Слегка помедлив, ожидая, что его окликнут, позовут, чтобы что-то еще сказать, объяснить, чтобы расставание было более мирным, эмир Нариман вышел за калитку, постоял несколько секунд, прислушиваясь к тому, что происходит в доме, который он только что покинул. Но ничего не услышал. Дом словно вымер, хотя, помимо старого Абдурагима и Наби, там должна была находиться еще жена Наби Аймесей с двумя дочерьми и двумя сыновьями, которых он в этот свой визит так и не увидел и не услышал. Старшего сына он видел еще ребенком. О рождении второго жена сообщила Нариману по телефону, между делом. Может быть, за семь лет отсутствия Наримана Аймесей еще успела кого-то родить – этого Нариман не знал, и Гульнара ничего ему не сообщала – может быть, просто не сочла это важным. Малышу в любом случае положено уже спать. Тогда понятна тишина в доме. В окне второго этажа только что покинутого эмиром дома горел слабый приглушенный свет. И Нариман Бацаев живо представил себе картину: в маленькой комнатке спит на диване малыш, а неподалеку стоит горящий торшер, на котором висят детские стираные заштопанные колготки, которые по очереди носили старшие братья. А Аймесей склонилась над малышом и что-то шепчет ему на ушко. Может быть, даже поет колыбельную песню. У нее же, помнится, глубокий и низкий грудной голос, которым сама Аймесей даже гордится. Но эта картина только промелькнула перед мысленным взором эмира и даже не заставила его остановиться. Он вдруг осознал, что представляет Аймесей по-прежнему молодой, какой видел ее когда-то, а ведь она, скорее всего, постарела так же, как и Наби. И седины в волосах, скорее всего, у нее не меньше, чем у мужа, – они же, кажется, ровесники, или даже жена чуть старше. Но ему не было до нее дела. В молодости Аймесей была статной, фигуристой женщиной, чем сильно отличалась от всегда полноватой Гульнары, жены Наримана. Но у Гульнары было светлое привлекательное лицо и ярко-синие, обычно не свойственные дагестанкам, глаза. А у Аймесей лицо было ничем не примечательное, обыденное, смуглое и слегка унылое. Нариману когда-то очень хотелось, чтобы жены живущих через дорогу друзей тоже подружились, но женщины как-то не тянулись друг к другу, и дружбы между ними не возникло. Слишком разные они были. Гульнара – радостная, живая, улыбчивая, Аймесей – всегда жалующаяся на судьбу, на своих родителей, на мужа, на родителей мужа и всех считающая виноватыми, что у нее не сложилась судьба. А ведь она когда-то надеялась стать известной артисткой, певицей. Что с ней стало теперь? Во что превратила ее жизнь? Впрочем, Наримана и это мало волновало. Ему было о чем думать.

До него только сейчас дошли слова старого Абдурагима о том, что его дочь собирается замуж за полицейского. Эта мысль вытеснила из головы все остальные. Раньше, когда еще Нариман жил дома, в селе было только двое полицейских: капитан-участковый и его помощник с погонами младшего сержанта. Сегодня, когда Нариман показывал снайперам планкарту поселка с обозначением опорного пункта правопорядка, как назывался кабинет участкового, там оказались трое полицейских. Старший лейтенант, видимо, был участковым, а двое других – его помощниками. Сколько их должно быть в штате, Нариман не знал. И вполне возможно, что один из убитых снайперами являлся женихом его дочери. И он, отец, распорядился стрелять в полицейских. Но ведь со старшим лейтенантом была еще девушка. Может быть, жена, а может быть, невеста. Снайперы еще говорили, что она слишком молода для жены. И пуля Вахи Чохкиева попала ей в предплечье. Что, если это дочь эмира? Что, если Ваха попал в руку именно Алмагуль? Когда Нариман удалился от упавшей скалы вместе с Абдул-Меджидом, Ваха снова стрелял. Звук его винтовки с другим не спутаешь. В кого он стрелял? Старшего лейтенанта «выцепил» или снова посадил на пулю девушку? Почему-то в голове настойчиво стучала мысль, что это была именно его дочь Алмагуль, во что ему верить не хотелось. Никаких прямых свидетельств тому не было. Другом или даже женихом дочери мог оказаться любой из двух других полицейских, сержант или младший сержант. Но отец приказал снайперам стрелять по «ментам», а они привыкли приказ выполнять всегда. И выполняли его обычно с отменным качеством, не тратя зря патроны. Даже то, что Ваха Чохкиев попал девушке в предплечье, а не убил ее, было ненормальным явлением, непривычным. Обычно одна пуля равнялась одной человеческой жизни. Да и нестандартных шестимиллиметровых патронов у Вахи было не так много, чтобы иметь право промахиваться. Кажется, всего два десятка. Но если это была дочь эмира Алмагуль, то что-то подтолкнуло снайпера под руку, что-то отвело в сторону его ствол. Как тут не задуматься о высшей справедливости, от человека не зависящей? Зачем-то все это произошло. Знать бы только зачем.

Алмагуль не могла не понимать, что отец наверняка будет против такого брака. И ее мать Гульнара тоже хороша, ничего не сообщила мужу. И что же теперь получается? Убили участкового или нет? Если убили, если выстрел Вахи был удачным, то, с одной стороны, это хорошо, это в корне пресекло намерения дочери, а у самого Наримана одним врагом стало меньше. С другой стороны, Наримана, возможно, ждут домашние разборки не самого приятного характера.

Но что гадать? Вон дом, уже рядом. Стоит только последние три шага до угла улицы сделать, и дом будет видно. А потом улицу, по которой движения никогда не бывает, перейти, открыть калитку и войти в просторный двор, где слева стоит двухэтажный дом из красного кирпича, а справа раньше стояли две теплицы. Следует только войти. И тогда все станет ясно. Эмир Нариман не из тех людей, кто откладывает неприятные события на потом, предпочитая узнавать все сразу – и хорошие новости, и неприятные.

Нариман последние три широких шага хотел сделать энергично, но уже после двух шагов увидел стоящую через дорогу большую машину со светящимися задними фонарями. Машина была высокая – микроавтобус белого цвета. Задние распашные дверцы были распахнуты, поперек шла широкая красная полоса с какой-то надписью, плохо различимой в полумраке. Эта машина заставила эмира Бацаева остановиться, поднять автомат, опустить предохранитель и передернуть затвор. После этого он без сомнений шагнул вперед и только тогда полностью разглядел машину и понял, что это «Скорая помощь». Значит, кому-то в доме стало плохо. По возрасту плохо могло стать только Джавгарат, матери, когда-то родившей на белый свет его, Наримана Бацаева. Она, скорее всего, переволновалась, ожидая сына. А он, получается, не поспешил к ней. Он, появившись в селе, пошел навещать соседний дом через дорогу.

Нариман остановился и замер, прислонившись к толстому стволу изломистого татарского клена, что рос в траве, еще не покрытой снегом. Эмир Волк всегда славился своей осторожностью в боевых действиях и поэтому даже сейчас не ринулся вперед, предпочитая сначала хладнокровно понаблюдать и только потом решиться на действия. Конечно, в молодости он вел себя иначе. В молодости он побежал бы через дорогу к машине «Скорой помощи», чтобы обнять свою престарелую мать.

Хотя он вовсе не был уверен, что машина приехала именно к матери. Боевой опыт подсказывал эмиру Бацаеву, что «Скорая помощь» могла приехать только из райцентра. Оттуда же к опорному пункту правопорядка должна была приехать вторая «Скорая помощь», ведь не факт, что «менты» погибли, а не просто ранены. Кроме того, к полиции обязательно должна была прибыть помощь из состава районного ОМОНа или СОБРа. И кто-то из полицейских, двое или трое, мог находиться внутри «Скорой помощи» вместе с ранеными. Эмир не побоялся бы вступить в схватку и с пятью «ментами», но в схватку рукопашную, без оружия. А с одним автоматным стволом против трех таких же стволов нечего ловить, кроме пули… Для «ментов» эмир отряда, который остался рядом с селом дожидаться возвращения своего командира и Абдул-Меджида, будет слишком жирной добычей. Ведь вся дальнейшая деятельность отряда Волка завязана на одном эмире и его трубке сотовой связи, через которую с ним должны связываться из Сирии. А ведь он даже трубку никому не оставил…

И он стоял, прячась за стволом дерева, и наблюдал, как сначала раскрылась калитка, потом закрылась снова, с леденящим душу скрипом открылась одна створка металлических ворот, и два человека в голубой униформе – похоже, водитель или фельдшер с санитаром – пронесли к машине носилки. Прямо перед домом стоял вкопанный в землю рядом с проезжей дорогой бетонный фонарный столб, которого не было, когда Нариман жил дома, и на столбе горел невыразительный фонарь. Но даже под его неярким светом Нариман сумел рассмотреть человека, которого уложили на носилки. Это была молодая девушка с обильно забинтованной рукой. Кровь выступила сквозь бинт, который уже успел основательно сбиться или из-за неумелого наматывания, или из-за желания девушки встать или хотя бы сесть.

В голову Нариману словно «прилетел» чей-то кулак, и он «поплыл», впал в состояние «грогги», когда и голова ничего не соображает, и сделать ничего не можешь, и даже ноги стали как вареные макаронины. Но перед этим он все же осознал, что девушка на носилках – это действительно его дочь Алмагуль и что пуля снайпера Вахи Чохкиева изуродовала ей руку. Возможно, если кость предплечья перебита, то рука искалечена на всю жизнь. Но эмир Нариман ни в чем не винил Ваху, который только выполнял приказ своего командира. Он винил себя. Однако разве же он мог предположить, что его дочь пожелает свести свою судьбу с местным участковым в звании старшего лейтенанта? Да и сам старший лейтенант разве не знал, что она дочь сирийского полевого командира Наримана Бацаева по прозвищу Волк? Возможно, он специально познакомился с Алмагуль, чтобы выйти на отца, устроить ему ловушку и поймать такую добычу, благодаря которой запросто могут из старших лейтенантов сразу произвести в майоры, минуя капитанское звание. О таких переменах Волк слышал многократно. Старший лейтенант МВД должен думать о своей карьере. И его начальство обязано смотреть за своими участковыми – с кем они якшаются, с кем любовь крутят. Следовательно, руководство районного УВД должно знать, что старший лейтенант имеет или изображает отношения с Алмагуль Бацаевой, дочерью полевого командира Волка. Может быть, руководство и послало специально старшего лейтенанта сюда с конкретным заданием. Это, кстати, можно использовать в будущем разговоре с Гульнарой и с Алмагуль, которую отец обязательно навестит, причем так, чтобы никто в больнице об этом не знал. Нет ничего проще, чем устроить засаду в том старом здании, где располагается районная больница, и именно там схватить Волка.

Эмир в напряжении ждал, когда уедет «Скорая помощь». Он видел, как истерично разговаривает с врачом Гульнара, желающая ехать с дочерью в больницу. Кулаки перед грудью держит сжатыми, словно готовится ими бить врача в грудь до тех пор, пока тот не поймет, что ей надо, просто необходимо ехать. Врач что-то объясняет ей, успокаивает, потом достает из чемоданчика шприц, и вместе с женой они уходят в дом. Возвращается врач уже один, держит около уха телефон. В другой руке шприц. Видимо, поставил Гульнаре укол какого-то успокаивающего средства. Но около машины еще стояли пожилая мать Наримана и его брат Омахан со старшей из своих дочерей. Они что-то спрашивали у санитара, который отвечал очень неуверенно, не слишком понимая, что отвечать. Эмир, устав ждать, уже собрался было рискнуть и перейти дорогу, когда медики, подчиняясь команде врача, сели в машину, задние дверцы «Скорой помощи» захлопнулись с металлическим лязганьем, и машина, резко рванув с места, поехала в сторону райцентра.

После этого эмир Нариман, по-прежнему чувствуя неуверенность в ногах и потому слегка, как пьяный, пошатываясь, двинулся через дорогу. И сразу заметил, как насторожился его брат Омахан, увидев в свете фонаря фигуру с автоматом, смотрящим пока в землю, но имеющим возможность в любой момент быть поднятым. Мать Джавгарат шагнула на газон навстречу вооруженному человеку, престарелая и сильно исхудавшая за семь лет.

– Нариман… – наконец произнесла мать, узнав фигуру даже не глазами, а каким-то внутренним ощущением, а он по ее голосу понял, что она его ждала, что она была предупреждена Гульнарой о его приезде. Мать ждала сына как человека всемогущего, который сумеет все происшедшее отменить и изменить. Она всегда так к нему относилась, всегда верила в его всемогущество. Нариман знал и помнил это.

Сын встретил мать почти на середине дороги и обнял ее, обхватив своими сильными руками, прижал к себе и ощутил тепло ее дыхания. Подошли и брат Омахан с дочерью. Брат протянул руку и слегка наклонился, желая щекой коснуться щеки Наримана, не больше. Но эмир обхватил и Омахана, и его дочь – благо руки имел длинные, как у обезьяны, – и вместе с матерью закрутил их прямо на дороге. Вылетев из рук, упал в газон автомат эмира, а он, сдвигаясь в сторону дома вместе со своими родными, наступил на него ногой в районе приклада, и автомат сам по себе дал короткую очередь, пробивая пулями тонкий металл забора рядом с воротами. Эмир от этой очереди словно очнулся, пришел в себя и отстранился от матери, Омахана и его дочери.

– Нариман, у нас несчастье, – сказала Джавгарат. – Алмагуль кто-то руку прострелил. Ее на «Скорой помощи» в район увезли. Руку теперь отрежут. Так врач сказал.

– Да это и не врачи вовсе были, – заявил вдруг Омахан. – Это «менты» или военные. Тоже мне, целители известные. Они только взятки брать и убивать умеют. Может, настоящий врач посмотрит, и еще не отрежут… А я тебя давно уже заприметил, – сказал Омахан брату. – Видел, как ты из-за угла вышел и за дерево встал. Молил Аллаха, чтобы он надоумил тебя не выходить к машине. Я видел на поясах всех троих пистолеты, а у водителя в кабине короткий «ментовский» автомат. Они бы тебя убили. Они тебя ждали и никак не уезжали. А потом им позвонили, и они уехали. Но я разговор слышал. Правда, только самый конец. Тот, что врачом представился, кому-то в трубке ответил: «Слушаюсь, товарищ подполковник». Он думал, нам всем не до него и не до его разговоров.

– А тебе до него было? – спросила вдруг старая Джавгарат непривычно строго.

– А я все привык замечать, – с вызовом, словно призывом к ссоре, ответил Омахан. – И слышу все, что говорят.

– Ну, хватит! – словно зная, что произойдет дальше, прервал разгорающийся конфликт Нариман. – Что с Алмагуль произошло, мы разберемся. А к вам сын и брат приехал! И муж. Где моя жена? Почему мужа не встречает?

– Ей укол поставили. Она все рвалась со «Скорой помощью» уехать. Спит, должно быть… – сказал Омахан. – И хорошо, что поставили. А то поехала бы с ними, в дороге ее убили бы.

Вместе они двинулись в сторону распахнутых ворот. Дверь дома тоже была распахнута. Только сейчас Нариман заметил, что дом из двухэтажного превратился в трехэтажный – третий этаж выделялся более свежим цветом кирпича и более широкими оконными проемами и значительно расширился. Там, где раньше было пустое место, где эмиру привиделось, как он думал, окно, оно в самом деле было. И свет за шторкой горел. Там, наверное, жила одна из его племянниц, и скорее всего, именно та, что встретила его на дороге вместе со своим отцом. А справа от ворот, где раньше располагались теплицы, теперь стояло одноэтажное здание гаража с наглухо закрытыми воротами. Видимо, брат Омахан сильно развернулся, и его бизнес имел успех, подумал эмир.

Они вошли в дом. В просторной прихожей, которой раньше не было, стоял диван, а на диванные подушки откинулась голова Гульнары. Рукав свитера был подтянут выше локтя. Укол ей, видимо, ставили в плечо. И укол мощный, раз она не проснулась от появления мужа, которого не видела долгих семь лет.

– Как здесь все изменилось! – с удивлением воскликнул Нариман, проходя из прихожей в просторную комнату, которая раньше была двумя комнатами. – Я и дом не узнаю. Здесь сейчас, как в незнакомых горах, заблудиться можно.

Он действительно был удивлен, не понимал, зачем столько простора нужно в одном доме, и невольно сравнивал свой дом с домом через дорогу, что принадлежал отцу и сыну Нажмутдиновым. Здесь даже потолки были высотой не меньше трех метров, а в том старом доме Волк постоянно опасался развалить головой потолок.

– Строим понемногу, – сказал Омахан. – У меня же свои кирпичный и асфальтобетонный заводы. И своя строительная фирма. И еще дорожный участок – дороги тоже строим.

– Денег девать некуда? – резко спросил Нариман.

– Деньги всегда есть на что потратить, так лучше их вложить во что-то дельное, – нравоучительно произнес Омахан.

Нариман хотел спросить брата, как ему удалось обобрать Наби Нажмутдинова, но в это время в кармане эмира зазвонил телефон, и он торопливо вытащил трубку. Посмотрел на определитель номера, но тот не показался знакомым даже отдаленно.

– Нариман, – голос, однако, был знаком.

– Я слушаю.

– Это Камил Мансуров звонит. Ты просил предупреждать тебя. Так вот, сейчас мимо моего дома по дороге едут три военных грузовика с солдатами и боевая машина пехоты. Скорость – чуть больше тридцати километров в час. БМП – это явное прикрытие. Кто-то важный едет, не иначе. У меня все. Все, жена из котельной идет. Уголь подбрасывала. Я с ее трубки звоню.

И говорящий отключился настолько стремительно, насколько позволяли ему его руки. Эмир Волк словно ожил. От него требовалось действие, а его натура именно действия и желала. Причем действие это было именно такое, к какому он привык.

Камил Мансуров – давний поклонник Наримана Бацаева. Никудышный и ленивый борец, небольшой любитель изнурять себя тренировками и сгонкой веса, что и не позволило ему добиться хоть какого-то более-менее значимого результата, любил просто находиться рядом с известными личностями. Такого завербовать в осведомители ничего не стоило. И эмир Нариман этим воспользовался, просто надавив своим авторитетом.

Но сообщение было интересным. Если автомобильная колонна проехала мимо Камила, значит, следует ждать второго сообщения. Дальше дорога раздваивается, и по какому направлению поедут грузовики с БМП? Эмир Волк не стал убирать трубку в карман, но в ожидании звонка положил ее на журнальный столик. Звонок и в самом деле раздался меньше чем через минуту. Теперь определитель номера показал имя и фамилию звонившего – Надир Садыков.

Но, взяв в руку трубку, эмир нечаянно поднял взгляд. На лестнице, положив головы на перила, стояли в одинаковых позах два мальчика в одинаковых пижамах – один девяти лет, второй на пару лет старше – его сыновья. Старшего эмир даже узнал, он мало изменился. Но мальчики, похоже, его не узнали.

Однако телефон звонил, и, прежде чем позвать сыновей к себе, требовалось ответить. Нариман сказал чуть торопливо:

– Да, Надир, рад тебя услышать. Что ты желаешь мне сообщить по тем машинам?

– Я вижу, ты уже все знаешь. Три грузовика. Похоже, груженные солдатами. Едва-едва ползут. Не торопятся. Свернули на южную дорогу. В прикрытие с ними едет БМП.

– Спасибо, Надир. За мной должок не заржавеет. На следующей неделе решу твою проблему. Скорее всего, во вторник или в среду.

Решить вопрос с Надиром было даже проще, чем с Камилом. Надир занимался предпринимательством и задолжал одному человеку значительную сумму. Эмир Нариман пообещал Надиру, что сам разберется с кредитором и пришлет Надиру расписки с подписями о погашении задолженности. Это и в самом деле было нетрудно. Когда человеку к затылку приставляют автоматный ствол, ему становится не жалко никаких денег, лишь бы большой палец автоматчика не опустил предохранитель, а палец указательный занялся своим прямым делом и куда-то на что-то указал вместо того, чтобы нажимать на спусковую скобу. А потом звучит короткая очередь, и все кончается. Пусть после этого правоохранительные органы разбираются, куда и на что кредитор потратил полученные от должника средства, раз не отдал и даже не обмолвился о них жене – это на случай, если жена в его дела лезет, что тоже порой случается, жены-то у всех разные. А вчерашний должник при таком раскладе живет себе припеваючи и только показывает правоохранителям полученные от кредитора расписки с отметкой о погашении долга. На такую сделку Надир согласился с великой вселенской радостью. А эмир Волк радовался, что так легко заполучил осведомителя-агента, чьи окна выходят на дорогу республиканского значения.

Он убрал трубку в карман камуфлированных брюк и опять посмотрел на лестницу. Мальчиков там уже не было.