Так и не дождавшись, когда его жена придет в себя после мощного успокоительного укола, эмир Нариман Бацаев собрался покинуть родной дом, показавшийся ему чужим. Он обнял мать Джавгарат, пожал руку брату Омахану, постоял рядом с Гульнарой, поправил плед на ее ногах, посмотрел на часы и взял за цевье свой автомат.

– Мне пора. Дела не ждут, и люди ждать не будут. На днях еще раз загляну, тогда и поговорим.

Он бросил взгляд в сторону Омахана, словно предупреждал о предстоящем разговоре его одного, и вышел. Проводить его пошла только старая Джавгарат, и эмир невольно подумал, что, кроме матери, он в этом доме никому больше не нужен. Даже жене, которая скрыла от него связь дочери с полицейским. Может быть, и сыновья не ждут возвращения отца. И чего Гульнара добилась своим поведением? Только того, что дочь будет теперь однорукой. Может быть, она просто не хотела расстраивать отца, но результат остался прежним – прострелена рука девушки.

Его даже не интересовало, жив или мертв старший лейтенант полиции, якобы жених Алмагуль. Это «якобы» появилось и укрепилось в голове эмира после того, как его посетила мысль, что старший лейтенант познакомился с его дочерью специально, чтобы устроить охоту на ее отца.

Старая Джавгарат снова проводила его только до калитки, дальше ей идти он запретил.

– Не ходи, мама. У меня мужские дела, которые не делаются в присутствии женщин.

– Когда ты дрался в клетке, разве в зал женщин не пускали? Я видела по телевизору, там были и женщины.

– Это, мама, совсем другое. Там спорт. И я был просто боец. А сейчас я боец другого качества. Я дерусь насмерть. Я волк. Меня так и зовут – эмир Волк. А женщинам бывают не по вкусу волчьи бои, где главенствует смерть. В живых останется победитель.

– Ты специально пугаешь меня, Нариман? Я разве заслужила такое к себе отношение? Один сын думает только о том, как бы заработать побольше. Другой думает, кого бы убить, кому бы по-волчьи вцепиться в глотку. А что мне остается? Что я должна делать? Ждать, когда сыновья насытятся? Твой брат никогда не остановится. Ему всегда мало. Он хочет весь мир, и сразу. А когда насытишься ты? Когда прольется много крови? По твоей вине прольется кровь ни в чем не повинных людей, как сегодня пролилась кровь твоей дочери. Когда ты насытишься, скажи мне, сын, когда? Только сытый волк не жаждет крови. Когда же наконец ты будешь сыт?

Джавгарат ухватила его под локти и стала трясти, а он и не сопротивлялся. Он трясся в ее руках, тряслись плечи, голова. Ей казалось, что она сильная, что она в состоянии остановить сына, не дать ему идти дальше тропой Волка. Наконец Нариману это надоело. Он слегка напрягся, и Джавгарат вдруг увидела, что ее сын больше не трясется.

– За что мне все это? Зачем мне такие сыновья? – Она села прямо на утрамбованную землю перед калиткой и заплакала. – Я ведь когда-то мечтала гордиться своими сыновьями. И отец об этом мечтал. Слава Аллаху, он не дожил до времен, когда кто-то по вине его сына стреляет в его внучку.

«Откуда она знает?» – возник вопрос в голове эмира. Он знал о своей вине, но не хотел этого афишировать. Но и спрашивать мать о чем-либо он тоже не хотел. Не хотел заставлять ее даже думать об этом. Женщина многое чувствует. Это ей дано от природы. Но Джавгарат начнет накручивать ситуацию, и неизвестно, к какому выводу она может прийти и что надумает сделать. Также эмир не желал оправдываться. Сказать честно, что он отдал приказ снайперам расстрелять «ментов», невозможно. Он же не отдавал приказ стрелять в Алмагуль! Это была личная инициатива Вахи. Но он Ваху не остановил. А ведь мог же! Эмир чувствовал, что совсем запутался в ситуации, ему захотелось присесть рядом с матерью перед калиткой, вытереть слезы на ее глазах и сказать ей, что он никуда не пойдет. После этого вместе с ней войти в дом, попросить брата спрятать автомат так, чтобы эмир сам не смог его найти, и навсегда остаться дома. Пусть даже в подвале или на чердаке, но дома.

Но что тогда станет с его пятнадцатью людьми, которые поверили в него и пришли сюда вместе с ним? Что станет с Абдул-Меджидом, который вернется к отряду раньше, чем он, эмир, который сам дал старику только три часа, чтобы увидеть внуков? Разве можно их всех бросить на произвол судьбы? Маленький уродец Абубакир, такой верный и преданный вот уже столько лет. У него ведь только тело уродливое, а душа живая, тонко все чувствующая. Или мрачный великан Нажмутдин Омаров, такой наивный и ранимый, несмотря на грозный вид, хмурый тяжелый взгляд и внешность непробиваемого великана. Или снайпер Ваха Чохкиев, готовый пустить пулю в сердце любому, кто скажет слово против эмира Волка или Абдул-Меджида – старика, но все же учителя и наставника Волка. Разве можно оставить их и всех тех, кто поверил ему и пошел за ним в его родное село?

Нет, на предательство своих друзей Нариман не пойдет. Не такой он человек. Он останется тем же эмиром Волком, каким был и прежде. Что бы ни говорила мать. Ведь мать – это просто женщина. А на Кавказе мужчина привык считать себя главным. К матери он относился с уважением, но она все равно лишь женщина со всеми ее слабостями и слегка истеричным характером.

– Кто они для тебя? – спросила вдруг Джавгарат.

Нариман подумал, что или он размышляет вслух, или она научилась читать его мысли. Матери, наверное, и на такое способны.

– Что значат все эти люди, что пришли вместе с тобой, неся в нашу жизнь смерть и разрушение? Что они в сравнении с теми, кто все долгие семь лет ждал тебя здесь – с твоей матерью, женой, братом, детьми? Неужели ты готов предать родных, выбрав чужих людей? Совсем-совсем чужих…

Она по-прежнему сидела на голой земле перед калиткой и простирала к нему свои темные, худые, натруженные, жесткие и слегка шелушащиеся на предплечьях руки. Он опять проникся к ней жалостью, но вместе с ней в его душе шевелилось и непонимание.

– Мама, ты же сама говорила, что хотела гордиться мной. И отец тоже хотел. Но разве вы простили бы мне предательство людей, которые мне доверились? Здесь, в селе, мне места уже нет, пойми это и ты. Меня посадят в тюрьму пожизненно, если до этого не убьют. Не могу же я остаток своих дней прятаться в доме брата или еще где-то? Я ухожу, прощай, мама. Через несколько дней – не знаю еще, когда именно, – я вернусь, навещу вас, тогда и поговорим. Прости меня и прощай. Я ухожу к своим людям, к своей жизни, которую сам выбрал. Прости. От помощи семье я не отказываюсь. Я буду, как и прежде, переводить деньги Гульнаре на карточку. И звонить. И дочь в больнице навещу. А пока я ухожу. Прости.

Он резко развернулся и, оставив мать в той же позе на голой утоптанной земле, пошел прямо через газон, через дорогу, к угловому дому Нажмутдиновых, сжимая в руке цевье автомата. Не посмотрев на калитку двора Нажмутдиновых, прошел мимо и вышел на дорогу, выходящую из села. Двинулся туда, где его ждали.

В селе начал моросить мелкий, настоящий осенний дождь. В какое-то мгновение в голове Волка мелькнуло понимание того, что мать осталась там, под этим осенним дождем, и может промокнуть и заболеть. Нариман даже остановился, обернулся, думая вернуться, но подумал о том, что мать снова будет умолять его остаться дома, с родными или хотя бы позовет на сыновей посмотреть, которых он видел только мельком перед важным телефонным разговором. И это могло бы сломать его решимость. А раз уж принял решение, сделал выбор, то его следует придерживаться…

* * *

На улице, которую выбрал эмир Волк, отсутствовали электрические фонари. А небо, звезды и полная луна, которую Нариман разглядывал недавно, были затянуты тучами. Поэтому он не сразу заметил большую группу людей, торопливо идущих ему навстречу. Кто были эти люди и куда они спешили, эмир Волк не знал, поэтому без стеснения перед мокрой травой залег в ближайший газон за густым кустом сирени, которая дольше всех держала листву и одной из первых распускала ее по весне, и передернул затвор автомата. Потом снова поднял предохранитель, посчитав, что всегда успеет опустить его – это занимает долю секунды. Но опускать предохранитель не потребовалось – группа людей приблизилась, и даже в темноте эмир смог узнать гигантскую фигуру Нажмутдина Омарова и семенящего рядом с ним кривоногого карлика Абубакира. Впереди шел, указывая всем дорогу, старый Абдул-Меджид.

– В такое время прогуляться решили? – спросил эмир, выходя из тени.

– Эмир! – удивился бывший тренер неожиданной встрече.

– Наш эмир! – радостно взвизгнув, Абубакир обнял Наримана за бедро, поскольку выше дотянуться попросту не мог.

Встреча была радостной, и эмир Волк остался доволен. Старая Джавгарат такой радости не смогла бы понять.

– Куда вы направляетесь? – спросил он.

– Тебя спасать, – объяснил Абдул-Меджид. – Снайперы в свои прицелы видели, что приехала целая машина ОМОНа. Трех омоновцев они подстрелили. Но всех же не перестреляешь! Их там море. Мы подумали, что тебя захватили. Сначала думали попасть к тебе домой, узнать, что с тобой случилось. Ты же сказал, что через три часа вернешься, а уже прошло четыре. Мы и пошли…

– Разворачиваемся! – скомандовал эмир Волк. – У нас важное дело есть.

Он в нескольких словах пересказал, какие получил сообщения, раскрыл карту и при свете фонарика в маленькой зажигалке стал водить по ней своим заскорузлым пальцем, объясняя, где лучше всего организовать засаду. После чего, убрав карту в кожаный планшет, а планшет спрятав в рюкзак, повел весь свой небольшой отряд к выходу из села.

Дождь кончился в тот момент, когда моджахеды прошли около пяти километров, и эмир, прекрасно знающий окрестности, решил, что пора сворачивать в горы. Судя по всему, в селе дождь, наоборот, усилился. Эмир невольно подумал о том, ушла ли в дом старая Джавгарат. Она ведь могла остаться под дождем. А Омахан даже не подумает, что мать сидит рядом с калиткой на холодной земле, и не уведет ее.

Горы в месте поворота были лесистые, заросшие елками и частично молодыми березами. Листва шуршала под ногами, но идти по ней все же удобнее, чем по снегу, который грозился вот-вот выпасть. По крайней мере, хмурое небо это обещало, да и старые ранения у многих моджахедов начали ныть, вещая о перемене погоды. А поздней осенью перемену ждут только в одну сторону. Приближение зимы ощущалось в воздухе. Хотя ныть раны могут и из-за нагрузки – все-таки эмир Волк задал своему отряду высокий темп передвижения.

Он шел, как обычно, первым, регулируя скорость и время от времени посматривая на светящиеся зеленым фосфором стрелки часов. Подсветку циферблата эмир не включал, считая это неуместной демаскировкой. Группа прошла два перевала. Второй отряду дался особенно трудно, подъем и спуск были довольно крутыми, а при подъеме приходилось даже хвататься за ветви кустов, подтаскивая свое тело вперед. На этом перевале отряд растянулся в одну длинную линию, и эмиру, так и не уступившему никому место ведущего, пришлось ждать, когда все соберутся. Последними поднялись гранатометчик с «РПГ-7» и его второй номер, несущий рюкзак с запасом гранат. Стандартный солдатский рюкзак второго номера гранатометного расчета вмещает только три гранаты, и их, по мнению Волка, слишком мало для той жизни, к которой он готовил свой отряд. Эмир заставил второй номер сшить себе специальный рюкзак из двух стандартных, куда помещались шесть гранат. Хотя «РПГ-7» и зовется ручным противотанковым гранатометом, гранаты у отряда были только китайские, осколочные, противопехотные. Радовало только то, что эти гранаты чуть легче бронебойных. Тем не менее второй номер расчета тащил рюкзак с трудом, хотя внешне был парнем крепким и физически подготовленным.

«Наверное, нужно было шить рюкзак на пять гранат или хотя бы на четыре», – подумал эмир, но вслух ничего не сказал, только придвинулся вплотную к первому номеру расчета и, как обычно, дал ему указание:

– Стреляешь по двигателю передовой машины, чтобы она встала и перегородила дорогу. В завершении колонны идет БМП, второй выстрел в нее. Знаю, что броню не пробьет, но осколки рикошетом полетят в солдат. Все последующие выстрелы – по живой силе. В самую гущу не стреляй, там осколкам разлететься будет сложно. Троих покрошат основательно, остальным ничего не достанется. Дай осколкам простор. Они себе цель сами найдут. Они умные. Не дурнее нас с тобой.

Эмир говорил это гранатометчику перед каждой засадой. Он считал парня глуповатым и потому каждый раз все повторял заново. А в отряд он его взял за удивительную точность при стрельбе гранатами. Решил, что это может пригодиться.

Как Бацаев и предполагал, вышли они в середине верхней части просеки. Но эмир с основными силами сразу идти на открытое место не решился, хотя только недавно в открытую разгуливал по селу. Как обычно, он послал на разведку маленького, малозаметного карлика Абубакира и гиганта Нажмутдина Омарова. Никого не обнаружив, они вернулись быстро, однако Нажмутдин не зря имел «слоновьи» уши. Он услышал приближение грузовиков. И эмир Волк, чтобы не искать потом другое место для засады и не бегать по горам, опережая автомобильную колонну, поспешил направить свой отряд на позицию. К этому моменту в лесу как раз уже почти рассвело, но качественно спрятаться все еще было реально.

Все шло как обычно. Снайперов эмир Нариман настропалил на поиск и отстрел офицеров, для чего предложил им занять позицию в нескольких метрах от себя – в случае чего он сумеет дать подсказку. А карлик с Нажмутдином устроились неподалеку, по другую сторону от эмира, рядом с Абдул-Меджидом.

Бацаеву ожидание всегда давалось труднее всего. Это еще со времен большого спорта пошло, когда каждому бою предшествовало длительное представление бойцов, судей, и бойцы – по крайней мере, с Нариманом всегда так было – теряли за это время свой боевой настрой. Порой даже мотивация пропадала, и требовалось двух-трех минут первого раунда боя, чтобы себя разозлить и начать драться в полную силу. Вот то же самое иногда бывало и в засаде.

Эмиру нравился начальный момент применения оружия. Нравилось даже издали всматриваться в лица людей, попавших в засаду. Что в действительности выражали эти перекошенные лица, испуганные взгляды, догадаться было несложно. Тем более воображением эмира Волка Аллах не обидел. А потом уже было все обыденно – простой бой, самый обычный, почти будничный, когда никто не знает, что смерть проходит рядом и на кого-то указывает пальцем, а люди ее не видят. И там же, точно так же показывая на кого-то пальцем, бродит между бойцами жизнь. Порой эмиру Волку казалось, что он видит жизнь и смерть в реальности, видит, как они ходят между теми, кто попал в засаду, и теми, кто засаду устроил, и не видят друг друга. Или же просто делают вид, что не видят. И показывают пальцами на тех и на других. Может быть, именно поэтому Волк не любил продолжительных боев, что опасался указующего перста смерти в свою сторону. Обычно после первой атаки, которая, как правило, оказывается самой продуктивной, Эмир давал команду к отходу. Это было отнюдь не бегством и даже не отступлением. Это был отлично организованный и грамотный отход на заранее подготовленную позицию.

Но в этот раз все пошло как-то не так. В последнее время засады устраивались в Сирии чаще всего против сирийской правительственной армии. Испуганные сирийцы, выпрыгнув из машины, кривили лица и бежали кто куда. Некоторые даже с заранее поднятыми руками, хотя им никто не предлагал сдаться. Примерно такая же картина была при засаде на курдов или на турок. Сложнее дело обстояло с американцами, которые любили подраться и пострелять и тянули время в надежде, что к ним подоспеет помощь, которую они вызывали сразу же. Хуже всего было устраивать засаду на русских. Во-первых, русские вообще любители подраться и без тяжелого боя никогда не сдаются. Во-вторых, в Сирии воевал в основном российский спецназ, имеющий высококлассную подготовку. Его сложно застать врасплох. Складывалось такое впечатление, что русские спецназовцы или вообще не спят, или готовы драться даже во сне.

Эмир Волк ожидал, что машины будут военными. Простую Российскую армию, с которой он до этого никогда не сталкивался, эмир ставил ненамного выше армии сирийской. Но после выстрела из «РПГ-7» по двигателю передовой машины кузов грузовика покинули явно не простые армейцы. Эмир видел, как ловко они выпрыгивают и сразу, так же ловко, занимают позицию в глубоком кювете, где сидят, как в окопе, и их трудно достать пулей. Даже машины они покидали организованно, словно были уже готовы к тому, что попадут в засаду. Над головой эмира тут же засвистели пули, срезали ветви с деревьев, и одна ветка упала на голову Волку, заставив его пригнуться сильнее, но очередей он не слышал, только лязганье затворов. Это означало, что автоматы снабжены глушителями, а снабдить ими всю армию, все ее автоматы – задача не выполнимая ни для одного государства, даже для такого богатейшего, как США. Глушители на автоматах может себе позволить только спецназ. Значит, умышленно или нечаянно, но отряд эмира Волка «подставили». Те два осведомителя, что звонили Нариману, солдат не видели, и поэтому их обвинять в чем-либо глупо. Они только сообщили о трех грузовиках в сопровождении БМП. Но когда откуда-то из-за спины раздался сдвоенный выстрел крупнокалиберной снайперской винтовки, эмир понял, что он привел отряд в специально подготовленную для него ловушку. Кто-то основательно изучил его тактику проведения засад и противопоставил ей тактику собственной разработки, призванную свести на нет весь успех засадной войны, какой ее видел эмир Волк.

Он сразу понял, что направление отступления ему уже отрезали, ведь никто не выставит одного снайпера с крупнокалиберной дальнобойной винтовкой на пути отступления отряда. У снайпера обязательно будет массированное прикрытие, которое, скорее всего, выставило мины. Два взрыва уже прогремели. И раздались они там, куда ходили разведчики Абубакир и Нажмутдин. Но разведчики не подорвались. Значит, мины устанавливались уже тогда, когда отряд занял позицию. Так работать может только спецназ.

– Отходим! – дал команду эмир.

Он поднялся на колени. Тут же пуля чиркнула ему по предплечью, и он невольно вспомнил о ранении своей дочери. Это вернуло его мысли к Вахе. Эмир посмотрел в сторону и увидел, что Ваха Чохкиев и его напарник, второй снайпер отряда Гаджи-Гусейн Рамазанов, превратились в четыре куска разрубленных пополам тел. Лицом вниз лежали и оба гранатометчика отряда, рядом с ними валялось их оружие – «РПГ-7» и «РПГ-18». Выстрелить из своего гранатомета второй так и не успел, получив пулю в голову. На затылке было слишком большое для входного от пули отверстие. Пуля, похоже, попала гранатометчику в лоб, а вышла через затылок.

Моджахеды отход начали так, как и планировали изначально – в сторону базы для большого отряда, построенной под руководством Бацаева. Но эмир не сразу сообразил, что следует дать дополнительную команду – туда отходить нельзя, следует по просеке отступать вниз, через строй спецназовцев. И, словно в подтверждение его мыслей, почти сразу раздались один за другим два взрыва, а через короткий промежуток времени и третий. Проход через опушку просеки спецназ успел заминировать – когда только успел? Ведь Нариман со своими людьми только что прошел здесь, и не было ни одного взрыва! Это значило, что российский спецназ настолько обнаглел, что выставил целое минное поле, когда отряд Волка уже сидел в засаде. Это было единственное объяснение происходящему, и оно подтверждало первоначальные мысли эмира Волка.

Но эмир не зря был когда-то высококлассным бойцом. Он умел не только думать, но и быстро действовать. «Хоть бы кого-нибудь спасти!» – промелькнула мысль в голове человека, не желавшего остаться в горном лесу одному, как волк-одиночка. И он бросился к лежащим справа от него Абубакиру, Нажмутдину и Абдул-Меджиду.

– Вниз! За мной! – скомандовал он, пробегая мимо них, и, описывая полукруг, устремился к дороге, которой достиг всего в несколько длинных скачков.