С. С. Крюкова — младшая дочь сказительницы Аграфены Матвеевны Крюковой, 1890 года рождения. До 1920 г., т. е. до смерти отца, жила при родителях, а когда в том же году произошел раздел семьи Крюковых, Серафима Семеновна осталась в большом отцовском доме вместе с одиноким братом Артемием и с сестрой Марфой. Серафима Семеновна иногда работала по найму у зажиточных рыбаков, около года «кушничала» (обслуживала постояльцев) на Вепрёвском маяке вместе с сестрой Марфой Семеновной, а также служила уборщицей на маяках Зимнего берега. Недолгое время работала в колхозе. В 1938 г. Серафима Семеновна поселилась у старшей сестры и вела ее хозяйство до самой смерти М. С. Крюковой (1952 г.), после чего переехала к племяннику в Верхнюю Золотицу. С сестрой жили не дружно, так как Серафима Семеновна отличалась резким нравом и неуживчивым характером.
С. С. Крюкова всего несколько недель ходила в школу, а потом бросила, так как грамота ей не давалась. Она так и не научилась читать и писать, но хорошо запоминала почерки, могла по почерку определить, от кого из знакомых пришло письмо.
При подсказке Марфы Семеновны С. С. Крюкова исполнила одну былину и три баллады, причем всякий раз в конце переходила на рассказ. «Моряночку» и «Князь Михайло», по ее словам, в молодости пела на «избомытьи». Былины перенимала только от сказителей Крюковых, но никогда былинами серьезно не интересовалась: «Я настояще старины пропевать не умею. Не за тим гони́лась. Спела за шутосьнё. Пусть ко мне никто не приезжает записывать».
А и как поехал Илья Муромец из Киева,
А и он поехал-то ко каменю ко Латырю,
Как к тому ли всё к колоделку к студеному.
А и как поехал Илья Муромец к каменю ко Латырю,
5 А и как объехал вси-ти знамена́ богатырьские,
Осмотрял-то вси дорожечки прямоезжие,
Просмотрял-то Илья Муромец со вси четыре стороны.
А и как увидел он приметочку очунь чудную,
Очунь чудную приметочку, очунь дивную.
10 А и вот поехал он на ету на приметочку:
«Ты беги, беги, мой конь славной-от Белеюшко,
А поскоре́-то ты беги да поскоре́ скачи».
А и как пеньицо-кореньицо ломаитсе,
Ишше пыль-то ведь с дорожечки дымиласе.
15 А и скоро приехал Илья же ко приметочки,
А и вот приметочка была, да тут ведь столб стоял,
А и на столби было́ ведь, скажо́м, подписано,
А и вот подписано на столбички, срисовано:
«А и во праву ехать, тут женату быть,
20 А во леву дорожку ехать, тут богату быть,
А во пряму-ту ехать, всё убиту быть».
А и сидит Илья-то ведь Муромец призадумалсе,
Призадумалсе сидит же, призамолкнул-то,
А и вси же думушки передумал-то,
25 А и все же мысли перемыслил-то:
«Много ездил я же по темны́м лесам,
По темны́м лесам да по крутым горам,
Много ездил зелёненькими я лужочками,
А и много ездил я травою да муравою-то,
30 А и почему я ведь на ету на дорожечку не заезживал?
А и почему на етой чудной я не гуливал?
Если правда на столби да есь записана,
Если ангелы писали светы-хранители,
То ведь надо думать, что справедливо есь.
35 А если мудрые люди записали-то,
То ведь много было, скажом, верности.
Если в оммани люди писали да оммануть хотят,
Мне-ка не честь бу́дёт да богатырьская,
Не похвальба да молодецкая,
40 Что я ехал на приключениях, не доехал-то.
Как у нас во книгах чудных-то
А и как записано же всё у нас написано,
А и все законы-ти, обычьи приросписаны,
А и шшобы было всё у нас да не в омманах-то.
(Где же у другого така склонность?)
45 А тебе, Белеюшко, скажу, да слово молвлю я,
А и ты в дорожечках, в путях да мне помошничок,
А и поедем всё же, Белеюшко,
Где женату быть да подписали-то.
А и мне-как ангелы-хранители сказали-то —
50 А и как на тебя, Илья Муромец, судьбы же нет,
А и как судьбы тебе-то нет да всё женитисе.
А и как теперече приводитсе да мне женитисе».
А и поворачивал Илья тогда добра́ коня,
Он поехал-то во правую дорожечку,
55 Он ехал дальнею чистою,
Он цветами ехал всё растушшима.
Увидел-то тут Илья да Илья Муромец,
Тут-то зарево увидел очунь чудное.
И поехал он, ехал, ехал он,
60 Увидал-то дом в садах стоит,
И приехал он ко терему высокому,
Тут стоял-то тут тын украшоно.
И он стучал-то тут у ворот.
Он раз стучал, другой раз, трете́й стучит.
65 И выходила-то девица прекрасная.
«Ты с кем живёшь?» — спросил Илья Муромец. Теремом назвать ее дом — велик весьма, а городом назвать — мал. И завел Илья Муромец коня, надавал ему пшеницы белояровой и напоил его водой медовою. И сам Илья Муромец не мало́ пил и ел, водочки пил заморские и ел кушанья саха́рные. И хотела его повалить на кровать тисо́вую, на перинушку пуховую. А он валиться не хочет. (Она была из хороших родов, а она ушла жить в етот дом, потому что не могла перетерпеть лихой мачехи). Илья Муромец кинал ее на кроваточку тисо́вую, на периночку пуховую. И упала сама она в подвалы в глубокие. И скрычали там люди: «Сама летит!» И он нашел фонарь и отомкнул погреба глубокие и зашел к ей в погреб и как хватил ее саблей вострою, а очу́дилась ведьма. И он велел всем взять, кому надобно, красна золота и чиста се́ребра и сожог ее дом.
А сам подъехал к тому столбу и переписал слова на столбу, что неправда та: ездил в правую дорожку и не был женат; что ведьма навела ету надпись своим лука́сьвом!
И к Домны Фалилеевны приехала Марфа Митревна, созвала в божью́ церко́вь. И Домнушка перепа́лась, и мать уплетала ей в косу ленту алую.
Одеваласе же Домна Фалилеевна,
Одевала на себя да пла́тьё шелко́воё,
Уплетала косу тут ей маменька родимая,
Усыпала чистым жемчугом,
5 Одевала тут же Домна Фалилеевна
На свои же тут на рученьки на белы
Одевала тут же перстни золотые,
Золоченые же были со двенадцатью со ставочками,
Тут замоцьки были в их.
10 Одевала она на себя часы на праву руку золотые,
Одевала на себя сапожечки сафьяные,
Одевала на себя шубочку соболиную,
Одевала на себя да шаль пуховую,
Одевала на себя перчаточки шолко́вые, —
15 А перчатки были из Царя́-града́.
И провожала ей же маменька родимая,
Говорила ей же маменька родимая:
«Не велела я тебе бы, дочь любимая,
Бы тебе с Марфой-то ведь Митревной не ездить-то.
20 Я сегодня видела весьма же сон да чудной же,
Ты подумай, дочь моя же ты любимая».
— «Ты послушай, маменька родимая,
Ты не кажному сну да верь же ты».
— «Я видела же твоё́го батюшка-родителя,
25 Он дават же крест свой животворяшший же».
— «Ты не слушай, мать, да не верь же сну, —
Кажной сон наоборот быват:
Как веко́м-то Марфа Митревна мня не омманивала,
Как подружечка была она же верная,
30 Говорит, что нету Митрея Митреяновича,
Он уехал стрелять лисиць-куниць на шубы Опраксеньи-королевисьни».
— «Ты не ври, не ври, Марфа Митревна,
Я же знаю — Митрей Митреянович
Он же есь, есь же дома, не уехал же».
35 Они садились во корету золоченую,
Они поехали с Марфой Митревной во божью́ церко́вь,
Они поехали-заехали во божей храм.
А на крылосе стоит да Митрей Митреянович.
Ужахну́ласе же Домна Фалилеевна:
40 «Изменила мне-ка подружечка любимая».
А на другой стороны стоит,
А и как стоит-то Домна Фалилеевна,
Она прочь да от его пехаетсе.
И сказала Домна Фалилеевна:
45 «Я не еду к вам-то всё».
А Марфа Митревна гово́рила:
«Что ты, что ты, поедем-ко».
И вот поехали ко князю ко Владимеру,
Подъезжали ко терему да ко двору,
50 Подходили-то ко точеному крылечушку.
Выходил-то князь Владимер-то,
Стречал же Домну Фалилеевну.
Тут же Домна Фалилеевна
С Опраксеньей королевисьной поздоровались.
55 Они брали же ей за ручки белые:
«Проходи да проходи же, Домна Фалилеевна,
Ты что же не приглашаешь жениха?»
Тут приходил-то Митрей Митреянович:
«Тут ты приехала-то, Домна, на двор ко мне.
60 Ты наехала дровокольней палки».
(Вот беда! как обносила-то его!).
И сидела в столи Домна Фалилеевна с Митрием Митреяновичем,
И зачали угошшать-то их,
Подносить им водочки заморские.
И гости вси едят заморски кушанья,
65 И гости все-то приглашённые,
А она сидит неве́села.
И князь Владимер же подходит к ей: «Почему же ты у нас сидишь да ничего не кушаешь?» И стал князь Владимер просить: «Выходи ты за Митрея Митреяновича, а княгина Апраксенья будет свахою».
И сказала Домна Фалилеевна:
«Спусти меня к матушки родимою распроститисе,
И я поеду потом во божью́ церко́вь».
И выходила она на улицю из терема княженецкого и зашла в кузницу и сковала себе три ножечка и вышла во чисто поле и там закололась. И видит Митрей Митреянович, что что-то неладно, и вышел на балхон и видит, что во чисто́м поли́ чорны вороны слетаютсе и над телом ее кружа́ютсе. И вышел он на улицю, и пошел во кузницю, и купил три ножечка укладных и вышел во чисто́ поле́, и написал записку: «Хошь ругала меня Домна Фалилеевна во живности, а не заругает меня, как мертвого повалят рядом с нею». И повалили их в один гроб, и гроб сделали побольше и зарыли их в одну могилу.
(А она до пояса в окошечко бросаласе и всё ругала его: «Палка ты дровокольняя!»)
Поезжает князь Михайло,
Он гулять во чи́сто полё,
Во широкоё роздо́льё.
А наказует князь Михайло
5 Сво́ей маменьки родною,
Восударыны большою:
«Уж ты мать, ты мо́я мати,
Мо́я маменька родная,
Восударына в дому большая,
10 Вот исполни приказаньё,
Ты ведь выполни повеленье —
Оставляю ти́бе, мати,
Как княгину свою премла́ду,
Ишше душочку Марфиду,
15 Охраняй ее здоро́вьё,
Как корми мою княгину
Белым хлебом перьвосортным,
Как ведь пой мою княгину
Сладким медом переменным.
20 Как корьми мою княгину
Ей ведь кушаньями саха́рныма».
Е́го матушка родная,
Восударыня большая,
Она кляну́лась и божилась,
25 Што «исполню твоё веленьё,
Я ведь выполню приказа́ньё, —
Сберегу твою княгину,
Сохраню же от болезни».
Как поверил князь Михайло
30 Ее ведь лжу и омману;
Он ведь скоро одевалсе
В богатырьское во платье.
Надевал же князь Михайло
Он ведь латы богатырьски,
35 Приоделсе в путь-дорогу,
С родной матушкой прошшалсе,
С молодой женой прошшалсе.
И сказала ему молода его жена Марфида: «Я еду с тобой, князь Михайло, в дорожку». А князь Михайло сказал: «Ты не езди. Я не скоро ворочусь. Я на месяць еду, если не более». И распростился князь Михайло и сказал матери: «Спи с моей княгиней в одной горницы». И не успел князь Михайло отъехать от дому, как пухова шляпа его слетела с головы и ко́пьё княженецкое переломилось. И сказал он: «В дому у мня несча́сьё, молода жона хворат или маменька родна».
Не успел князь Михайло отъехать, как его маменька родна по три бани на день топила и младеня у младой княгини из утробы выжигала. И побежала потом к братьицам своим рыболовам: «Братьица, у меня ведь несчасьё случилосе. Я погубила ведь Марфиду. Вы мне сделайте колоду, я повалю Марфиду». И спустила в море колоду с Марфидой и с младенем. А как наехал князь Михайло, спросил у маменьки родною: «Где моя княгиня?» — «А она ушла в церьковь». Пошел в церьковь, а нету ей там. И стал спрашивать нянек и мамок: «Где моя княгина Марфида?» Ти сказали, что «погубила ей твоя мати, по три бани топила и младеня у ей из утробы выжигала и спустила в сине море и поло́жила в колоду». Князь побежал к своей матери: «Ты по роду мне мать родна, а дух у тебя змеиной. Ты погубила три души».
И побежал в кузницу и сковал три ножечка и закололсе. И велел себя поло́жить в один гроб с Марфидой и младенем. И выловили колоду с Марфидой и младенем шелко́выми неводами и повалили троих в один гроб. А мати его бегат по берегу моря и кричит: «Три души я погубила!» И волосы с головы сдират и рубашку с плеч рвет. (Вот и вся!)
А во славном было в городи во Киеве
При владеньицы-то князя было́ Владимера
Там была-то побыла да молода вдова,
Молода вдова да сорока годов.
5 Как у той ли у вдовы было́ девять сынов,
Как все девять-то сынов русьских бога́тырей,
Как десята была у ей да дочка мла́дая.
Как братьица сестру очу́нь любили-то,
Старшой брал с колыбелечки ведь на́ руки,
10 Как другой-от подходил ведь брал ее.
Как ведь братьица побро́сили родно́й се́стрицы,
Они побро́сили ведь ро́дну маменьку,
Вот покинули ведь свою родиму се́стрицю.
Как ушли они в камышницьки,
15 Во камышницьки ушли же, в подорожники,
Как омманом увели да брата младшего.
После ихного уходу и отъезда-та
Воспитала-та, воскормила дочку-то ро́дна матушка,
Воспоила, воскормила, взаму́ж выдала
20 За того ли за моря́ка — гостя приезжего,
Как приезжего-то гостя из-за синя́ моря́.
Как повез у нее морянин свою моряночку,
Как повез-то ведь морянин в свое село,
Во свое село да во свое платьё́.[94]
25 Жили-то они да ровно три годичка,
Три года жили они на чужой стороны.
Принесла моряночка детишша,
Стала звать морянина ехать к ро́дной матушки.
Морянин моряночки послушалсе,
30 Он повез свою жену к своей любимой тёшшинке
Казать да чада милого.
День ехали и второй ехали,
На трете́й-от день настыгла их ночка тёмная,
Ночка тёмна да ночь осённая,
35 Утомиласе его моряночка,
Сказала: «Будем мы этта шатер ставить, отдыхать станем». Шатер поставили, отдыхать стали.
Моряночки не спитсе,
Подушечка в сголовья́х верти́тсе.
Слышит она какой-то гром. И растолкону́ла моряночка морянина: «Ставай, там гром гремит, копыта лошадиные».
Вот он ей клесну́л по шшоки́ и опять спать повалилсе. А она слышит, лошади всё ближе и ближе. И наехали камышнички, носьни подорожнички. Ето братья ее были. И хотела она разбудить мужа любимого, а не дали братья, сказали они: «Не будите его».
И отрубили у его, у сонно́го-то, буйну голову. И любимого племянника взяли и ро́зорвали, а ей саму взяли в полон. И стали дел делить, кому ей взять. Старшой-от брат говорит: «Я буду кормить тебя кобылятиной, поки́ за меня в замужесьво».
И она причитат: «Кабы я была у маменьки родимою, осталась у маменьки. Я одна была дочь любимая, и было у мня девять братьицей, ясных со́колов. А повыросли братьица мои, в разбой пошли, во камышнички, во носьни подорожницьки. И повыдала меня взамуж родна матушка за приезжего гостя за морянина. Три года прожила с им за синём морём, а стосконулась о родной маменьки. И поехали мы всима́ к ей на свиданьицо, и становили мы ночью белой шатер.
А как напали на нас камышнички,
Как носьни напали подорожницьки.
40 Они убили у мня сонно́го мужа милого,
А детишша любимого розо́рвали».
И выслушал то младшой камышничек. Он ведь ско́чил на резвы́ ноги и стал будить ро́дных братьицей:
«Вы ставайте, братьица родимые,
Ведь мы погубили зятя родимого,
Что-то мы теперь станем делать?»
И братьица ейны вси ото сна пробудилисе и падали се́стрицы во резвы́ ноги: «Ты прости нас вины виноватою».
И вырывали мотилу глубокую, захоронили зятя с племянником и росписали на могилы, что убили зятелка родимого, а любимого племянника ро́зорвали.
И походили ко матушки родимою. Младшого-то сына маменька простила, а старших послала ко гробу осподнему прошшатьсе, во Иордан-реки искупатисе. И они исполнили приказанье родной матушки и стали потом жить в монастыри в Боголюбленском, где-ка жили сорок калик со каликами. И младшой-от сын [поступил] ко князю ко Владимеру во число богатырей.