как будем проходить?

– А как вы прошли? – спросил Волк.

– Мы не прошли. Я Абубакира себе на плечи посадил, он на второй этаж с торца здания заглянул. Как раз до окна достал, сильно не высовываясь. Три охранника сидят справа в пяти шагах за лестницей. Абубакира они не видели, дремали. Потом мы автоматы в кусты спрятали, зашли и спросили у медсестры, как здоровье Алмагуль Бацаевой. Она нам сказала, что руку ампутировали, наркоз прошел, но лежит еще одна в послеоперационной палате, к ней пока посторонних не пускают, могут зайти только близкие родственники. Мы, конечно, расстроились, что не пускают. Спросили, когда пустят. Она ответила, что, возможно, завтра. Мы вежливо поблагодарили и ушли. Обещали завтра заглянуть. А получается, что уже сегодня! Обманем, получается!.. Рядом с ее столом – дверь в кабинет дежурного врача. Ее нужно будет заблокировать.

– Что делать с медсестрой будем? – повышая голос, чем, как ему казалось, он возвращал разговор в первоначальное русло, спросил команду эмир Волк. – И с врачом? Хотя это уже после…

– Медсестру связывать нельзя – закричать может. Рожа у нее упертая, тетка как с базара, – сказал Абубакир. – Такая обязательно кричать будет.

– Что делать, что делать… – проворчал Абдул-Меджид. – В первый раз, что ли? В лоб прикладом, и пусть отдыхает, сколько захочет, пока отдыхать не устанет. Врач, если на шум выйдет, отправится туда же.

– Тебе и бить, – решил Волк, распределяя обязанности. – Скотч с собой не захватили. Я у Рагима на подоконнике видел целый моток…

– Я у медсестры в ящике стола видел, – сообщил Нажмутдин. – У нее ящик выдвинут был, и там целый моток лежал. Для себя, похоже, готовила.

– Найдешь и заклеишь медсестре рот, руки тоже свяжи, – распорядился Волк. – То же самое и с врачом, если высунется. Идем. Время посещений вышло.

В самом деле, из больницы, разговаривая между собой, вышли двое мужчин – видимо, последние посетители. Один при этом сильно жестикулировал. Бандиты дождались, когда мужчины удалятся, после чего бегом направились в двухэтажный хирургический корпус.

Первым ворвался Абдул-Меджид. Он, как и намеревался, ударил прикладом поднявшуюся было со стула медсестру прямо в лоб. Она упала на руки Нажмутдину, а тот положил ее под стол. Маленький Абубакир прислушался к двери кабинета врача.

– Тишина… – сказал он.

Нажмутдин, закончив свою работу, отодвинул карлика и приложил к замочной скважине свое слоновье ухо.

– Спит мужик, похрапывает… Счастливых ему сновидений. Лучше так спать, чем после удара прикладом.

– Предохранители опустите! – скомандовал эмир Волк. – На второй этаж!

До лестницы, которая располагалась в середине здания, было полтора десятка шагов. Бандиты не бежали, а скакали, но старались при этом не шуметь. Только маленькому Абубакиру пришлось бежать. Точно так же, перескакивая сразу через три ступени, поднимались по лестнице. Выскочили в коридор второго этажа. Абдул-Меджид дал короткую очередь в голову ближайшему бойцу Росгвардии, сразу отбросив его к стене. Далее дал одиночный выстрел эмир Волк – тоже в голову, а за ним уже и Абубакир с Нажмутдином. Они стреляли в одного бойца, все пули угодили в лоб.

С охраной было покончено меньше чем за пару секунд. Такой стремительной атаки охранники, естественно, не ожидали. Любой человек, которого сначала бьют, а потом и убивают, рассчитывает на какой-то разговор, на некое объяснение. А тут не было никакого объяснения, только четыре выстрела – больше чем требовалось. Бандиты все вместе устремились к двери палаты, но вперед, к кровати, прошел только отец раненой.

Нажмутдин протянул руку и нашел на ощупь выключатель. Алмагуль, щурясь от яркого света, который резанул ей глаза после темноты, испуганно села, не понимая, что происходит. Она, конечно, слышала сквозь сон выстрелы, но не знала, что это такое, и не могла понять, кто ворвался к ней в палату.

– Алмагуль, деточка моя, доченька… – Нариман быстрым привычным движением поставил автомат на предохранитель и отставил его к тумбочке, потом взял перебинтованную руку дочери и намеренно сжал, надеясь, что боль скорее вернет ей осознание того, что произошло. Но она то ли от боли, то ли от чего-то еще руку вырвала и спросила с удивлением:

– Кто вы? Что вам от меня нужно?

– Ты меня не узнаешь? Доченька! Я твой папа…

– Папа? – переспросила Алмагуль. – Папа сейчас далеко. Вы чужой человек, который хочет выдать себя за моего папу. Я чувствую, что вы чужой человек. Чувствую… Мой папа добрый… Вы не он.

– Доченька… Доченька… – только и мог выговорить эмир Волк.

Он осознавал, что за его спиной стоят его моджахеды, перед которыми он должен не только казаться, но также и быть храбрым, неумолимым, жестким человеком. Он не хотел, чтобы они видели его слабость, а он сейчас чувствовал себя именно слабым и беспомощным перед дочерью, как недавно чувствовал сомнение и слабость перед матерью.

Волк обернулся, желая потребовать от своих бойцов, чтобы они вышли из палаты, но увидел, что дверь распахнута, а на пороге стоит с автоматом худощавый человек в больничном халате и водит стволом, не зная, на кого его навести. Эмир Волк понял, что это один из больных, потому что через расстегнутый больничный халат у него виднелась перевязка, идущая поперек груди и через плечо.

– Беги, Мухаммед! – крикнула Алмагуль. – Они убьют тебя! Беги!

И Волк понял, что перед ним старший лейтенант полиции Мухаммед Даниялов, тот самый старший лейтенант, из-за которого пострадала его дочь. Эмиру казалось, что этот «мент» должен бояться встречи с ним. Но Нариман не видел страха в его глазах, которые уже не искали цель, а смотрели прямо на него. И Нариман серьезно сказал, шагнув в сторону все еще распахнутой двери:

– Я эмир Волк, отец Алмагуль, и я сейчас убью тебя, старший лейтенант. Как приказал своим снайперам убить твоих помощников, сержанта и младшего сержанта.

– Так это ты приказал их убить! – воскликнул Даниялов. – Ты приказал им стрелять в свою дочь! Ты не отец! Ты подлец!

Он поднял ствол автомата и навел его на эмира. Эмир видел, что предохранитель находится в нижнем положении. Значит, оружие готово к стрельбе. Но в этот момент старый Абдул-Меджид показал, что реакция у него еще оставалась прежняя. Он шагнул вперед и, когда старший лейтенант нажал на спусковой крючок, закрыл эмира Волка собой. Очередь показалась Нариману Бацаеву очень длинной. Тогда он сделал то единственное, что должен был сделать. Увидев простреленное горло, он швырнул тело престарелого тренера прямо на ствол автомата старшего лейтенанта и резко шагнул назад к своему отставленному оружию. Он успел опустить предохранитель, поднять ствол и даже нажать на спусковой крючок. Но заметил в последний момент, что Мухаммед Даниялов смотрит не на него, а на кровать. Раздались еще две очереди, теперь в спину старшему лейтенанту – стреляли Нажмутдин и Абубакир. Эмир Волк посмотрел на дочь. Пуля прошла, похоже, насквозь через горло Абдул-Меджида, но полетела не в потолок, куда должна была попасть, и даже не в стену, а срикошетила о шейную кость и попала прямо в сердце девушке. Алмагуль умерла сразу.