А в одной деревне было во Качарове,

А во городи-то было всё во-Муроме,

Ише жил-то был боярин Иван да свет Тимофеевич-свет.

А и была у его молода жена,

5 Молода жена Епестенья Яковлевна,

У них было да чадо милое,

Чадо милое да всё любимое,

И как по имени Илья да сын Иванович.

И не ходил-то он на своих на резвых ножечках,

10 Не владели в его да ножки резвые,

И не служили у его да ручки белые,

И он сидел-то ровно тридцать три годичка

У его же родна батюшка,

У Ивана да Тимофевича.

15 И уходили его да родной батюшка,

Да со родимой да со своей же с матушкой,

На чисто-то поле на работушку,

Убирали хлебы они да годовы запасы,

И тут оставляли они да своего да чада милого,

20 И как оставляли чада милого,

Как того ли они да Илью Ивановича

В своем они доми одиноконького.

И сидел-то Илья да свет Иванович.

Подходили ко его ко терему высокому

25 Как же три-то калики перехожия,

А не калики же были — три же ангела,

И три же ангела да три архангела.

Говорили да Ильи же Муромцу,

Ише Муромцу сыну Ивановичу:

30 «Ты подай-ко нам, Илья, да пива сладкого».

Говорил же Илья им да таковы слова:

«Уж вы ой еси, калики перехожия,

Уж я рад бы вам подать да пива сладкого,

У мне не служат-то ножки резвые,

35 Не ходят-то у мня да ножки же резвые».

И говорили Ильи калики перехожия:

«Ты бери-ко, Илья, брагу ты да поди скоре́

Во глубокие во погреба скоре́».

И тут ставал Илья скоро да на резвы́ ноги,

40 Он же брал скоро брагу в свои белы́ руки,

И как пошел-то Илья да сын Иванович

На своих же он скоро на резвых ногах,

И как пошел скоро он, спускался в погреба глубокие,

Начерпывал скоро брагу да пива сладкого,

45 И вот наливал скоро да подносил же он,

Ко тем ли каликам перехожим-то.

И тут же брали калики перехожия

Во свои руки брагу, пиво сладко же,

Ише подавали брагу Ильи Муромцу

50 И сыну же всё Ивановичу.

И брал Илья же брагу да едино́й рукой,

Выпивал же он да за еди́ной дух.

И тут говорили-то калики перехожия:

«Ты поди-ко, Илья, да Илья Муромец,

55 Уж ты Муромец да сын Иванович,

Ты неси вторую брагу пива сладкого».

И тут пошел Илья да на бегу же он

И во те ли погреба да во глубокие,

Почерпывал пива всё же сладкого,

60 Он же сладкого пива да всё похмельнего,

Подносил он чарочку да каликам перехожим-то,

Они брали-то чарочку и подавали Илье.

Брал Илья да одино́й рукой,

Выпивал же чарочку да за еди́ной дух.

65 Тогда стали калики же да у его же спрашивать:

«Ише много ли, Илья, ты Илья Муромець,

Ише много ли в себе да силы слышишь-то?»

— «Уж вы ой еси, калики перехожия,

Кабы был бы стоял столб иже до́ неба,

70 У того столба бы было кольцо бы всё, —

И поворотил бы я матушку всю Россиюшку».

Говорили тогда калики перехожия:

«Ты поди, Илья, сходи да во трете́й же раз,

Принеси же нам же пива сладкого».

75 Тут пошел Илья скоро во погреба глубокия,

И почерьпал-то он чарушку да пива сладкого,

Подносил же он каликам перехожим-то.

Ише брали калики перехожия

И подавали калики Ильи Мурамцу,

80 И выпивал Илья же чару ону же до дна же.

И тут спрашивали Ильи калики перехожия:

«Ише много ли, Илья Мурамець,

Илья Мурамець да сын Иванович,

Ише много ли в себе силушки да слышишь же?»

85 И тут говорил же Илья да Илья Муромец:

«Уж вы ой еси, калики перехожия,

У мня силушки да палавинушка убавилась».

Тут не стало-то калик да перехожих-то,

А тут Илья-то стал по комнаты похаживать.

90 А в ту же пору же в то же времечка

Приходил-то его да ро́дной батюшка,

Со родимой его да с ро́дной матушкой,

Со работушки да со тяжелою,

И увидели они да чада милого,

95 Чада милого да всё любимого,

Своего-то они да Илью Мурамца,

Ише ходит-то он да на своих ногах.

И возрадовалсе да отець с матушкой,

И от радости же были очунь рады они,

100 Ише ходит его чадо милое да на ногах же всё.

Ише с радости же с той да со великою

Собирал его да ро́дной батюшка

Как почесен пир да он на радости,

Ише заходило на ногах да его чадо милое.

105 И тут же Илья да Илья Мурамец

Говорил же он да своему да родну батюшку,

Как Ивану-ту же свет да Тимофевичу:

«Уж ты ой еси, ты мой ро́дной батюшка,

Ты Иван же да свет да Тимофевич же,

110 Ты купи-ко мне-ка всё же коничка,

Мне-ка коничка купи да из-под матушки,

И жеребенышка купи да из-под матушки».

Тут пошел Иван да Тимофевич свет,

Он пошел-то по городу по Мураму,

115 Он купил ему да жеребеночка,

Жеребеночка купил да из-под матушки,

Он платил только за его да один рублик-от,

И не велик же был да всё да жеребеночек,

Он малёхонек же был очунь же всё.

120 И он покатал его да в трех росах,

А перьву росу-ту катал да всё Иваньскую,

А вторую росу-ту катал Петроськую,

А третью росу-ту катал Ильиньскую,

Он кормил его пшеницей белояровой,

125 Он кормил-то его да всё досыта же,

Он поил его свежой водой ключевою,

И этот жеребенок стал очунь хорошой,

И очунь бойкой стал да очунь быстрой стал,

Ише стал же походить на коничка.

130 Ише говорил Илья да Илья Мурамець,

Говорил же он своему да отцу батюшку,

Как Ивану-ту же свет да Тимофевичу:

«Уж ты ой еси же, мой да ро́дной батюшко,

Мне-ка надо же коничку же всё поезживать,

135 Во чисто поле же мне надо проведывать,

Во широкое же мне да всё да во роздольице,

Мне-ка надо-то сбруда да лошадиная,

Лошадина сбруда мне же надо крепкая,

Мне-ка узда же всё же сделати».

140 И говорил тогда Ильи ро́дной батюшко,

И Иван же всё да Тимофевич же:

«Уж ты ой еси, мое да чадо милое,

У мне есь, да чадо милое,

У мне сбруда же тебе да лошадиная,

145 Запасеная висит же всё она да она новая,

И узда висит у мне да всё серебренна,

А повод-от у мне да всё шелко́вой есь,

И седелышко у мне есь всё церкальское,

Церкальско седелышко да красна дерева,

150 И бери-ко-се да ты да поезжай же всё».

И тут Илья-то, да Илья Мурамец,

И он пошел-то скоро да на широкой двор,

Он же брал узду со спицьку-ту серебренну,

Ише брал он сбруду-ту да лошадиную,

155 И запрягал коня скоро он да быстро же,

И сам заскакивал же на коня быстро,

И он поехал попроведать во чисто́ поле,

Во чисто́ поле да во широкое роздольицо,

И он ездил во чисто́м поли, поезживал,

160 Он во все-то четыре-то сторонушки посматривал.

Приезжал Илья да Илья Мурамец

Ко своему же он да к ро́дну батюшку,

И к Ивану-ту же он да Тимофевичу,

И он к родимой же своей матушки,

165 И ко Епестеньи же он да ко Яковлевны,

И говорил же он ей да таковы слова:

«Уж ты ой еси, мой да ро́дной батюшка,

Уж ты Иван же да Тимофевич же,

Ты родима же моя ро́дна матушка,

170 Ты Питенья же всё Яковлевна,

О чем я вас да попрошу же всё,

Уж вы дайте-ко же мне да благословленьица,

Мне-ка ехать ко славну городу ко Киеву,

И ко ласкову князю да ко Владимеру,

175 Посмотрять-то мне-ка да хочитце да города же Киева,

И посмотреть-то мне-ка хочетсе князя Владимера,

Как Владимера да Святослаевича».

Говорил-то Ильи, Ильи Мурамцу,

И говорил-то ему да ро́дной батюшко:

180 «Уж ты ой еси, мое да чадо милое,

Ты любимое да ты любимое,

Ты Илья у мне да всё ты Мурамець,

Уж ты Мурамець да сын Иванович,

Я не держу тебя же ехать в красной Киев-град,

185 Не проехать-то тебе будет путем-дорожечкой

Как во славной же да город Киев-от,

Ета дорожка залегла равно тридцать три года,

Как на тех-то горах да всё лесах на Брыньских же

Как сидит-то Соловей да сын Рохматьевич,

190 Он сидит-то же всё да на семи дубах,

Он кричит-то же всё да по-звериному,

Он свистит же всё да по-соловьиному,

Он своим криком да всих да перепу́живат,

Некого́ же он да не пропускат же всё,

195 Он днем сам сидит да караул держи́т,

Не пропускат он не конного, не пешего же,

Убиват-то всех да он да до единого,

И нехто не ходит той дорожкой и не ездит же».

А как же тут Илья сидел да всё Мурамець,

200 Илья Мурамець да всё Иванович,

И говорил же он да своему да отцу-батюшку:

«Уж ты ой еси, да мой да ро́дной батюшко,

Уж ты дай-ко мне свое родительско да благословленьицо,

Ты родима моя да ро́дна матушка,

205 Я поеду же всё да во чисто́ поле,

Я ко славному ко городу ко Киеву,

Я очишшу дорожечку да прямоезжую».

И тут благословил-то Илью да Илью Мурамца,

Как его-то же всё да ро́дной батюшко,

210 И Иван-от же свет да Тимофевич же,

И родима его да ро́дна матушка.

И тут Илья-то да Илья Мурамец

Одевал он на себя платье да богатырьское,

Одевал на себя латы да богатырьские,

215 Ише брал же он копье да копье вострое,

Ише брал же он скоро да палицю булатную,

Ише брал-то скоро да он поехал же,

Он проехал прямо путем-дорогою,

Он ко тем лесам да всё ко Брыньским же,

220 Где сидел-то Соловей да сын Рохматьевич,

Он сидел-то да на семи дубах,

На семи дубах да на семи верстах.

Услыхал Соловей-разбойник сын Рохматьевич,

Што едет-то Илья Мурамець,

225 Закричал он да по-звериному,

Засвистел же он да по-соловьиному,

Мать сырая земля да потрясалася,

У Ильи-то да Ильи Мурамца

Его доброй конь да испугалсе же,

230 На колени падал скоро на матушку сыру землю́.

Брал-то Илья-то, Илья, да Илья Мурамец,

Он скоро-то брал же плеточку шелко́вую,

Он хвостал коня да своего Белеюшка:

«Ах ты волчья сыть да травяной мешок,

235 Не слыхал разве ты свисту соловьиного,

Не слыхал разве ты крыку всё звериного?»

И тут же ехал скоро он да ко семи дубам,

Где сидел разбойник Соловей же всё,

Соловей же сын да всё Рохматьевич.

240 Ише брал Илья скоро да всё тугой же лук,

И тугой же лук же брал в ручки свои белые,

Он же клал скоро стрелочки каленые,

Он стрелял-то скоро да во сыро́й же дуб,

Во сыро́й же дуб да всё стрелочка летела же,

245 Из сыра дуба да Соловью-разбойничку

Во правой же глаз прямо ему же розлетеласе,

Тут же падал Соловей да со дубу на матушку сыру землю́,

И тут скакал Илья скоро да со добра́ коня,

Со добра́ коня скакал да богатырьского,

250 Ише брал он Соловья да приковал к своему же стремечку булатному

И привязывал его крепко-на́крепко,

И повез же его ко городу ко Киеву,

А ко ласковому князю Владимеру.

Уж как ехал Илья, да Илья Мурамец,

255 Ко Соловью-ту ко разбойнику к его ко терему.

Увидала Соловья да сына Рохматьевича

Как его-то же всё да молода жона,

Говорила она своим же дочерям любимым же:

«Уж вы ой еси, мои вы дочери любимые,

260 Вы подите-ко же вы скорёхонько,

И посмотрите-ко едет ваш да ро́дной батюшко,

Ише тот ли разбойник Соловей да сын Рохматьевич,

Он везет какого-то да мужичонка-то».

Тут пошли скоро ее три дочери любимыя,

265 Они смотрять-то пошли скоро да всё россматривать.

Россмотрили дочери любимые:

«Ой ты матушка же наша всё родимая,

Не наш же едет ро́дной батюшко,

А едет какой-то мужик, везет нашего да ро́дна батюшка,

270 А как Соловья сына да все Рохматьевича,

У коня же он да всё привязан же».

Говорила-то тогда им ро́дна матушка:

«Уж вы ой еси, мои вы дочери любимые,

Вы берите-ко со спицьки же ключи же всё,

275 Отмыкайте-ко-се вы глубокие же погреба,

Вы берите миски золотыя же,

И насыпайте миску вы да чиста се́ребра,

А вторую миску дорогого красна золота,

А третью миску дорогого скатна жемчуга,

280 Вы несите-ко да мужичонку всё ударивайте,

Вы ударивайте его да низко кланяйтесь,

И откупите же вы да ро́дна батюшка,

А Соловья-то вы сына всё Рохматьевича».

Подъезжал Илья да ко ихному ко терему,

285 Выходили Соловья да ро́дны дочери

Со подарками да с дорогима же,

Они низко ему да всё же кланялись:

«Ты прими, прими, богатырь всё же русьские,

Дороги наши подарочки же всё от нас,

290 Ты отдай же нам да ро́дна батюшка,

Уж ты разбойника Соловья сына Рохматьевича».

Говорил-то им да Илья Мурамець:

«Мне не надо ваши дороги подарочки,

Не отдам же я вам да ро́дна батюшка,

295 Уж как то ли разбойника да Соловья Рохматьевича».

И тут же стояла его да дочь любимая,

Ише та же была у его немая-то,

Она брала она да всё же стрелочку брала каленую,

Натегивала лук, она брала́ в руку,

300 [О]на стреляла прямо же да в Илью Мурамца,

Мимо стрелочка да мимо пролетела Ильи,

Не хватила Ильи, да Ильи Муромца,

И его-то коня да богатырьского.

Тут скакал Илья скоро да со добра́ коня,

305 Он тут стрелил-натегивал да свой тут каленой лук,

Он стрелял-то в его дочь любимую,

Он подстрелил-то всих и взял свою палицу булатную

И отрубил же у их да буйны головы,

И он зажог взял ихно же всё подворьицо,

310 Сам поехал ко славну городу ко Киеву,

Ко ласкову князю Владимеру.

Приезжал скоро да он во красной Киев-град,

Ко терему-ту приезжал да княженеському,

И ко тому ли ко столбу да ко точеному,

315 Ко тому же колечушку золоченому,

И он пошел-то скоро во грины княженеськие.

Он заходил-то скоро во грины княженеськие,

Он же клал-то крест да по-писа́нному

И поклон-от вел же всё да по-ученому,

320 Он во все четыре стороны да низко кланялсе,

Он могучим всё руським бога́тырям,

Ише князю-ту Владимеру челом же бил да в праву рученьку:

«Уж здрастуй, здрастуй, князь Владимер Святослаевич».

— «Уж ты здрастуй, здрастуй, доброй молодець».

325 Говорил же князь Владимер Святослаевич:

«Я не знай же как тебя назвать по и́мянну,

Я не знай как назвать вас по отечесьву».

— «А мня звать-то, красно солнышко Владимер-князь,

Я же еду из города из Мурома,

330 Из села-то еду я да из Качарова,

Уж я же сын же да всё кресьяньской же!»

Говорили князю да всё Владимеру,

Што его-то бояре же любимые:

«Уж ты ой, ты князь Владимер Святослаевич,

335 Этот наехал же да скоморошина,

Он неправду тебе, князь, сказыват,

Ише как мог из города из Мурома приехати:

Ише та дорога была — некто́ наезживал,

Она залегла ровно же тридцать три же годичка,

340 И некто́ не мог той дорогою проехати.

И как сидел-то Соловей да на семи верстах,

Соловей-разбойник сын же всё Рохматьевич,

На семи верстах да на семи дубах,

Некого́ он же не пропускал же всё,

345 Не проезжого да не прохожего,

Не перелетного же да ясна сокола,

Он своим крыком звериным да всих сгонял же он,

Он соловьиным свистом да умертвлял же всех,

Ише как же он же мог да всё проехати?»

350 Тогда говорил да Илья Мурамець,

Илья Мурамець да сын же всё Иванович:

«Уж ты ой еси, ты князь Владимер Святослаевич,

Ты не веришь моим речам да всё же вы,

Подем-ко-се же всё да на широкой двор,

355 Посмотри же ты у мня да Соловья сына Рохматьевича,

Привезён он у мня, у добра́ коня же всё.

И ты подем». Скоро князь стал да походить же всё

На широкой двор да одеватися,

Они пошли скоро смотреть да Соловья сына Рохматьевича.

360 Говорил-то князю Илья Мурамець,

Илья Мурамець же всё Иванович:

«Уж ты ой еси же, князь Владимер Святослаевич,

Уж ты дай-ко мне да зелена́ вина,

Зелена́ вина да полтора ведра,

365 У Соловья-разбойника да запеклись уста же кровью у его,

И што у его запеклись, да всё дай ему напитисе».

Тут же князь Владимер велел скоро же подать Ильи.

И брал Илья наливал скоро да зелена́ вина,

Выливал разбойничку Соловью сыну Рохматьевичу,

370 Выпивал же он всё да за еди́ной дух,

Приказал Илья ему крычать да по-звериному,

И приказал ему свистеть да по-соловьиному.

Закрычал-то Соловей-то разбойничок да сын Рохматьевич,

Закрычал же он да по-звериному,

375 Зашипел же он да по-змеиному,

И тут-то князь Владимер-от да испугалсе же,

И тут же подломились у его ноги же резвые,

Не слыхал-то он такого страху великого,

И он крыку-ту не слыхал же всё звериного,

380 Шипотку-ту не слыхал змеиного.

Он не слыхал-то свисту-ту да соловьиного,

Тут стояли-то бояре княженеськие,

Они держали-то князя Владимера за рученьку за правую,

И держали-то князя да всё под левую,

385 Ише стали унимать да Илью Мурамца,

Э што же унес он Соловья сына Рохматьевича.

И тут уж зачал унимать его да Илья Мурамец,

А он униманьица да всё не слушает,

Он ведает его да всё не слушает,

390 И тут некак не мог Илья его унять же всё.

Он хватал Илья свою ту палицу булатную,

Он отсек у Соловья сына Рохматьевича,

Он отсек у его взял да всё буйну голову,

И тут же ему-то смерть да всё ему случиласе.

395 И тогда повел-то князь Владимер его во грины княженеськие,

Он садил его за те ли за столички за дубовые,

Он за те ли то за скатерти за бранные,

А как за те ли всё за ества-ти всё саха́рные,

И как попить, поисть, покушати.

И как был-то жил Илья да Илья Муромец,

Ише сын-от всё Иванович.

А как он вздумал-то Илья да Илья Мурамец,

А и он ездил-то далеце во чисто́ поле,

5 Во чисто́ поле, во широкое раздольицо,

Он ко заставы ездил своей богатырьскою,

А и как тут-то атаманом был Илья Мурамец,

А податаманье-то был Добрынюшка Никитич млад,

Асаулом-ту же был Алешенька Поповиць млад.

10 И собиралисе могучи наши русьски бога́тыри

А и на заставу свою да богатырьскую,

А и они роскинывали белы шатры поло́тьнены,

А караул они держали да очунь крепко же,

Ашшо не заехал какой в ихну заставу богатырьскую,

15 А какой чужой земли богатырь же пресильней же,

А ише в ту же пору, во то времечка

И-и как наехал-то на заставу премла́дой Подсокольничок.

И они всё-то спят во бело́м шатру в поло́тьненом,

А только же не спит у них старой-от седатой-от,

20 А как Илья-то же всё сын да сын Иванович.

А он ставал-то по утрику, утру ранному,

И до восходу-ту ставал да соньця красново,

И умывал-то он свое да лицо белое,

А он свежой-то водой умывал да всё ключо́вою,

25 И вытирал-то свое лицо бело да белым полотеньцом же,

А и на восток он же осподу-богу молилсе же,

И скоро брал же он же в руки трубочку подзорную,

И выходил же он скоро да из бела́ шатра,

И он смотрял-то он заставушку богатырьскую,

30 А как у заставы-то богатырьскою ездит младой Подсокольничок,

А как под им-то же конь, как будто лютой зверь,

А на нем-то на кони сидел, как куча сенная-то

А свою палицу булатну мечот единой рукой,

А он выше лесу-ту кинал да выше стоячего,

35 А выше облака кинал да всё ходячего,

А другой рукой подхватывал.

А он же с собой да сам выговаривал:

«А я верчу свою палицой да я булатною,

А уж я так же буду вертеть богатырем Илейкой Мурамцом».

40 И как стоял тогда старая стареньшина призадумалсе,

И сам говорил же он всё да таковы речи:

«Мне послать ли, послать да старому-седатому,

Уж мне брателка послать да всё крестового,

Не того ли же Добрынюшку Никитича?

45 А пусть съездит-то в заставу богатырьскую

И поборитисе да с тим ли со младым Подсокольничком».

Тут ставал Добрынюшка да всё Никитич млад,

Он ставал скоро да на резвы́ ноги,

Побежал-то мытьсе да на Пучай-реку,

50 Он свое-то да лицо белое,

Лицо белое да молодецькое,

Вытирал лицо он же да всё он да полотеньцом же.

Тут садилсе Добрыня на добра́ коня,

Ише брал с собой Добрынюшка да копье вострое,

55 И брал Добрынюшка да саблю же всё булатную,

Он скакал скоро да на добра́ коня да богатырьского,

Он поехал скоро ко заставы богатырьскою,

И приезжал же он к заставы богатырьскою,

Ко премладенькому да Подсокольничку.

60 И говорил Добрынюшка да млад Никитич же:

«Уж ты ой еси, премладой Подсокольничок,

Ты зачем к нам заехал в заставу всё да богатырьскую,

Без позволеньица да атамана-то,

Атамана-то да Ильи Муромца?

65 А податаманью мне, Добрынюшки Никитичу,

Асаулу-ту Алешеньки Поповицю

Не кладешь-то ему злата же ты, се́ребра».

Поворачивал премла́дой Подсокольничок

Он своего добра коня да богатырьского

70 На Добрынюшку же всё да на Микитиця.

Тут сыра-то земля да потрясаласе,

Из озер, из рек вода да возливаласе,

И уж тут же сидел Добрынюшка Микитич млад,

А и как он-то увидел премла́да Подсокольничка,

75 А и покатилисе у Добрынюшки горючи́ слезы́ из глаз,

А и тут заплакал сам, возго́ворил:

«А мне, мне с этим с богатырем не состоять будет».

А и заворотил-то Добрынюшка своего-то добра́ коня,

А и он поехал ко белу́ шатру поло́тьненому,

80 А и он ко старому-то всё да ко седатому,

А и ко Ильи-то он приехал да всё к Ивановичу:

«Уж ты ой еси, мой брателко крестовой же,

Етот богатырь-от же очунь, очунь сильней-от,

Очунь сильней же он да очунь силой порато против меня есь-то.

85 А у его же конь да всё ровно как лютой зверь,

А на кони же он сидит равно как сенна́ куча,

А он свою палицу булатную покинывает одино́й рукой,

А другою рукой же всё подхватывает,

А ише сам же с собой да приговаривает:

90 «Я лё́кко верчу же своей палицой булатною,

Я лё́кко буду вертеть Илейкой Мурамцом».

А тут же говорил же Илья Мурамец:

«Не послать же разве Алешеньку Поповиця,

И же съездить-то к заставы богатырьскою?»

95 И говорил же тут Илья, Илья же Мурамец,

Илья Мурамец да сын же всё Иванович:

«Уж ты ой еси, Алешенька Попович млад,

Уж ты съезди-ко, поезжай да ко заставы богатырьскою,

И поборись-ко-се со младеньком да Подсокольничком».

100 Тут ставал Алешенька же всё Попович млад,

Он ставал скоро да на резвы́ ноги,

Умывалсе Алешенька свежою водой ключево́й же он,

Вытирал свое да лицо бело белым полотеньцом же,

Он садилсе скоро Алешенька скоро да на добра́ коня,

105 На добра́ коня же вон да богатырьского,

Он поехал скоро же к заставы богатырьскою,

Ко тому премладенькому Подсокольничку,

Он крычал-то зычал Алеша звонким голосом:

«Ах ты ой еси, премладенькой да Подсокольничок,

110 Как же ты смел заехать в нашу заставу богатырьскую,

Атаману нашому ты Ильи Мурамцу,

А податаманью же всё Добрынюшки Никитичу,

Асаулу же мне, Алешеньки Поповичу,

Не кладите мне-ка злата же вы всё же се́ребра!»

115 Поворачивал премладенькой Подсокольничок

А он своего-то добра́ коня богатырьского,

А и на Алешеньку-ту же он всё Поповиця,

А и тут сырая-то всё земля под нем потрясаласе,

А из озер-то, из рек вода возливаласе,

120 А и перепалсе тут Алешенька Попович млад,

И он заплакал-то Алеша горючима слезьми:

«И сколько я же, Алешенька млад Попович же,

А и сколько я ко заставы богатырьскою

А я же езживал, такого вот богатыря не видывал».

125 А и поворачивал Алешенька млад Попович же

А он своего коня же он да богатырьского

А ко белу́ шатру же ко поло́тьнену,

А как ко старому атаману ко Мурамцу,

И приезжал-то тут Алешенька со слезами же:

130 «Уж ты ой еси же, старой наш седатой же,

А уж Илья ты у нас да Илья Мурамець,

Илья Мурамец же сын да всё Иванович,

А и этот богатырь-от очунь, очунь же сильней же,

А как под им-то конь же у его да как же лютой зверь,

135 А как он же на кони сидит, как сенна́ куча,

А ише он же сам-то с собой да притовариват:

„А я лё́кко верчу своей да палицой булатною,

И уж я так буду вертеть Илейкой-то я Мурамцом“».

И тогда говорил-то же старой-то седатой-от:

140 «И мне-ка старому-ту седатому заменитисе неким же,

Мне надоть ехать самому к заставы богатырьскою,

И мне-ка надо поборотьсе с премладеньким с Подсокольничком».

И выходил он скоро старой-от седатой-от

Из бела́ шатра поло́тьнена,

145 И он же брал своего конеюшка Белеюшка,

И одевал он на себя латы богатырьские,

И он скакал скоро на своего же добра́ коня,

Он поехал-то скоро в заставу богатырьскую,

А и приезжал-то он к заставы богатырьскою,

150 А и он крычал-то зычал своим голосом богатырьским же:

«Уж ты ой еси, премладенькой Подсокольничок,

И ты зачем заехал к нам в заставу богатырьскую,

И ты без моего-то всё ты без приказаньица,

А податаманья-те Добрынюшки Никитича,

155 Асаулу-ту Алешеньки Поповича,

И не кладешь ты ему много счётненькой золотой казны?»

А и тут премладенькой тут да Подсокольничок,

А тут же он поворачи́л да своего добра́ коня

А богатырьского на Илью, на Илью же Мурамца,

160 И тут Илья-то же сын же всё да всё Иванович

Не убоялсе, не устрашилсе он,

И он премла́дого же всё да Подсокольничка,

И он же ехал прямо на него да на своем коне.

Э и они друг с другом же скоро всё съезжалисе,

165 А они вострыма копьями всё и билисе,

А они ихны-ти востры копьица потупилисе,

И потупилисе у их да всё помялисе.

И они скакали скоро на матушку на сыру́ землю,

И они хватались-то друг с другом да рукопашной бой,

170 А они билисе-боролисе трои суточки,

А они в полуколен в землю да всё стопталисе,

А как же старой-от седатой Илья Мурамец,

А он умел-то правой ножочкой подкорючивать,

Подкорючил еще премла́дого Подсокольничка,

175 Тут же падал Подсокольничок на матушку сыру́ землю.

А как садилсе Илья Мурамец на белы́ груди,

И он хотел-то у его пороть да груди белые,

И вынимать-то же хотел у его ретиво́ серьцо́,

А и сам говорил же он ему да таковы слова:

180 «А уж ты ой еси, премладенькой Подсокольничок,

Ты скажи-ко мне да ты какого отца, матушки,

Ише хто у тя да есь да ро́дной батюшко?

А ише хто у тя же есь да ро́дна матушка?»

И ответ держал премла́дой Подсокольничок:

185 «Я бы был бы у тя да на белы́х грудя́х,

Не спросил бы я не роду всё, не племени,

Я порол бы у тя да белы́ груди,

Вынимал бы я у тя да ретиво́ серьцо́».

Говорил-то Илья да на второй же раз,

190 Говорил же Илья да на трете́й же раз,

Ише он ему да всё не сказывал.

Он увидел у его да на право́й груди

Золотой-от крест-от был всё с надписью,

Шшо написано было имя-те отечесьво

195 А на правой руки да золотой персте́нь,

А с дорогима-ти со ставочками драгоценныма.

И тут увидел Илья свое имя всё, отечесьво,

Подымал его со матушки да со сырой земли,

Он своима-ти да ручкам белыма,

200 А человал же он его в уста саха́рные,

Называл его да чадом миленьким:

«А чадо милое мое да ты любимое,

А ты из города идешь же всё из Ко́нцыря,

От королевы едешь всё от Маринки дочь Кандальевны,

205 Ты приедешь, мое чадо же любимое,

Во бело́й же мой шатер да во поло́тьненой,

Э ко своему же ты да к ро́дну батюшку,

А й ко Ильи же ты да всё ко Мурамцу,

Ты ко Мурамцу да всё ко Ивановичу,

210 И побеседуешь да с ро́дным батюшком,

Во бело́м же шатри да во поло́тьненом,

А мы попьем с тобой же водочек сладких заморьских же».

И тут они же пили, ели во белы́х шатрах да во поло́тьненых,

Трое суточки сидели они всё беседывали,

215 На четверты же суточки же он поехал же,

Во свой же город он же всё во Ко́нцырь-от,

И тут наказывал же и им же старой-от седатой-от

Королевы да целобитьицо,

Так его-то же да родной матушки,

220 А и как Маринки-то дочери Кандальевны,

И наказывал же он да чаду милому,

Уж как милому да всё любимому,

Как премладенькому да Подсокольничку:

«А ты не езди дале во чисто́ поле,

225 И во широкое всё да во роздольицо,

Ише к тем же к заставам богатырьским же,

На какого же ты бога́тыря да всё наве́рнишьсе,

И положишь ты во чистом да свою буйну голову».

Ише жил-то был Илья, да Илья Мурамец,

Ише ездил Илья да по чисту́ полю,

По широкому ездил да по роздольицу.

Он наехал-то к трем же всё дорожечкам,

5 И к трем наехал да ко расстанюшкам.

У росстанюшок стояло три железных-то столбика,

На етих столбиках было всё подписано:

«Прямо ехать да быть-то богату быть,

Вправо ехать да всё жонату быть,

10 Влево ехать да всё убиту быть».

Призадумалсе старой-от седатой-от,

Ише тот ли богатырь, Илья Муромец сын Иванович:

«Мне-ка, братцы, да во чистом-то полюшке была смерть не писана,

Мне святыма ангелами было всё предсказано».

15 Он же думал, сидел да на добро́м кони,

На добро́м кони сидел да на богатырьском же:

«Я поеду разве старой-от седатой-от,

Где женату да мне-ка съездить всё узнать надо,

Я поеду попроведаю да во ту дорожочку».

20 Тут поехал старой-от седатой-от,

Ехал он же не малое же время-то,

Приезжает — королесьво стоит очунь-от прекрасное,

Приезжал-то ко терему он королеському,

Выходила на крыльцо да королева-то прекрасная,

25 Она кланялась же старому-седатому низёхонько:

«Уж здрастуй-ко, здрастуй-ко, доброй молодець,

Ты могучой, славной руськой богатырь же,

Ты по имени Илья да сын Иванович,

Приходи же ты ко мне в мои покои королевьские».

30 А проводила Илью премла́дая да королевисьня

В свои-то она в полаты в королевьские,

[О]на садила Илью да на диваны-ти заморски-ти да на ковры его,

На дорогие-то ковры заморские,

И ко столичку садила она да всё ко окольнему,

35 За салфеточку садила за шелко́вую,

За шелко́вую салфеточку заморьскую,

И угощала Илью она кушаньеми всё саха́рныма,

И дорогима-ти напиточками всё заморскима.

Наливала ему чарочку да золоченую,

40 Золоченую чарочку да королевьскую,

И дорогого напиточку заморьского;

Подносила ему да низко кланялась:

«Уж ты могучой ты славной русьской же бога́тырь же,

А Илья ты да свет Иванович,

45 От меня же ты чарочку да кушай королевьскую».

Ише брал Илья чарочку да в ручку правую,

Он не пил же чарочки да под стол же лил,

А не видела всё премла́дая да королевисьня,

Она думала, что же он выпил ей,

50 Наливала она чарочку да во второй же раз,

Подносила же чарочку опять да Ильи Мурамцу,

Она кланялась ему да всё низехонько:

«Уж ты кушай-ко от меня, да доброй молодець,

Ты могучой же русьской же бога́тырь же,

55 А дорогого напиточку заморьского».

Принимал Илья от премла́дой королевисьны,

Принимал же он правой рученькой,

Уж он пить он не пил, всё сам под стол же лил.

Она думала, что он выпил же.

60 И наливала премла́дая да королевисьня,

Опять чарочку свою да золоченую,

Золоченую чарочку да королевьскую,

Подносила Ильи, да Ильи Мурамцу.

Он брал Илья у премла́дою да королевисьни,

65 А он брал же ету чарочку да во праву рученьку,

И он не пил-то дорогого напитку заморьского,

А выливал же он под стол да всё до донышка;

Не знала премла́дая да королевисьня,

А что она думала Илья да всё же пил же у ей.

70 И говорила тогда премла́дая королевисьня:

«И уж ты ой еси, Илья, да Илья Мурамець,

И не желаешь ты со мной да ночку ночевати же,

И на моей ли ты полати королевьскою,

И на моей ли ты на кроватушки на кисовою?

75 И на моей ли ты на перинушки на пуховою?»

И говорил тогда Илья-то, да Илья Мурамець,

Илья Мурамець говорил да сын Иванович:

«И ты ложись-ко ты наперед, прекрасная королевисьня,

Э и на кроваточку вались да на кисовую,

80 А на периночку ложись ты на пуховую».

А премладая прекрасная королевисьня

Не ложится она на кроваточку,

На кисовую на перинушку на пуховую,

Говорила премла́дая королевисьня:

85 «А и ты ложись-ко-се наперед же, сам бога́тырь же».

Тут же брал Илья же Мурамец,

Уже брал и скоро прекрасную королевисьню,

Уже брал он в охапочку,

Он кинал ей скоро на кроваточку,

90 И на ту ли на кроваточку на кисовую,

И на периночку кинал ей на пуховую,

Полетела скоро прекрасная королевисьня,

Полетела она скоро в испод же она,

Она на те ли полетела подкопы глубокие,

95 Она на те ли полетела копья на вострые,

Там кричали, что «летит, ребята, сама прекрасная королевисьня».

Над кроватою-ту прямо весли спицьки же,

А и как весли-то ключи да золотые же,

И он же брал Илья, Илья да же Мурамец,

100 И брал он со спицьки ключи скоро золотые же,

Он пошел скоро, спускалсе по лесенкам,

И он по тем ли по калидорам пошел королевским же,

И он по лесенькам спускалсе всё в испод же он,

И нашел он тут же подкопы глубокие,

105 Он нашел тут замки заморские,

И отмыкал скоро ключами золотыма же,

И отпирал же он скоро двери же на́ пяту.

Как народу-ту сидело тут бесцисленно,

И как премла́дых-то сидело всё королевицей,

110 И премладеньких сидело всё царевицей,

А што хресьяньского народу сидело православного.

И говорил тогда же им да Илья Мурамець,

Э Илья Мурамець же говорил да сын Иванович:

«Э уж теперь вам, братцы, воля-та, воля вольная,

115 И хоть подите вы теперь домой на свою родину,

И вы берите-ко добры́х коней своих же всё,

И вы садитесь-ко на их да поезжайте же,

И ко своим вы ко отцам да ко матушкам,

Ко своим вы поезжайте к молодым жона́м,

120 И молодым жона́м да к малым деточкам»,

И как-от взял он тогда копьице же вострое,

И брал он взял же в руки свою палицю булатную,

И он отсек у прекрасной у премла́дою королевисьни,

Он отсек у ей-то взял да буйну голову,

125 Э и тогда взял он ей зажог да всё королесьво же,

Э и не королева-та была да всё прекрасная,

А ето была-то всё же ведьма, змея проклятая,

А наводила она красоту на себя прекрасную,

И она прельшшала-то премладых-то королевицей,

130 И она премладеньких прельшшала да всё царевицей.

Как во славном было во городи во Киеви,

И как у ласкова у князя было́ у Владимера,

И заводилсе у его почесён пир,

И на пиру-ту с им было́ сидели его бояра любимыя,

5 А всё бояре его, дворяна всё любимыя.

И тут у Ильи-то Муромца велось с князем Владимером,

У их ссора шла с князём всё великая,

Отказал Илью князь его Владимер же:

«И не евлейсе ко мне боле да во красён Киев-град».

10 Тут не долгоё же времечка прошло оно,

Захотелосе старому-седатому,

А и как тому ли всё Ильи да сыну Ивановичу,

Попроведать да про город Киев-от

И про князя-то Владимера,

15 Ишше что тако у князя Владимера делаитце,

И он пошел нарядилсе Микитушкой Зале́шанином,

И што не узнал его да князь да всё Владимер же.

Приходил-то Никитушка Зале́шанин

Он ко терему-ту всё да княженеському,

20 И заходил-то он во грины княженеськие,

И заходил скоро Никитушка Зале́шанин,

Где сидел князь Владимер да Святослаёвич,

Он с боярами сидел да всё с дворянами,

И они пили, ели сидели да веселилисе.

25 А и тут Микитушка Зале́шанин приходил же к ним,

И он молилсе-то же осподу, низко кланялсе,

И он же князю-ту Владимеру поклонилсе же:

«Уж ты здрастуй, здрастуй, князь Владимир Святослаёвич».

— «Уж ты здраствуй, здрастуй, Никитушка Зале́шанин,

30 И ты садись-ко-се ко мне к князю Владимеру,

И ты попить, поисть да всё покушати,

Ише беленькой лебёдушки порушати,

И порушати лебёдушки, покушати».

И говорил-то князю Владимеру

35 Как Никитушка-то говорил Зале́шанин:

«Ты же, князь Владимер, сидишь всё с во́ронами,

А меня садишь да всё да с воронятами!»

Ето князю Владимеру да не злюбилосе,

Он закричал-то всё зычным своим голосом:

40 «Уж вы ой еси, да слуги вы да княженеськие,

Вы подите-ко зовите могучих русьских всё бога́тырей,

Чтоб убрали отсюль Микитушку Зале́шанина!»

Говорил тогда Микитушка да сын Зале́шанин,

Говорил же он князю Владимеру да таковы слова:

45 «Уж ты ой еси же, князь Владимер же,

Ты сидишь да всё с во́ронами,

А меня садишь, Микитушка Зале́шанина, да с воронятами!»

Говорил-то князь Владимер таковы слова:

«Уж вы ой еси, бога́тыри могучие,

50 Вы возьмите Микитушку же выведите

Из моей-то грины всё да княженеською».

Тут бога́тыри к Никитушки же прибежали к нему,

Ишше стали Микитушку попехивати,

Микитушку-ту Зале́шанина попинывать,

55 Тут же взял Микитушка Зале́шанин,

Взял бога́тырей пинул одной ногой своей,

Тут же падали бога́тыри да на кирпичной пол,

Они лежат, да стать не могут всё поднятисе.

Говорил-то князь же на трете́й же раз:

60 «Уж вы ой еси, мои бога́тыри пресильние,

Вы подите-ко Никитушку же выведите вон».

Прибежало три бога́тыря,

Ишше стали Никитушку попехивати,

Стали Зале́шанина попинывать,

65 Они не можут его некак столконуть,

Он стоял да не воро́хнулсе,

С буйной головы колпак да не шевелилсе у его,

И тут Микитушка жа всё Зале́шанин,

Он взял бога́тырей правой ногой да их попинывать,

70 Они падали скоро́ да на кирпичной пол,

И все лёжат они, стать не могут некак.

И тут приходил-то Добрынюшка Никитич млад,

Он ко князю-ту выходил к Владимеру:

«Уж ты ой еси же, нашо да красно солнышко,

75 Ты Владимер-князь да Святослаёвич,

И не шуточку же ты зашу́тил же,

А и эта шуточка тебе да как же с рук сойдет.

А и это не Никитушка пришел к тебе,

Не Зале́шанин у тя, сказать строго́,

80 Эта беда теперь будёт тебе да неминучая,

Ето старая же всё стареньшина,

Ишше тот ли у тя Илья да сын Иванович:

А ты тепере как етого гостя́ же будёшь звать его?

И некак его теперь да созовёшь же к тебе?

85 И некого послать да некому позвать,

Не послушат он теперь да некого́ же он».

А и говорил тогда же князь Владимер же,

И как Владимер-князь да Святослаёвич:

«Не послать-то тебя, Добрынюшку Микитича,

90 Э и не послать-то тебя, да свет Микитича?»

И так у Добрынюшки же было́ с старым же с седатым же,

С Ильей-то да сыном Мурамцом,

У их кладена была же заповедь великая,

Што старшому же будет слушать младшого,

95 Ише старшому же слушать младшого.

«И ты поезжай, Добрынюшка Микитич млад,

Ты зови-ко-се старого-седатого,

Ты ко мне, ко князю ко Владимеру,

На почесён пир да пировать ко мне,

100 И не узнал я его некак же всё,

Я [в]место Микитушку почтил вместо Зале́шанина».

И тут скоро Добрынюшка Микитич млад,

Он пошел скоро́ на широкой двор,

Он же брал-то своего добра́ коня,

105 Он добра́ коня скоро же брал да богатырского,

Он садилсе Добрынюшка скоро же да на добра́ коня,

Он поехал далече во чисто́ поле́,

Во чисто́ полё широкоё раздольицо,

Где-ка был-то старой-седатой-от,

110 Ише тот ли Илья, Илья же Мурамець,

Илья Мурамець да сын Иванович.

Он налаживал на князя-то Владимера,

Он на его на грины княженеськие,

Он же клал-то стрелоцьки калёныя,

115 Он [в] свой же он да во тяжолой лук,

И он хотел устрелить прямо во грины княженеськие,

И тут говорил Добрынюшка Микитиць млад:

«Уж ты ой еси, мой брателко крестовой же,

Уж ты старой седатой Илья Мурамець,

120 Илья Мурамець да сын Иванович,

И ты послушай-ко меня, брата́ крестового,

Ты Добрынюшку ишше же всё Микитича:

У нас с тобой была кладена да заповедь великая,

Што старшому же брату слушать младшого,

125 А ише младшему же слушать брата старшого,

И тебе звал-то нашо красно солнышко,

Как великий князь Владимер Святослаевич,

На почесён пир да пировать тебя».

Говорил тогда же Илья Муромець,

130 Илья Мурамець да сын Иванович:

«Ишше знал же князь Владимер кого послать,

Кого послать да кого позвать,

У мне наложена сечас же стрелоцка калёная

И на князя Владимера во грину его да княженеськую».

Был-жил-от Камское велико побоишшо,

Собиралось сорок королей да сорок королевичей,

Ише сорок-то царей было, сорок царевицей,

Ише сорок было атаманов, сорок атаманшишков,

5 И под каждым королем было силы сорок тысяцей,

И под каждым королевичем сорок тысяцей,

И под каждым-то царем было сорок тысяцей,

И под каждым-то царевичом было сорок тысяцей,

И под атаманами было сорок тысяцей,

10 Под атаманшиками было сорок тысяцей.

Как от духу-ту было тотарьского

Не пекло сонцо красное,

И не дули-то ветры буйные,

Красно солнышко да помрачилосе,

15 Светел месяц не све́тел же.

И как от пару-ту от кониного-лошадиного

Мать сыра земля да потрясаласе,

Из озер-то вся вода из рек да выливаласе,

Приближались они ко красному городу ко Киеву

20 И ко ласковому князю ко Владимеру.

Услыхал-то тут да нашо красно солнышко,

Как Владимер-от князь да Святослаевич,

Что приближаетсе-от сила-то неверная,

И неверна сила, Камское побоишшо,

25 Как ко городу славному Киеву.

У князя-то Владимера

Как во Киеви богатырей не случилосе,

Не случилосе, не пригодилосе,

Они розъехались да по своим местам,

30 По своим местам да по своим домам,

Ко своим к отцам да ко своим родным матушкам,

К молодым жонам да к малым деточкам.

Одевал-то князь Владимер-от

Он печальне платье черное,

35 И он пошел-то в божьи́ в церкви́,

Он служить-то обедни с панахидами.

И служили, пели всё отцы-попы духовные,

Во больших церквах служили, во соборах же,

А и нашо красно-то же солнышко молилсе богу-осподу,

40 И пресвятой-то он да богородицы.

Выходил-то скоро да из божье́й церквы́,

И заходил-то он во грины свои княженеськие,

Приходил-то он же во свою-ту княженеськую,

И говорил же он да таковы слова:

45 «Уж ты ой еси, Добрынюшка Никитич млад,

У тебя, Добрынюшка, да рука лёккая,

Рука лё́ккая да перышко да лебединое,

Ты пиши скоре же ты, Добрынюшка Никитич млад,

Ты пиши-ко-се скоре же ярлычки да скорописцеты,

50 Ты зови-ко-се могучих русьских же бога́тырей,

Ты ко мне ко князю ко Владимеру да на почестен пир,

Как попить-поись же у мня да всё покушати,

Ише беленькой лебедушки порушати,

А порушати лебедушки, покушати,

55 А на Камское зло великое побоишшо побитисе.

И во перьву же голову пиши, Добрынюшка Никитич млад,

Ты пиши-ко-се богатыря Самсона сына Колыбаева да со племянником,

Ише во-вторых же ты пиши же Россишшу Росшиби колпак да со племянником,

И ты ише пиши-ко Пересмяку со племянником,

60 Ты ише пиши Перемяку со племянником,

А ты пиши-ко-се ише старого-седатого,

Ты того ли богатыря пресильного,

Как Илью-ту пиши сына Ивановича,

Ты пиши еше Святогора-то бога́тыря,

65 Ты пиши еще Васильюшка да Богуслаевича,

Ты пиши ише Дуная сына да всё Ивановича,

Ты ише пиши-ко-се да двух же братьицей,

И двух Сбродовичей-Петровичей,

Ише пиши-ко-се Иванушка сына Гоненовича,

70 Ты пиши-ко-се Алешеньку сына Поповича,

Ты пиши-ко-се Ваньку сына да енералова,

Ты пиши же Ваньку сына хрестьяньского,

Ты пиши-ко-се Гаврилушку да Долгополого,

Ты пиши-ко-се Чурилу сына Пленковича.

75 И кого послать же мне съездить да трои суточки,

Развозить же ети ярлычки да скорописцеты?

Мне послать-то же надо Михайлушка Егнатьевича,

У его есь же коничок да Голубанушко,

Очунь быстрой, очунь он же бойкой же,

80 Он же можот объездить трои суточки,

Обозвать же всех могучих русьских бога́тырей.

Уж ты клади-ко-се, Добрынюшка Никитич млад,

Скоры ярлычки клади да скорописцеты,

Уж ты в сумочку же клади во котомочку».

85 И как говорил тогда же всё Владимер-князь:

«Уж ты ой еси, Михайлушко Егнатьевич,

Поезжай-ко-се ты же всё на своем на конички на Голубанушки,

Ты бери же скоры ярлыки да скорописцеты,

Ише суночку бери скоро котомочку,

90 И поди скоре да на широкой двор,

Ты бери-ко своего же коничка да Голубанушка».

Тут пошел скоро Михайлушко да сын Егнатьевич,

Он пошел скоро да на широкой двор,

Ише брал-то узду скоро да серебренную,

95 Одевал же на своего коничка да на Голубанушка,

И он одевал на его двенадцать опружинок серебренных,

А как тринадцату-ту клал же ремняную,

Он не для ради красы, а ради крепости,

Што его доброй конь не выронил,

100 А не выронил с седелышка с церкальского,

Из церкальского седелышка да богатырьского.

Одевал Михайлушко Егнатьевич

На себя-то он же платье богатырьское,

И одевал же на себя латы да богатырьские,

105 Ише брал с собой да копье вострое,

Ише брал с собой он сабельку булатную,

А булатну сабельку же всё же вострую,

Он скакал скоро на своего добра́ коня,

На добра́ коня да богатырьского,

110 На своего же он на Голубанушка,

Он поехал скоро во чисто́ поле,

Во чисто поле, в широкое в раздольицо.

Заприезжал-то ко Самсону сыну Колыбаеву,

Ко его ко терему да ко высокому,

115 И ко высокому ко терему, к окошечку косисцетому,

Он крычал-то зычал да зычным голосом,

Э и он голосом крычал да богатырьским же,

И подал-то же ярлычки да скорописцеты,

Поклонилсе он да низко ему:

120 «Уж ты еси, Самсон же сын да Колыбаев же,

Тебя звал-то нашо красно солнышко,

Как Владимер-князь да Святослаевич,

На почесен пир да попировати же,

А на Камское побоишшо побитисе».

125 Отворачивал Михайлушко да сын Егнатьевич,

Он своего всё добра́ коня да Голубанушка,

Он поехал скоро за другима же,

За богатыреми за могучима,

Он их звать-то всих же всё да на почесен пир,

130 А на Камское побоишшо побитисе.

Ише скоро же Михайлушко же сын Егнатьевич,

Он объездил на своем же он на коничке,

На своем же он да на Голубанушке,

Трои суточки же всё да всех обо́звал он.

135 Ише скоро тут богатыри да снаряжалисе,

Они скоро же да одевалисе,

Они скоро вси да вдруг они поехали,

Как поехали скоро ко славному ко городу,

[О]ни ко Киеву да подъезжали же,

140 Как сыра-то земля да потрясаласе,

Из рек, из озер вода да розливаласе,

Приезжали они ко терему да княженеському,

Тут стречал же их да князь Владимер Святослаевич,

Он стречал-то же их да низко кланялсе:

145 «Приходите-ко вы, дороги мои гости любимые,

Вы могучие все богатыри пресильние,

Во мою же во грину княженеськую,

За ти ли за столички дубовые,

И за те ли за скатерти за браные,

150 И за те ли всё за ества саха́рные,

К дорогим-ти напиточкам заморским-то,

Вы попить, поисть да у мне же всё покушати,

А на Камское великое побоишшо побитисе».

Тут садились же богатыри могучие,

155 Как могучие богатыри пречудные,

Вони пили, ели трои суточки,

Они все-то были всё веселые.

Тут приходил-то нашо красно солнышко,

Как Владимер-от Святослаевич:

160 «Уж вы ой еси, мои бога́тыри любимые,

Вы любимы мои же все пресильния,

Вы же долго сидите да проклаждаитесь,

Над собой-ту же вы нечего всё не знаите:

Как не вешная вода да розливаитсе,

165 Как погана тотарьска сила приближаитсе,

Как ко славному городу ко Киеву».

Как приходил-то князь Владимер Святослаевич,

И говорил-то он же им да таковы слова:

«Уж вы ой еси, мои бога́тыри любимые,

170 Уж вы рыцари да все пресильние,

Уж вам полно сидеть да проклаждатисе,

Вам пора же ехать, нужно собиратисе

А на Камско-то побоище, да приближается

Как ко городу да всё они ко Киеву».

175 А тут-то да Илья Мурамец,

Илья Муромец да сын Иванович,

Он говорил-то князю всё же он Владимеру:

«А ты Владимер-князь да Святослаевич,

Убирайсе ты ко своей княгины Апраксеньи-то,

180 Апраксеньи да королевисьни,

И ты ей же да всё роспоряжайсе же,

А до нас-то тебе да всё же дела нет».

А как тут-то они пили, ели, проклаждалисе,

Не торопилисе да они не думали.

185 Боле не смел-то князь Владимер боле им да сказать нечего́.

А и как тут-то пришло да времечко же всё,

А и как тут-то выходил старая стариншина из-за тех столов из-за ду́бовых,

Ише крест он клал по-писа́нному,

Он поклон-от же вел да по-ученому,

190 Он молилсе же богу-осподу да низко кланялсе,

И князю-ту Владимеру да поклонялсе же

Со Апраксеньей-то же он да королевисьней.

И тут говорил-то старец-стареньшина:

«Ище нам полно, братцы, проклаждатисе

195 И сидеть же што да веселитисе,

И пора нам ехать во чисто́ поле.

Во широкое да во роздольице,

На Камское же нам да всё побоишшо,

Нам поотведатьсе надо да всё побитисе».

200 Говорил тогда да Илья Муромец:

«Уж ты ой еси, Самсон да сын да Колыбаев же,

Уж мы будем-ко же мы да жеребей метать,

Кому достанитсе да рука правая,

А кому достанитце силы середка же».

205 А говорил тогда Илья, Илья же Мурамец:

«Поезжай-ко, Пересчёт да со племянничком,

Сосчитайте-ко вы Камское побоишшо,

Ише сколько силы-то ихной тотарьскою».

Тут поехал Пересчёт-то со племянником

210 И сосчитать-то силу неверную,

Приезжали они к силы поганою,

Как поганой силы же всё тотарьскою,

Сосчитали силушку, не могли же счету дать,

И некак нельзя да всё подумати,

215 Ише как всё равно вешная грезь да подымаласе.

И назадь же они да воротилисе,

Ко своим-то могучим русьским же бога́тырям,

Они ко тем ли шатрам да всё к поло́тьненым,

Приезжал-то Пересчёт да со племянничком,

220 Говорил-то же им да таковы слова:

«Уж вы ой еси, Самсон да сын да Колыбаев же,

Уж ты Илья ты да свет Иванович,

Ише силы-то поганою тотарьскою

Нельзя некак же да всё подумати,

225 И некак же я тут не мог да сосчитать же всё,

И погана сила всё да подымаетсе

И как вешная грезь да розливаетсе,

И как им некак нельзя да всё подумати».

Говорил тогда да Илья Мурамец,

230 Илья Мурамець да сын Иванович:

«Уж ты ой еси, Самсон же сын да Колыбаев же,

Поезжай со своим любимым же племянницком,

В руки правую да приезжай в лесу,

А я поеду в середку в самую,

235 А в саму середку в Камское побоишшо.

Тут же стали богатыри да розъезжатисе,

[О]ни поехали во все четыре стороны,

И поехал-то старой-от седатой-от,

Ише тот ли Илья да свет Иванович,

240 Он садилсе скоро на своего-то добра́ коня,

На добра́ коня садилсе богатырьского,

И он брал в руки копьицо да свое вострое,

Они брали с собой сабельки же булатныя,

И тут зачал старой-от седатой-от,

245 И своей саблей он вострою да он помахивати,

И направо, налево стал он их отмахивати,

Он рубил-то их, метал ровно да как же мог.

И тут они билисе, дрались да трои суточки,

Не едаючи они да не пиваючи,

250 Их же тут же они да силушку великую,

Перебили всех тотар да до единого.

И тут они роскинули белы шатры поло́тьнены

И заснули же снами богатырьскима.

И тут не спал Алешенька Попович млад,

255 И не спал Ванька да сын да енеральской же,

И не спал Гаврилушко да Долгополой же,

И говорили они да таковы слова:

«Кабы был бы здесь бы столб до́ неба,

Перебили бы мы всю силу поганую,

260 А не един бы не оставили на се́мена».

А в ту пору же да в то же времечка,

Ише вся сила поганая да подынуласе,

Она подынулась опять снова завоевала же.

Тогда-то Алешенька Поповиць млад,

265 И Гаврилушко да Долгополой же,

И Ванька же да сын да енеральской-от

Испугалисе от страху от великого,

Розбужали они богатырей могучих же

От крепкого сна же их да богатырьского.

270 А пробужалисе богатыри же все,

Они не знают, шшо ето где сделалось,

Ише что тако с има тако приключилосе.

Они садились скоро на своих добрых коней да богатырьских же,

Они билисе-дралисе трои суточки,

275 И они вси-то же из сил да всё повыбились,

А как они тогда же все бога́тыри

Как подъезжали-то ко стенам да ко каменным,

А какой приедет-от тут да тут же всё ока́менет.

И подымалася туча темная, грозная,

А и грозна туча находила на морё на Черноё,

А и как на тот ли находила на славной Киев-град,

А и находила туча грозная на Непр-реку,

5 А и как на Непр-реку ту же да на ту ли заставу богатырскую,

А и как на те ли на пороги всё на Непреськие.

И подходил-то тут царь да Кудреянко-то,

Кудреянко царь да всё немило́сьливой,

А сы он всей-то гвардиёй силой великою.

10 А и силы-то было гвардеи-силы много у его,

А и ясну соколу не облететь будёт,

А добру молодцу будет не объехати.

А и как ко городу-ту шел царь Кудреянко-то,

Он ко славному-ту шел да всё ко Киеву,

15 Он ко князю-ту же шел да ко Владимеру,

Ко Владимеру ко князю Святослаевичу.

Ешше сам-то он, собака царь Кудреянко-то,

А он же сам же всё да он похваляется:

«А я теперь возьму же красен Киёв-град,

20 Я своей-то гвардией да своей силою,

А вси я церквы-ти, храмы божии огню предам,

А ишше всех-то я во Киеви повыбью их,

А и не оставлю я ни мла́дого, ни старого!»

А и как накладывал-то царь да Кудреянко,

25 А и он накладывал да калены́ стрелы́,

А и он спускал-то калё́ны стрелоцьки во Киев-град.

А и он стрелял-то, крепки стрелы были у их.

А и тут же князь Владимер испугалсе же,

А и всё неве́селой ходил да он печальнёй-от,

30 А у его-то жа во Киеви во городи

А што богатырей не случилось, не приключилосе.

А и тут же князь-от Владимер скоро одевалсе он,

Он во теплую одежду, надевал на себя,

Ишше брал с собой да всё туриной рог,

35 И выходил-то князь Владимер на ту стену городо́вую,

Он на ту ли-то на башню науго́льнюю,

А и он брал-то в руку в правую туриной рог,

А и он во левую-ту рученьку струночки золоченые,

А и он востру́бил-то князь да во туриной рог.

40 А й услышали-то тут ездили бога́тыри

А и как по той ли-то они заставы богатырскою.

И во-первы́х услышали они по игрышшам,

Как у князя-та Владимера говорил-то он,

А и зазывал-то он бога́тырей могучих он,

45 А и во-первы́х-то он богатыря Илью Муромца,

А во-вторых-то он Добрынюшку Никитича,

А во-третьи́х-то звал Иванушка сына Годиновича,

А в четвертых-то же звал Алешеньку Поповича,

А и он звал-то ишше Дуная сына Ивановича,

50 И ешше звал-то он и Васильюшку Богуслаёвича.

И тут услышали-то бога́тыри могучие,

Они скоро-то они да скакали же

Со белы́х шатров они да одевалисе,

И они садилисе бога́тыри на добры́х коней,

55 Э они поехали ко городу ко Киеву,

А и ко той ли заставы они богатырскою.

Э и как приезжали они ко князю ко Владимеру,

И как стречал-то их-то князь Владимер всё,

А и повел-то князь Владимер их во полаты княженеськие,

60 А и он садил-то их за столички за окольние,

А и он поил-то их дорогима-ти водочками,

А и как дорогима-ти же всё же он заморьскима,

И угошшал-то их же ествами саха́рныма,

А и о́ни пили, ели бога́тыри досыта же,

65 А о́ни допьяна же они́ да напивалисе,

И они попили-то же тут они, покушали.

И говорил-то им же князь да всё Владимер-от:

«А и уж вы ой еси, мои вы могучи русьские бога́тыри,

А и я скажу-те вам же што да всё же то:

70 А вы съездите да всё в заставу богатырьскую,

А и как к заставы богатырьскою пришел-то царь Кудреянка сам,

Как Кудреянка-царь пришел да всё немило́сьливой,

Он поставил свои лагери тотарьские,

А и как пришла-то с им-то сила-та же гвардея,

75 А много-много силушки да царя Кудреянка,

А и не́льзя думушкой нельзя́ да всё подумати,

А и крепким разумом нельзя да всё подумати,

А и ясному-ту соколу не облететь будёт,

А добру молодцу не объехати».

80 И тут говорил Илья да Илья Муромець,

А и Илья Муромець же сын да всё Ивановиць:

«А и уж ты ой еси, ты князь да всё Владимер же,

А й ты Владимер-князь же у нас да Святослаёвиць,

А и не тужи ты об том, тебе осподь не велел!

85 А и тут не твоя печель же, князь Владимер же!

А теперь наше дело то да богатырьскоё,

А мы теперь знам да шшо же нам да дело делати,

Э и уж как надо всё нам да со царем с Кудреянком-то,

С Кудреянком-то царем да всё немило́сьливым.

90 А мы поступим-то с им да как нам надобно,

А мы подумам-то своим умом богатырьским же».

И говорил-то тогда да Илья Муромець:

«А и уж ой еси, мои бога́тыри все могучие,

А и мы подумам-ко, подумам своим умом же разумом,

95 Ишше как нам ловче да всё же ехати

Э и за Непр-реку-ту нам да за заставу богатырьскую

А и ко тому ли ко царю да Кудреянку-ту,

А и Кудреянку-ту царю да всё немило́сьливому.

А и ты во-первых-то поедем-ко, Добрынюшка Никитиць млад,

100 А и во-третьих-то ты поедем, Дунай же сын Ивановиць,

А и ты ишше-то поедем, Иванушко сын Гонёновиць,

А и ты ишшо-то же поедем, Алешенька Поповиць млад!»

А и выходили-то из-за столицьков окольних же,

А они молились-то, богу-осподу же кланялись,

105 А князю Владимеру челом били в праву рученьку

Со княгиною Апраксеньей-королевисьнёй.

А выходили они же скоро на широкой двор,

На широкой двор же они да на княженейской-от,

Ко своим-то они к добрым коням богатырьским же.

110 А они же брали-то же их за повода шелко́вые,

Они садились на своих коней богатырьских же,

А они брали-то с собой свои сабли вострые,

А они же брали с собой копьица булатные,

Они садились скоро́ на своих-то ко́ней богатырьских-то,

115 Они поехали-то скоро за Непр-реку,

На заставу поехали богатырьскую,

А ишше к тим-то лагерям-шатрам тотарьским-то,

Ко тому ли ко царю да Кудреянку-ту.

А и тут подъезжали-то могучи русьски бога́тыри.

120 Как смотрял-то тут Илья да Илья Муромець,

Ишше Муромець Илья да сын Ивановиць,

А он смотрял-то брал в рученьку да сво́ю правую,

А и брал он трубоцьку-ту брал да всё подзорную,

А и он смотрял-то же во трубоцьку в подзорную,

125 А и как с которой сторонушки да им же ехати,

Э и где не мало же есь да силы-армии,

Э и как с которой со сторонушки им ехати.

Розглядел тогда Илья да Илья Муромець:

«Э и уж тут надо ехать, братцы, с правой стороночки,

130 Э и надо брать-то в руки сабли вострые,

Э и нам рубить-то надо царя да Кудреянка же,

Э и всего его со силой да всё со армиёй,

Э и не оставлять-то да всё на се́мена!»

А ишше тут-то же садилисе могучи русьски бога́тыри

135 А и на своих-то они же скоро на добрых коней,

Э и они брали-то в руки сабли вострые,

А они поехали прямо в силу, в армию.

А как Илья тоже поехал, Илья Муромець,

Э и он поехал-то в серёдку силы-армеи.

140 А и как зацял-то Илья да Илья Муромець

А и как своей саблею-то своей же вострою помахивать,

А как на праву-ту махнет — да лежала улица,

А на лево отмахнёт — да переулками.

А как с левой-то с руки зацяли бога́тыри,

145 А ишше зацял тут Иванушко сын Гоненовиць,

А и тут зацял-то Добрынюшка Никитич млад,

Тут же зацял-то Васильюшко Богуслаевиць,

А и тут же зацял-то Алешенька сын Поповиць же,

И перебили они силу-ту всю армею,

150 А и как того ли они царя да Кудреянка же,

А и перебили до единого, не оставили.

А и вси во городи во Киеви взволновалсе народ

А и на того ли на царя да на Кудреянка же,

Побежали за им кто кому желательнёё,

155 А хто с топорами же за им да кто с орудиёй жа.

А Кудреянко-царь немило́сьлив испугалсе он,

А испугалсе он же сам, воротилсе же,

А и воротилсе он назадь, да всё уехал от их,

А и не могли-то они найти царя Кудреянка-та.

Как не белая березёнька к земле клонитце,

Единородной-от доброй молодец перед матушкой низко кланяетсе,

Как могучой наш руськой бога́тырь-от,

Как Добрынюшка Микитич млад,

5 Говорил тогда Добрынюшка ро́дной матушки:

«И благослови-ко меня, ро́дна матушка,

Ты чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

Мне-ка съездить-то далече во чисто́ полё,

Во чисто полё, в широкоё роздольицо,

10 На Пучай мене речку быструю,

Мне-ка съездить, мла́дому, да покупатисе».

Говорила тогда Добрынюшки ро́дна матушка,

Как чесна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Я да чадо ты моё мла́доё,

15 Уж ты мла́доё моё же всё любимоё,

Ишше как Пучай-от речка быстрая,

И то есть у ней да три стру́ёчки:

Как перьвая-то же струечка очунь быстрая,

Ишше как-то огненно пламя пышет-то,

20 А как вторая-та же струйка всё ровно как столб огненной,

Как третья-то струйка очунь быстрая,

Не купайсе ты же, Добрынюшка Микитич млад,

Ты послушай своей же да родной матушки:

Не купайсе ты, Добрынюшка, наги́м телом».

25 Благословила тут Добрынюшку ро́дна матушка,

Провожала его Микитича далёшенько.

Как поехал скоро Добрынюшка Микитич млад,

Он поехал-то на Пучай да речку быструю,

Приезжал скоро́ Добрынюшка Микитич млад,

30 На Пучай же он на реченьку быструю,

Ишше скоро он розделсе же наги́м телом,

Он спускалсе скоро-то да во Пучай-реку́,

Он купалсе-то Добрынюшка он долгёшенько,

Ишше же захотелосе Добрынюшки,

35 Захотелосе всё же Микитичу

На серо́й камешочик посидеть же ему,

Посидеть же, отдохнуть да до́бру мо́лодцу,

Всё могучему же русьскому бога́тырю,

Ишше смотрил же тут Добрынюшка Микитич млад

40 Он на все-то четыре же всё на стороны,

Он во летную смотрял да всё, во северну,

Он в восточную смотрел стороночку, во западную;

Как со западной сторонушки туча тучилась,

Туча грозная же всё да подымаласе,

45 И не дождь дождил, не всё погодушка же великая падала,

Налетела тут-то змея́ да зме́я лютая,

Зме́я лютая же, всё же она проклятая.

Она говорила Добрынюшки Микитичу:

«Я летаю ишшу Добрынюшку Микитича,

50 Я теперь тебя, Добрынюшка, водой затоплю,

Я теперь тебя, Микитича, во свои возьму хоботы змеиныя,

Унесу я тебя на съеденьицо на те ли горы Сарачиньские

Я к своим же всё малым тебя змеёнышам.

Говорил тогда Добрынюшка Микитич млад:

55 «Ах ты змея, ты же да всё проклятая,

Ты не хвастай-ко, змея да всё же лютая,

Ишше как же мне тебе да осподь вы́дает».

Как укурнул-то Добрынюшка Никитич-то,

Он укурнул взял на донышко,

60 Ко бережку крутому же выкурнул,

Выбегал скоро́, выскакивал на добра́ коня,

Одевал скоро́ на себя пла́тьё богатырьскоё,

А ишше надевал-то Добрынюшка

На себя скоро он же латы богатырьские,

65 Он скакал скоро́ на своего коня на богатырьсково,

Он поехал-то скоро́ далече да во чи́сто полё,

Он стегал-то своего добра́ коня же всё,

Он своего шелко́вой всё же плёточкой,

Настыгла-то Добрынюшку Никитича,

70 Как настыгла-то его жадна змея́ лютая,

Зме́я лютая проклятая:

«Ты теперь у мня, Добрынюшка, в моих в руках,

Я теперь тебя, Добрыня, в хоботы возьму в змеиныя,

Я теперь тебя, Добрынюшка, на раз сголону́,

75 Унесу я тебя, Добрыня, на ти ли горы́ Сарачиньския,

Ко своим-то я ко малым-то ко деточкам,

Я ко малым ко змеёвишам».

Ишше тут-то Добрыня Микитич брал,

Уж он брал-то в руки плёточку семишо́лкову,

80 Ишше ахнул-то взял он змею же лютую,

Он ушиб ей, взял-то три крыла змеёных-то,

Они тут-то взяли друг с другом съезжалисе.

Как Добрынюшка Микитич млад

Он скакал скоро́ же со своё́го с добра́ коня,

85 Со добра́ коня да с богатырьского,

Они бой держали с змеёю,

С змеёй проклятою,

Они боролисе с змеёю, всё же бра́талисе.

Как свалил-то взял Добрынюшка Никитич млад,

90 Он свалил-то взял же змею да всё проклятую

Он на матушку её да на сыру́ землю,

Он садилсе-то скакал на чёрны́ груди,

Он хотел у ей пороть да груди чёрные,

Вынимать-то же хотел у ей да ретиво́ серцо́.

95 Ишше лютая змея тогда змолиласе,

Она змолиласе Добрынюшки Микитичу:

«Ты не губи-ко-се меня, Добрынюшка Микитич млад,

Мы положим-ко, Добрынюшка, с тобой заповедь,

Уж мы заповедь с тобой да всё великую:

100 Тебе, Добрынюшка, не ездить на ти горы да Сарачийския,

Не губить-то моих же да малых деточек,

Ишше тех ли всё моих змеёнышей,

Мне не лететь-то же боле на святую Русь,

Не носить-то мне боле руських людей;

105 Назову я тебя, Добрыня, старшим братом-то,

Я тебе теперь, Добрыня, младшою сестрой».

Тогда Добрынюшка Никитич млад

Он поверил-то змеи́ лютою,

Зме́и лютою, проклятою.

110 Ишше Добрынюшка же был да очунь же мла́дой он,

И Микитич же ума-разума не крепкого,

Он поверил змеи лютою,

Думат: «Ладно ето бу́дёт же».

Он спускал-то её скоро же,

Подымаласе змея́ да зме́я лютая,

115 Змея лютая проклятая,

Высоко да подняласе всё под не́беса,

Выше лесу-то она стоячего,

Выше облако ходячего,

Полетела она, сама похвастала:

120 «Я полечу теперь в славной Киёв-град,

Унесу я князя Владимера

Я любиму-ту его племянницу,

Ишше мо́лоду Забаву доць Путятисьню».

Полетела тогда змея проклятая

125 Она во славной-то во Киев-град.

Во ту пору, во то времечко

Как ходила молодая-то

Как Забава дочь Путятисьня

Она со нянюшками, со мамушками,

130 Она гуляла-то в зелено́м саду;

Она схватила ей змея́ лютая,

Зме́я лютая, проклятая

Ишшу мо́лоду Забаву доць Путятисьню

Во свои же крылья змеиныя,

135 Унесла же на горы Сарачийския

Ко своим она к маленьким змеёнышам.

Во ту же пору, в то же времечка

Красно солнышко Владимер-князь

Стал ыскать-то он свою любимую племянницу,

140 Ишше мо́лоду Забаву дочь Путятисьню,

Он негде не мог ей не найти же всё.

Ише зачал Владимер кли́кать-клика́ти,

Призывать-то стал волшебницей, —

И те-то не могли сыскать ее.

145 Собирал тогда князь же Владимер же,

Собирал же он почесен пир,

Зазывал-то всех бога́тырей могучих-то:

Ишше кто можот достать его любимую племянницу,

Ишше мо́лоду Забаву доць Путятисьню?

150 И тут на пиру-ту у князя у Владимера

И нехто́-то не мог зыскать, сказать.

Как на том-то пиру сидел же тут,

Как сидел-то Алешенька Попович млад,

Говорил-то он ко князю Владимеру:

155 «Уж ты ой еси, князь Владимер же,

Ты Владимер-князь же Святослаевич,

У Добрынюшки с змеёй да была заповедь у его поло́жена:

И шшо не летать-то змеи лютой на святую Русь,

Не носить-то боле людей да всё русьских же,

160 А Добрынюшке не ездить на те горы Сарачийския,

Не топтать-то ее змеенышей малых деточёк».

Э тогда говорил-то князь Владимер-от:

«Уж ты ой еси, Добрыня Микитич млад,

Уж ты съезди, достань мою племянницу любимую,

165 Ишше мо́лоду Забаву дочь Путятисьню».

Тут ставал Добрынюшка Микитич млад,

И ставал скоро́ из-за тех ли столичков окольних же,

Выходил же скоро́ из-за столов же вон,

Ишше князя-то Владимера благодарил его,

170 Ишше за́ хлеб его, за́ соль,

И пошел домой Добрыня Никитич нерадосьнёй,

Он нерадосьнёй пошел да всё неве́селой

Ко своей же он да к ро́дной матушки,

Ко чесно́й вдовы Амельфы Тимофеевны.

175 А как стречала его да ро́дна матушка,

И как Амельфа Тимофеевна,

И говорил тогда Добрынюшка Никитич млад,

И говорил-то он своей-то ро́дной матушки:

«И ты пошто меня, родима моя матушка,

180 И мня бессчастного Добрынюшку споро́дила?

А и мне накинул он службу великую,

А и мне накинул он службы великую,

А и мне-ка съездить-то на те горы Сарачийския,

И к проклято́й-то мне съездить змеи проклятою,

К как достать-то, привезти от ей его любимую племянницу,

185 Ишше ту ли-то Забаву-ту дочь Путятисьню».

И тут заплакала Добрынюшкина да ро́дна матушка.

И как чесна-то всё вдова Амелфа Тимофеевна вот гово́рила,

А во слезах-то она речь ему гово́рила:

«Уж мой мило ты моё чадо милоё,

190 А и чадо милоё моё же ты любимоё,

А и ты Добрынюшка у мня да всё Микитич млад,

А и я спородила тебя да млада Добрынюшку,

Э и без родителя-то я возро́стила тебя, батюшка,

А я без князя-то Никиты-то Ивановича,

195 Э и я скажу тебе, Добрынюшка Микитич млад,

Э и ты поди-ко-се во конюшенку стоялою,

И где стоит-то твоёго́-то дедушка родимого конь,

Он стоит у мня зарошшен полуколен в назиму́,

А и как насыпано у него пшеници белояровой,

200 И ты бери, бери его, коня же дедушкова,

А и как дедушков же конь да очунь бойкой был,

Вот и он можот-то он съездить на ти горы Сарачийския,

Притоптать-то может у змеи проклятой всех змеёнышей.

И тут пошел скоро́ Добрынюшка Никитич млад,

205 И ишше брал скоро́ со спички узду серебренную,

И надевал-то на коня да всё дедушкова,

И выводил-то он коня добра́ из конюшонки,

И надевал на его узду да повод-от шолко́вой-от,

И вон насыпа́л-то к добру́ коню пшеници белояровой,

210 И сам заходил-то в конюшенки княженеськие,

И ко родимой ко своей же он ко матушки,

И ко чесной вдовы к Омельфи Тимофеевны.

И говорила тогда Добрынюшки ро́дна матушка:

«Уж ты ой еси, моё да чадо милоё,

215 А и чадо милоё моё да ты любимоё,

А и што скажу тебе я да всё поведаю:

А и ты возьми, возьми-ко-се да семишолко́вую,

А и семишо́лкову возьми да ты же плеточку,

А и твой родной-от батюшка без плеточки не езживал,

220 А она можот-то тебя выручить от люто́й змеи».

И ишше брал-то же Добрыня от ро́дной матушки,

Ишше брал-то он плёточку шелко́вую.

И говорила-то Добрынюшки,

Говорила ему да ро́дна матушка:

225 «Уж ты ой еси, Добрынюшка Никитич млад,

Уж ты бу́дёшь на тих горах да Сарачиньских же,

Ишше бу́дёшь бой держать да всё с люто́й змеёй,

Ишше бу́дёшь со змеёй же ты же боротисе,

И боротисе бу́дёшь с змеёю да воеватисе,

230 И победишь же ты да зме́ю лютую,

И зме́ю лютую да всё проклятую,

Вот от крови-то бу́дёт всё от змеиною,

И мать сыра земля да всё наполнитсе,

Не подымать-то ее крови будет всё змеиною

235 Ишше матушка да всё сыра́ земля,

И ты ударь-ко, ударь же мать сыру́ землю́,

Ишше три же раз ударь да проговори же ей:

„Ты роздайсе, росступись, да мать сыра́ земля,

И прими-ко, прими да кровь змеиную“».

240 И тогда Добрынюшка Микитич млад,

Он же падал ро́дной матушки да во резвы́ ноги,

Как чесной вдовы Омельфы Тимофеевны,

Благословляла его да ро́дна матушка,

А она сама же всё слезно плакала,

245 И провожала его да ро́дна матушка

В путь-дорожочку же всё во дальнюю,

И провожала она да слезно плакала,

И вот поехал-то Добрынюшка Микитич млад.

Ехал Добрынюшка да по чисту́ полю,

250 По широкому он ехал всё роздольицу,

Повстречаласе с Добрынюшкой да зме́я лютая,

Зме́я лютая да всё проклятая:

«А и Добрынюшка да ты Никитич млад,

У нас была-то с тобой заповедь же кла́дёна,

255 Что те не ездить боле-то на те горы да Сарачийския,

Не топтать-то, не бить моих да малых деточёк,

И ты не по слову, Добрыня, всё же делаёшь».

— «Ах ты змея, ты змея да лютая,

Зме́я лютая да ты проклятая,

260 Ты зачем, проклята змея ты лютая,

Не по сло́ву ты сама сделала?

А улетела же ты да в славной Киёв-град,

Унесла у князя ты да у Владимера

И унесла у его любиму племянницю,

265 Ишше молодую Забаву доць Путятисьню!»

И тут Добрынюшка да всё Никитич млад,

Он же брал-то брал в руки да саблю вострую,

Саблю вострую да богатырьскую,

Он махнул-то же саблей вострою,

270 Он отшиб у ей-то шесть хоботов змеиных-то.

Ишше тут зме́я лютая,

И тут лютая змея да всё проклятая,

Она падала на матушку да на сыру́ землю.

Он скакал, Добрынюшка, скоро́ да на сыру́ землю,

275 И тут брал он же хотел пороть у ей да груди черные,

Вынимать-то хотел у ей ретиво́ серьцо́.

И как он у ей не верил сушши правды-то,

И он порол у ей скоро́ да груди черныя,

И тут не спрашивал ее он мо́лья-та

280 И вот спорол у ей же да груди черныя,

И от крови-то было змеиною

И мать сыра́ земля наполниласе,

Ишше тут-то его добро́й конь,

И стоял-то он полуколен в крови,

285 И так не может Добрынюшка кровью убратисе.

Ишше тут она Добрынюшке наказывала,

Ему наказывала его да ро́дна матушка:

«Ишше хто бу́дёт-то убьёшь-то ты змею проклятою,

И ударь, ударь ты плёточкой шелко́вою,

290 Ишше три-то раз во матушку сырую землю».

И проговорил Добрынюшка да змеиным голосом,

Ударил в землю он да сам возго́ворил:

Ты росступись-ко-се, ты мать да ты сыра́ земля,

Ты прими, прими же кровь же ты змеиную,

295 Што змеиную кровь же проклятую!»

И тут три-то раз-то Добрынюшка хлопнул же

Он по матушки да по сырой земле,

Тут убралась скоро же кровь змеиная

И как во матушку да всё да во сыру́ землю.

300 И тут Добрынюшка скоро всё Никитич млад

Он скакал скоро на своего добра́ коня,

На добра́ коня скакал да богатырьсково,

Он поехал скоро́ на те горы да Сарачийские,

Он к малым-то да всё змеенышам,

305 Ишше стал-то он приезжать да к но́рам ко змеиным-то,

Ишше стал-то он топтать да всех змеенышей,

А ишше топтать стал своим да всё добры́м конем;

Ишше топчёт-то его доброй конь,

Ишше от шшоточок-от с ног да всё их стряхиват,

310 И вон перебил их, штоптал да до единого.

Заходил-то же он да скоро в ти норы да змеиные,

Он шел-то, увидел-то же в той пешшеры,

А и пешшеры-то же всё змеиною,

Как стоит-то князева любима племянница,

315 Ишше та ли Забава дочь Путятисьня.

У ей у белы́х груде́й всё да по змеёнышу,

Ишше ссют у ей ея груди белыя.

А ишше тут Добрынюшка Микитич млад,

Ишше брал он Забаву дочь Путятисьню

320 За белы́ руки́ всё ей из норы да всё змеиною,

И садил-то ей на добра́ коня ее,

На добра́ коня садил да на богатырьского,

И повез-то ей в славной Киёв-град,

Ишше князю-то повез да ко Владимеру,

325 Ишше вез-то же ей да молоду́ Забаву доць Путятисьню,

И говорила тогда Забава доць Путятисьня:

«Уж ты ой еси, уда́лой да доброй мо́лодець,

Я не знай тебя же как назвать по имени,

По имени назвать же, по отечесьву».

330 Ишше говорил Добрынюшка Микитич млад:

«Уж ты ой еси, молода Забава дочь Путятисьня,

Меня зовут-то же Добрынюшкой,

Меня Добрынюшкой зовут же всё Микитицем».

— «Э и как я за твою заслугу за великую,

335 Назову тебя, Добрынюшка, да ро́дным брателком,

За твою ли услугу я, Добрынюшка,

А я, Микитич млад, иду за тебя в замужесьво».

Говорил тогда Добрынюшка Микитич млад,

Ишше мо́лодой Забавы дочери Путятисьни:

340 «Уж ты ой еси, Забава доць Путятисьня,

Ты же роду ты всё да княженеськово,

Ишше князя Владимера племянниця,

Ишше брать-то мне тебя да всё не под линию,

И я привезу тебя к родимому дядюшки,

345 Я ко князю ко Владимеру да Святослаевичу.

И ты я сдам тебя к ему на́ руки!»

Ишше тут-то же приезжал Добрынюшка,

Приезжал же да всё Микитич млад,

И он привозил ко князю ко Владимеру.

350 И стречал-то их Владимер-князь же Святослаёвич,

Он стречал-то их же с радости, с весельица.

И сдал Добрынюшка Микитич млад,

Он же сдал-то князю́ Владимеру на́ руки,

А сам поехал же он далече во чисто́ё полё,

355 Во чисто́ полё, в широкоё в роздольицо.

Увидал Добрыня во чисто́м поли́

Ишше проехано у бога́тыря могучого,

А проехано, да земля вся же выворочона,

Ишше поехал Добрынюшка доганивать,

360 И поехал Микитич настыгать скоре́, —

Ишше какой ето ездит же бога́тырь же,

По чисту́ полю́ да ездит, поля́куёт?

Он настиг скоро́ же он бога́тыря.

Во чисто́м поли́ ездит бога́тырь-от,

365 И то не бога́тырь-от сидел на кони, да как сенна́ куча,

Вертел-то свою палицю булатною,

Выше лесу кинал-то он стоячего,

Ишше сам же он всё да приговаривал:

«Я кинаю свою же палицу булатную;

370 Есь ли супротив меня силой, бога́тыря,

Ишше езжу я да по чисту́ полю́!»

И не бога́тырь тут же был да не могучей же,

Поленица-та была же всё да преуда́лая,

Э преуда́лая поленица-то Настасья-та,

375 Шо Настасья была да дочь Никулисьня,

Она ездит-то по чисту́ полю́,

Она ишшот себе да суженого-ря́женого,

И сужоного-ряжоного да себе же жениха она,

И он не можот негде́ розыскать же себе.

380 Подъезжал-то Добрынюшка Микитич млад

Ко Настасьи-то же он да ко Микулисьни,

Он же хлопнул своей палицею булатною

Во ту шляпу на головы же у ей.

Ета шляпа-то была ей да земли гречеськой,

385 И весо́м-то у ей шляпа да девяносто пудов.

Ишше хлопнул, ударил Добрынюшка

Он Настасью-ту же доць Микулисьню,

И сидит Настасья-та доць Микулисьня,

С буйно́й головы колпак да не своротитсе.

390 Э ишше тут-то Добрынюшка Микитич млад

И призадумалсе же он да призаплакалсе:

«Видно у мня, Добрынюшки, силы стало да не по-старому,

Не по-старому стало́ всё, не по-прежнему».

Тут стоял сырой-от дуб да всё же он,

395 Он ударял в дуб во всей же мах,

Он росшиб этот дуб на мелки части весь,

Ишше тут-то взял опеть да на второй же раз,

Он поехал на Настасью же Никулисьню,

На поленицю-ту поехал на преуда́лую,

400 Он изо всей силы хлопнул, сколько надобно,

Она сидит же всё да на добра́ коня,

Она сидит же всё да не воро́хнетсе,

Не воро́хнетсе, назадь не оглянетсе.

А и тут-то Добрынюшка да призадумалсе,

405 Призадумалсе Никитич, призаплакалсе:

«Видно у мня, Добрынюшка, силы стало́ да не по-старому,

Не по-старому стало́ силы́, да не по-прежному».

Тут стоял, лёжал во чисто́м поли́,

А лёжал-то серо́й белой камешок

410 Ишше век-то по́ веку да без шевелимости.

Он ударил серой камешо́к же всё,

Он росшиб-то его да ишше всё.

Тут же сделал же напуск во трете́й же раз,

Он поехал опять на поленицу преудалую,

415 Он же хлопнул своей палицой булатною,

А сидит поленица на добро́м кони,

Она-то сидит-то на кони да не воро́хнется,

Она назадь-то же всё оглянитсе:

«Я думала, што лютыя комарики покусывают,

420 Но же так же руськия бога́тыри пошалкивают».

Она скакала скоро́ да со добра́ коня,

Она хватала Добрынюшку да за жолты́ кудри́,

Она кинала Микитича в кожано́й мешок

И привязывала да ко своему копью да богатырьскому.

425 Как повез-то ее же всё доброй конь

И как саму-ту Настасью всё Никитишну

И бога́тыря Добрынюшку Никитича с конем.

Проговорил-то ей да всё же доброй конь:

«Уж ты ой еси, моя хозяюшка любимая,

430 А полениця же ты да преуда́лая,

А ты Настасья же доць да всё Микулисьня,

Не могу я тянуть всё по чисту́ полю́,

Ишше двух-то вас я же всё бога́тырей».

И тогда Настасья всё же тут Микулисьня

435 Говорила же тут да таковы слова:

«Как проти́в меня бога́тырь же всё силою,

Я спушшу тогда его да всё на белой свет,

А как красотой-то же бога́тырь супроти́в меня,

А я тогда же полениця преуда́лая

440 А и я тогда за его да я заму́ж пойду,

А как не супротив меня бога́тырь —

Я на долонь положу́,

На долонь-то поло́жу, другой сверьху прижму,

Не оставлю я его да на овся́ной блин».

445 И тут выпускала-то Настасья доць Микулисьня

И выпускала из кожана́ мешка,

И тогда-то ей понравился Добрынюшка,

А и как Добрынюшка же ей да всё Никитич млад.

«И уж ты ой еси, Добрынюшка Микитич млад,

450 И я же езжу-то по чисту́ полю́ поленица же,

И я же езжу-то я сколько-то годичков,

Я ишшу-то себе сужо́ного-ряжо́ного,

А и не могу-то негде́ да отыскать же себе.

И отыскала я тебя да всё Добрынюшку,

455 А отыскала я тебя да всё Микитича,

А и красотой-то ты же со мной же па́рной же,

А уж ты силой-то со мной да очунь си́льнёй же,

Я теперь-то за тебя за Добрынюшку взаму́ж иду!»

И как повез Добрынюшка да всё Микитич млад,

460 Он повез Настасью дочь да всё Микулисьню

Ко своей-то он же да к ро́дной матушки,

И ко честно́й вдовы Омельфы Тимофеевны.

И тут стречала-то Добрынюшкина ро́дна матушка

Она с радости-то стречала его, с весельица

465 Со Настасьёй со Никулисной,

И проводила их во высокия но́вы горницы.

И тут на радости-то было у чесно́й вдовы,

Как у Амельфы Тимофеевны,

Тогда скоро-то Добрынюшка Микитич млад

470 Он пошел скоро́ ко князю ко Владимеру,

И он пошел ему сказать: «Да всё же я, же я».

Он сказать, штобы шел он к ему же тысяцьким,

А княгину Апраксенью-королевисьню же свахою.

Ишше тут-то князь Владимер Святослаёвич

475 Он стречал Добрынюшку Микитича,

Он стречал-то, ему да низко кланялсе:

«Проходи-ко-се, единородной доброй мо́лодец,

Ты по имени Добрынюшка Никитич млад,

И ты ко мне же в полати в княженеськия

480 Посидеть попить у мня же всё, покушати,

Ишше сладких же водочок попить же всё».

А ишшу тут-то князь и собиралсе же он да одевалсе же

В дорого пла́тье да княженеськоё,

Со княгиней с Апраксеньей-королевисьной

485 Они скоро да одевалисе,

А пошли к Добрьшюшки да всё Никитичу,

А заходили к Добрьшюшки да на широкой двор,

На ты ли на высоки но́вы горницы.

Тут Добрынюшку же всё Никитиця,

490 Повезли же их да во божью́ церко́вь,

Ишше богу-ту их да всё помолитисе,

Золотые венцы да держати им,

И чудной крест да им же да человати же.

И скоро Добрынюшку Микитича

495 За́чали попы-отцы же всё духовные,

Все причетники же всё церковныя

А они венчать-то стали Добрынюшку Микитича да со Настасьёю,

А ишше тут-то они скоро повезли же их

А ко Добрынюшкиной ро́дной матушке,

500 Пречесна-чесна Амельфа Тимофеевна.

Ище шли у Добрынюшки да пиры весёлыя,

Ишше тут же пировали они же чинно-то.

И проздравлял-то Добрынюшку Никитича

Ишше князь Владимер его со княгинею,

505 Ишше тут-то Добрынюшка Микитичь млад,

Оне немного-то же сидели кушали,

Ишше кушали сидели, веселилисе,

Ишше все они с пиру с веселого розъехались.

Ишше тут Добрынюшка Никитич млад

510 Он же жил со Настасьей со Никуличной,

И три денёчка с нею только прожил-то.

И тогда князь Владимер собирал почесной пир,

Зазывал-то всих могучих руських всё бога́тырей:

Ишше же съездить-то же кто можот во Чахово, во Ляхову?

515 Ишше в ту же прокляту́ Литву,

И в прокляту Литву да всё поганую,

Ко тому ли ко его тестю к любимому,

Ишше тому ли королю да Верьхоминскому,

А очистить чудь да белоглазую же всё,

520 А и белоглазую чудь да долгополую,

И очистить да у его короля да Верьхоминьского?

Ишше все на пиру призагу́нули,

Ишше призагу́нули все, братцы, да призамолкнули,

Ишше от старшого ответу не было,

525 А от средней-от тулилсе за младшого,

А и как от младшого же ответу всё князю не было.

А ишше тут-то за столами-то сидел же всё

А единородной доброй мо́лодец Алешенька,

А шшо Левонтьевич Алешенька Попович он,

530 Он сказал-то всё князю-ту Владимеру,

А и Владимеру-ту князю Святослаёвичу:

«Как и можот-то ведь съездить-то во Чахово,

А как во Чахово, во Ляхово,

А и ко его-то ко любимому ко тестю-то,

535 А как ко тому королю да Верхоминьскому

А и как Добрынюшка Никитич млад».

Ишше-то накинывал нашо красно солнышко,

Как Владимер-от князь да Святослаёвич

Службу великую Добрынюшке, немалую,

540 А и как съездить-то к ему-то к шурину любимому,

А и ко тому ли королю да Верхоминьскому,

А как очистить-то чудь да белоглазую,

А ишше белоглазую чудь да долгополую.

А тут накинывал князь на Добрынюшку службу великую.

545 А как Микитич-от Добрынюшка не мог усидеть,

А и он не мог-то за столами-ти за окольныма,

И он повесил буйну голову с могучих плеч,

А покатились у его да из очей ясных-то

А горючи слезы́ из глаз его — заплакал же.

550 И он пошел скоро да к своей к ро́дной матушки,

Ко чесной вдовы ко Омельфы Тимофеёвны.

И приходил-то Добрынюшка к ро́дной матушки,

А ко чесно́й вдовы к Амельфы Тимофеёвны,

И говорил тогда Добрынюшка Микитич млад:

555 «Уж ты ой еси, моя да ро́дна матушка,

Ты чесна́ вдова Амельфа Тимофеевна,

Ты пошто меня бессчастного споро́дила,

А на белой-от свет да всё поро́стила?

Лучше спороди́ла меня ты, ро́дна матушка,

560 А чесна вдова Амельфа Тимофеё́вна,

Во чисто́м поли́ меня же всё прекрасным чистым деревом,

Я стоял бы, прекрасное да деревцо,

Уж я век бы по́ веки да без шевелимости.

А и к етому деревцу съезжаютце

565 Вси могучия же русьския бога́тыри,

Я стоял бы век по́ веки без шевелимости.

Ишше тут бы меня, ро́дна матушка,

Ты чесна вдова Амельфа ты же Тимофеёвна,

Ты споро́дила да меня да во Пучай-реки́,

570 На Пучай-то реки лёжит серо́й же камешок,

Он же век лежит да без шевелимости.

И лучше бы, моя матушка меня родимая,

А несчастного на сём свети́ не споро́дила!»

Тут заплакала его да ро́дна матушка,

575 Как чесна вдова Амельфа Тимофеёвна:

«Я же рада тебя, дитятко, споро́дити

Уж я учасью-таланью в Илью Муромца,

Уж я рада тебя, дитятко, споро́дити

Я-то как хитросью в царя в Соло́мана,

580 А как я рада тебя же, дитятко, споро́дити

Я богасьвом-ту в Садка да Новгородского,

Ишше рада я тя, дитятко, споро́дити

Уж я смелосью в Алешеньку Поповиця,

Я же тебя же, дитятко же, всё споро́дила

585 Вежоством-то тебя в само́го-то Добрынюшку Никитича,

А боле мне-то во статьях да господь дити́ не дал же,

Мне-ка не дал осподь, боле да не пожаловал».

И тогда побежала е́го ро́дна матушка,

Побежала она скоро во высоки свои но́вы горьницы,

590 А и ко богоданному своёму она дитятку,

И ко Настасьи-то она до ко Микулисьни:

«А и ты богоданно моё любимо ты дитятко,

Ты Настасья у мня да свет Никулисьня,

А и ты што во высоких новых горницах,

595 А и во подвалышах сидишь-то во широких же,

А над собой ты невзгодушки не ведаёшь, —

И уезжат-то укатитсе нашо́ да красно солнышко

За крутыя горы́ высокия,

А за темны-ти леса да всё дремучие,

600 А и он во неверны-ти земли поганыя,

А и он ко тому ли королю да Вельхоминьскому.

Ты бежи скорее ко моему да чаду милому,

Ты ко милому моёму любимому.

А как к Добрынюшке бежи скоре́ Микитичу,

605 И он у нас же всё же на широко́м двори́.

И ты говори Добрынюшки да со упадкою,

Со упадкою да со великою,

И садись-ко-се Добрынюшки да с права стремюшка,

И так садись к ему же ты близёшенько,

610 Говори же ему да же ты жалёшенько,

И ты спроси в его, его же всё же то,

А ко́гда домой бу́дёт да когда путь дёржа́ть?

Э и ты спроси у его да у Добрынюшки Микитиця».

Скоро Настасья-та доць Никулисьня

615 [О]на ставала скоро да на резвы́ ножки,

Недосуг-то Настасьи-то Микулишни

Одеватисе же ей да оболокатисе,

Побежала она в одных беленьких чулочках без башмачок-то,

В о́дной беленькой рубашочки без пояса,

620 Тогда ко своёму-ту да Добрынюшки Микитичу,

Ко своему-ту супругу она верному,

Она верному да неизменному.

[О]на заходила-то же всё да со права́ стремечка,

Как научала ее да ро́дна матушка,

625 Как чесна вдова Амельфа Тимофеёвна,

Говорила она ему да со упадкою,

Со упадкою да со весёлою:[91]

«Уж ты ой еси ты, мой супруг ты верной же,

Уж ты верной супруг мой неизменной же,

630 И ты куда бу́дёшь домой, когда путь дёржа́ть,

Когда велишь же мне тебя да дожидатисе?»

Говорил тогда Добрынюшка Микитич млад

Он своей-то же всё да молодой жоне,

А и Настасьи-то всё же он Микулисьни:

635 «Уж я жив буду́, я назадь буду,

А не жив буду́ — да ждать меня нечего,

И тут же подожди меня, Настасья дочь Микулисьня,

Подожди меня, Добрынюшку, ты три года́,

А три года я не приеду, ишше жди еще три года́,

640 А через шесть годов не буду, жди еще три года́,

А через девять годичков я не буду да из чиста́ поля́,

Не ожидай тогда меня, Настасья дочь Микулисьня,

И тогда живого меня не бу́дёт же,

А тогда тебе, Настасья, воля вольняя,

645 Воля вольняя да хоть вдовой сиди,

Хоть вдовой сиди да хоть взаму́ж поди,

Хоть за князя поди да хоть за боярина,

Хоть за купца поди гостя́ торгового,

Хоть за хресьянина поди да за прожитосьнего,

650 А не ходи взаму́ж только за Алешеньку Поповиця,

А за бабьёго не ходи просмешницька,

Ты послушай своего супруга милого,

Ты Добрынюшки послушай всё Микитича».

И прошшалсе Добрынюшка да с молодой женой,

655 С молодой женой Настасьей со Микулиснёй,

И прошшаласе Настасья дочь Микулисня

Она беленьким платочком-то Добрынюшки Микитичу,

Горючима-ти слезами обливаласе.

И тут скоро ли далёко время катитсе,

660 Всё равно как речка же всё же быстрая,

И как зелена́ трава ростёт шелко́вая,

И год за годом скоро же катитсе.

Тут наехал Алешенька да из чиста́ поля́,

Он скоры́м гонцом да и сказоват

665 И ишше князю-ту же всё Владимеру,

Што нету Добрынюшки во живности:

«Я же видел Добрынюшку,

Лёжит да во чисто́м поли́ убит,

А буйна голова у е́го вся пристре́лёна,

670 А ворона́-ти тело бело всё его разносили по чисту́ полю́».

Э и тут прошла-ка весть по всему же городу Киеву,

И дошла-то весть до его до ро́дной матушки,

А и до чесно́й вдовы Амельфы Тимофеевны.

И тут заплакала его ро́дна матушка,

675 Она плакала, ревела о чаде миленьком,

А о Добрынюшки она же всё Микитичи.

И тогда Алешенька Поповиць млад

Говорил-то же он князю́ Владимеру:

«Уж ты ой еси же, красно нашо солнышко,

680 Ты великий князь Владимер Святослаёвич,

И ты поди-ко же сватайсе на Настасьи же Микулисни,

Я желаю ее взять за себя взаму́ж».

Тут же красно солнышко Владимер-князь

А не ослышилсе, скоро́ да стал сбиратисе,

685 Одевал на себя же шубочку да соболиную,

Одевал он же шляпочку пуховую,

Одевал же сапожечки сафья́ныя,

И пошел же он ко чесно́й вдовы Амельфе Тимофеевне.

Заходил-то к ей скоро́ во комнаты,

690 Говорил-то же ей он таковы слова:

«Уж ты ой еси, чесна́ вдова Амельфа Тимофеёвна,

Я пришел к тебе, к твоей любой снохи,

А ко богоданному твоему же дитятку,

А ты отдай, отдай же ей взаму́ж за Олешеньку Поповиця.

695 А и уж как нету Добрынюшки во живности,

А как наехал Алешенька Попович млад,

«Из чиста́ поля́ наехал он скоры́м гоньцём,

А и привез-то мне же весточку нерадостну:

Ишше нету Добрынюшки во живности,

700 И лёжит-то Добрыня во чисто́м поли́,

Во чисто́м поли́ да под ракитов куст,

А й буйна го́лова у Добрынюшки пристре́лёна,

У Микитича же всё бело́ тело у воронов розношено».

Э тут заплакала чесна́ вдова Амельфа Тимофеевна:

705 «Я не знай того, князь Владимер, де́ла же,

Я не могу дёржать ей,

А сама про то знает и про то ведаёт,

Ище пусть она сама тебе скажот же».

Тут пошел же ко Настасьюшки Микулисни,

710 Заходил-то к ей во горницы высокия,

Во подвалыши заходил всё же он широкие,

И говорил-то Настасьи-то Микулисне:

«Уж ты ой еси, Настасья дочь Микулисня,

А поди-ко замуж за Алешеньку Поповиця».

715 И говорила Настасья дочь Микулисня,

Говорила же князю всё Владимеру:

«Уж ты ой еси же, князь Владимер красно солнышко,

Подожду еще же я Добрынюшку же три года́,

Мне тогда што бу́дёт, тогда подумаю».

720 Тут пошел же князь Владимер скоро́ домой.

Ишше год за годом всё равно как речка текёт,

Ишше как река текёт да как же трава растёт,

И прошло то́му времени да три же годичка,

И как у всёго исполнилось да шесть же годичков,

725 Приезжал скоро́ Алешинька да из чиста́ поля́,

Привозил о́пять весточку нерадосьню.

«Уж я проведал, нашо красно солнышко,

Я, Владимер-князь да Святослаёвич,

Ишше нет Добрынюшки в живых негде́.

730 И ты поди скоре́ же, красно солнышко,

Ты Владимер же князь да Святослаёвич,

Ты засватайсе на Настасьи на Микулисьни,

И нет Добрынюшки да нет Микитича,

И нет Добрынюшки да нет во живности,

735 А лёжит Добрыня во чисто́м поли́.

Я достовер узнал тепере — нет его.

А ты поди, поди, князь же всё Владимер же,

Ты засватывай Настасью дочь Микулисню».

А тут пошел же князь же Святослаёвич,

740 Он ко чесно́й вдовы к Омельфы Тимофеевны,

Заходил-то в ее тере́м в высокие,

А во те ли во горницы во новыя,

А ко той ли к Настасьи ко Микулисни,

Говорил-то ей же князь да всё Владимер-от:

745 «Ты же всё, Настасья же Микулисня,

Ты надумалась взаму́ж итти за Алешеньку да за Поповиця?»

А и как прошло то́му времецька да девять годицьков,

Она исполнила наказаньице Добрынино,

И она же спомнила же всё Микитича,

750 Она пошла взаму́ж да не за князя, не за боярина,

Не за купца пошла она за богатого,

Не за хресьянина пошла да за прожитосьнёго,

Она пошла взаму́ж за Алешеньку Поповиця,

Она за бабьёго пошла же всё просмешшицька.

755 И пошли пиры у их да всё на ве́сели

У князя в дому да всё Владимера.

Ишше в ту пору, во то же времечка

Ехал Добрынюшка во чисто́м поли́.

Он поставлён был бело́й шатёр поло́тненой,

760 Как он спал крепко́ же сном же богатырьским же.

И тут забил Добрынюшки его же доброй конь

Он своею-то же ножкой правою,

И загремел-то же си́льнё же,

Розбудил от сна Добрынюшку Микитича.

765 Ско́цил Добрынюшка Никитич скоро на резвы́ ноги,

Ишше брал-то скоро он плёточку шелко́вую,

Ишше бил коня своё́го он богатырьского:

«Ax ты волчья сыть да травяной мешок,

Ты зачем мене не даёшь да всё же пролежатисе,

770 А мне поспать-то же всё да отдохнуть же мне».

Тут говорил Добрынюшки его же добрый конь,

Ишше доброй конь его да богатырьской он:

«А и ты не бей меня же, мой хозяин мой любимой же,

А и Добрынюшка же тогда всё Микитич млад,

775 А как у тебя люба да молода жона,

Как люба семья да молода жона,

Настасья-то доць да всё Микулисня

Она взаму́ж пошла да за Олешеньку,

И за Олешиньку пошла да за Поповиця,

780 А за бабьего пошла да за просмешничка».

Тут скакал скоро́ Добрынюшка да на резвы́ ноги,

Он же кланялсе добру́ коню да во праву́ ногу́:

«Уж ты конь ты мой, да лошадь добрая,

Ты вези-ко скоре́ меня же домой».

785 И тут живо садилсе Добрынюшка Никитич млад

На своё́го-то же он да на добра́ коня,

А и поехал скоро́ да лошадь добрая,

Ишше стал реки-озёра перескакивати,

И приехал Добрынюшка да к ро́дной матушки,

790 Ко чесно́й вдовы ко Амельфы Тимофеевне.

Он стучал стоял да у крылечушка,

У крылечушка стоял у крашо́ново,

И не отпираёт ему двери ро́дна матушка.

Он не спрашивал у двери не караульшичков,

795 Проходил же мимо их да не долаживался,

Открывала двери́ ему да ро́дна матушка,

Открывала она да слезно плакала:

«Ище ой еси, уда́лой доброй мо́лодец,

А и ты наехал же из чиста́ поля́, да скоморошина,

800 Не спросил ты моих же всё придворничков,

Ты придворничков да караульшичков,

А надо мной, чесно́й вдовой Амельфой Тимофеевной,

А ты посмеиваешьсе же всё надо мной.

У мня было бы моё живо́ да чадо милоё,

805 Чадо мило моё любимоё,

У мня Добрынюшка же был у мне Никитич млад,

Недосуг бы тебе надо мной сиротиною смеятися».

И заплакала Амельфа Тимофеёвна,

Говорил тогда Добрынюшка Микитич млад,

810 Говорил-то же он да ро́дной матушки,

Всё чесно́й вдовы Омельфы Тимофеевны:

«Уж ты ой еси, моя ты ро́дна матушка,

Ты чесна́ вдова Амельфа Тимофеевна,

А ишше я твоё да чадо милоё,

815 Я, Добрынюшка, приехал всё Микитич млад,

Я из той земли неверною, из поганою,

От того ли короля да от Верхоминьского,

Я очистил-то же всё да чудь да белоглазую,

Белоглазую чудь да долгополую».

820 Тут не верила да ро́дна матушка,

Как чесна вдова Омельфа Тимофеевна:

«Моё-то чадо мило было очу́нь красивоё,

А у мня у Добрынюшки лици́ко было очунь белоё,

У его шшочки-ти же были как же маков цвет!»

825 Говорила Добрынюшки да ро́дна матушка,

А как чесна вдова Амельфа Тимофеевна:

«На моём-то дитятки была одежда-пла́тьё цве́тноё,

А у тебя же одежда всё же рваная,

У моёго-то чада милого Добрынюшки Никитича

830 А была у его на головы-то шапочка пухо́вая,

А у тебя же она да всё рваная,

У моёго-то чада милого любимого

И были сапожечки на ножечках сафья́ныя,

А у тя сапожки на ножочках всё рваныя».

835 А как говорил Добрынюшка да ро́дной матушки,

Как чесно́й вдовы Амельфы Тимофеевне:

«Уж ты ой еси, моя да ро́дна матушка,

У мня бело лицо да красным солнышком да опекло же всё,

А частым дожжичком да всё смочило же,

840 Ветрами буйныма у мня да всё завеяло,

Цве́тно платьицо о сучьё да всё повырвало,

Ишше всё частым до́жжидем смо́чило,

Ишше всё оно у мня истлело же, —

Девять годочков же по́ры то́му времечка!»

845 — «Я не верю, скоморошина, что ты моё чадо,

Чадо милоё Добрынюшка Микитич млад!»

— «Уж ты ой еси, моя же ро́дна матушка,

Ты неси мене же, матушка родимая,

Мне умыть-то же всё да ли́цё белоё,

850 Учесать же мне да ру́сы кудри же,

Ты неси мене, же татушка родимая,

А и дорогого же мне-ка всё да пла́тьё цве́тноё,

Одетьсе мне да посрядитисе».

И возгово́рила тут Добрынина же ро́дна матушка,

855 Как чесна́ вдова Амельфа Тимофеевна:

«А у моёго-то же дитятка было́ родимого

А как у Добрынюшки у мня было́ Микитича

А и на право́й груди же у его приметочка,

А и как предметочка была у его рако́винка,

860 А и как рако́винка была у его родимо пятно».

Итут показал-то же Добрынюшка ро́дной матушки,

Как чесно́й вдовы Амельфы Тимофеевне,

А и тут поверила тогда его да ро́дна матушка,

Как чесна вдова Амельфа Тимофеевна,

865 А она поплакала-то горючима́ слезами же.

«Уж ты гой еси, родима моя матушка,

А ты чесна́ вдова Амельфа Тимофеевна,

Где моя да молода жона,

А молода жона моя Настасья-то дочь Никулисня?»

870 — «А твоя-то молода жона заму́ж пошла,

А она за Алешеньку пошла да за Поповиця,

А она за бабьёго пошла да за просмешницька.

Ишше сватал-то же ей ходил князь Владимер-от,

А ишше сватом-то же был да князь Владимер же,

875 Ишше свахою Апраксенья-королевисня.

А у них идут-то теперь свадьба-та весёлая,

А у них ко венцю скоро́ итти им во божьи́ церквы́».

А говорил тогда Добрынюшка Микитич млад,

Говорил-то же он да ро́дной матушки:

880 «Уж ты ой еси, моя да ро́дна матушка,

Ты чесна́ вдова Омельфа Тимофеёвна,

А неси-ко ко мне-ко пла́тьё скомороцкоё,

Я оденусь-оболокусь скоморошиной,

Ты неси мои гусли́ весёлые,

885 Э весёлы гусли́ же всё, игромыя,

А ты неси-ко скоре́ же мне сюда».

Приносила Добрынина да ро́дна матушка,

Ишше пошел Добрынюшка Микитич млад

Он ко князю-то пошел да ко Владимеру

890 На почесен пир же всё да на весёлый-от,

Заходил же во грины княженеськие,

Где сидел-то князь Владимер со обручёныма,

А и за столами-ти сидели да за окольнима,

А и за скатертями-ти сидели всё браныма,

895 А за е́ствами сидели всё за саха́рныма,

Они пили-то сладки же водочки,

А и сладки водочки сидели пили заморские.

Заходил тогда Добрынюшка всё во кне́жеськи во́ грины,

Он крест-то клал да по писа́нному,

900 Он же поклон-то вел Добрынюшка да по-ученому,

А к(ы)нязю со княгиней низко кланялсе,

Говорил-то Добрынюшка Никитич млад,

А и как же тут-то говорил он же да таковы слова:

«Уж ты князь Владимер свет да Святослаевич,

905 Ишше где нашо́ место́ скомороцкоё?»

— «Вашо место же скомороцкоё, —

Говорил тогда князь ему Владимер-от, —

А и как на пецьки же всё да на муравленки».

Заскочил Добрынюшка Микитич-от

910 Он скоро́ на печеньку да на муравлену,

Заиграл-то же во весёлы гусли,

Э ишше играл-то же он да всё выигрывал,

Он выигрывал да наговаривал

Ишше князю-то Владимеру да со княгиною,

915 Со Апраксеньёй да всё же королевиснёй:

«Вам не стыдно ли, князь Владимер-от,

Ты Владимер-князь же всё да Святослаёвич,

А княгиня Апраксея-королевисня,

У жива́ мужа всё жону отнять

920 А как за Алешиньку отдать да за Поповиця,

И за бабьёго же всё же всё просмешничка!»

И князь Владимер не знат, не понимал нецего́,

Поняла его да молода жона,

Ишше та ли Настасья дочь Никулисня:

925 «Ета игра — играют как Добрынюшка Микитич млад!»

И она поняла же всё же, всё выглядывала,

Она поглядывала да всё посматривала,

Она слушала игры́ же всё весёлыя,

Поняла-то всё, шшо он да выговаривал.

930 Она умом своим да всё подумыват:

«У мне прежде так ыграл мой супруг любимой он,

Как Добрынюшка же у мня Микитич млад,

Ты позволь-ко, нашо красно солнышко,

Мне подать-то скоморошины же чарочку да меду сладкого!»

935 И дозволил ей же князь Владимер Святослаевич,

Подавала Настасья дочь Никулисня,

Подавала-подносила своему-ту мужу милому,

Мужу милому, Добрынюшки Микитичу,

Подносила ему да низко кланялась.

940 Ишше брал Добрынюшка-то чарочку-ту золочёную,

Выпивал эту чарочку до дна же всю,

Он во чарочку клал да золотой пе́рсте́нь,

А и которым он же с ей да обручалисе,

А как со именём было́ да со отечесьвом,

945 И говорил-то Добрынюшка Микитич млад,

Он же князю-ту же всё Владимеру:

«Уж ты ой еси, красно солнышко,

Ты Владимер же князь же Святослаевич,

Мне дозволь-ко налить же чарочку да золоченую,

950 Мне подать-то же всё Настасьи-то Микулисни».

Говорил-то Владимер Святослаевич:

«Уж те полная воля, скоморошина,

Наливай-ко чарочку ты ей да золоченую».

Наливал Добрынюшка Никитич млад,

955 Подносил-то чарочку да золоченую

Он своей-то же к молодой жоны,

А и к Настасьи же да все Микулисни:

«Уж ты ой еси, Настасья дочь Микулисня,

Уж ты выпей чарочку до́суха,

960 А ты выпьёшь — и найдёшь добро,

А не выпьёшь чарочки — да не видать добра».

Тут брала Настасья дочь Никулисня

Она брала от Добрынюшки да чарочку да золоченую,

Она меду-то брала сладкого,

965 Выпивала же чарочку до́суха она,

Она же увидела да золотой персте́нь,

Он, которой с нею обручалисе,

Тогда надевала Настасья дочь Никулисня,

Одевала на свою да руку правую,

970 Выходила из столичков скольних же,

Ко своёму мужу любимому,

Ко Добрынюшки же она Микитичу,

Она падала ему во праву ножечку,

Она прошшалась ему да со слезами же:

975 «Ты прости, прости меня, моя ты лада милая,

Лада милая моя, любимая,

Ты Добрынюшка же всё Микитич млад,

Я по твоёму же слову я не сделала,

Не по твоёго приказаньицу же не исполнила,

980 Я пошла взаму́ж за Алешеньку Поповиця,

Я за бабьёго пошла да всё насмешницька,

А прости меня да виноватую,

Пред тобой я дела да не исполнила».

Говорил тогда Добрынюшка Микитич млад:

985 «Я не дивлю-то уму́ да у́му бабьёму,

У бабы волос долгой, да же ум короткой-от,

А куды бабу́ ведут, туда баба́ и́дёт,

А куды бабу́ везут, туды она е́дёт.

А дивлю-то князя Владимеру,

990 Со княгыной дивлю Апраксеньёй же да королевиснёй,

Они у жива́ мужа да жо́ну о́тняли,

Жо́ну о́тняли же ей, засватали

За Алешеньку же всё Поповиця,

И за бабьёго же всё просмешницька!»

995 Тут же князь Владимер со княгиней сидят молчат.

Выходил тогда Алешенька з-за стола же вон,

Он же падал-то Добрыни во резвы́ ноги:

«А и ты прости, прости меня, да крестовой брателко,

Ты, Добрынюшка, прости меня, Микитич млад,

1000 А й посидел я возле любу твою семью же всё,

А и возле любу посидел да молоду жону,

А и возле ту ли я Настасью дочь Микулисню».

И говорил тогда Добрынюшка Микитич млад:

«А я прошшаю за то тебя, брателка крестового,

1005 Я Алешенька тебе да всё Поповиця,

Я не прошшаю тя за то, што ты ездил-то,

Уж ты ездил далече во чисто́ поле́,

А и привозил-то всё же весточку нерадостну

А ишше князю-то Владимеру да со княгиною.

1010 А мо́я матушка родима об мня же плакала,

А и как чесна́ моя вдова Амельфа Тимофеевна,

А она слезила-то своё да лицё белоё,

А она портила свои да очи ясныя,

А и обо мне-то она же моя да́ родна матушка!»

Как был жил во славном городи во Рязани-то,

А и ишше жил да был князь Никита сын Иванович.

А э как была у его люба семья — молода жона,

А молода жона Амельфа Тимофеёвна,

5 Было чадо у его да чадо милое,

А э как Добрынюшка Никитич млад.

И как жил-то князь Никита не состарилсе,

И не состарилсе же, не скоро́ преставилсе,

Вон оставил своего да чада милово,

10 А как того ли он Добрынюшку Микитича,

Оставил-то свою да молоду жону,

Ишше ту ли жа Амельфу Тимофеёвну.

Э и ка шла-то шла же славушка по всей да по святой Руси,

А и как до того-то дошла до города до Мурома,

15 И до того ли до села да до Качарова,

А и как до того ли до с(ы)тарого до седатого,

А как до русьского могучево славна бога́тыря,

А и до Ильи-то до Ильи сына Ивановича.

Как сидел-то старой-седатой за столом же он,

20 Э как за тим он сидел столом за дубо́вым,

Э и за тима́ ли он за скатертеми за браныма,

Он за тима́ ли всё за е́ствами саха́рныма,

Э как он сидел-то кушал старой-седатой-от,

Ишше тот ли всё бога́тырь Илья Мурамець,

25 Э-э ишше Илья Мурамец сидел да сын Иванович,

А со отцом-то со родителём своим-то батюшком,

Со Иваном-то он сидел кушал с Тимофеёвичом,

Со родимой-то со своей же всё матушкой,

Как со той ли со Пестеньёй-то со Яковлевной,

30 Как дошла-ти слава-та вся великая,

Што во том ли в славном городи во Рязани,

Как ведь есть славной руськой бога́тырь-от,

Как по имени Добрынюшка Микитич млад.

Э и недосуг тут старому да всё седатому,

35 Недосуг-то ему сидеть за столом дообедывать,

И-и он ставал скоро́ выходил из столичка дубо́вого,

Из-за тех-то из-за скатертей за браные,

Из-за тех-то он еств саха́рных-то,

Из-за тех ли из-за пива, пива сладково.

40 И он крест-то клал же он да-писа́нному,

Он поклон-от вёл же всё да по-учёному,

А и он родителю-то батюшку бил челом, низко кланялсе:

«Уж как свет Иван Тимофеев сын,

Э и как со своею восударыни родной матушки,

45 Епистеньей-то же он да всё же Яковлевной».

И он же кланялся им низёхонько во резвы́ ноги́,

Как пошел он скоро-то да на широкой двор,

И ище брал старо́й-седатой узду серебреную,

Ище одевал он на своего коня на богатырьского,

50 На богатырьского коня да на Белеюшка,

Он накладывал на коня двенадцать тугих подпругов,

Он клал же на него серебряных,

А и он тринадцато он клал ременноё,

Не для красы он клал — ради крепости.

55 И как заходил старо́й-седатой в светлы све́тьлици,

Скинывал он со себя дорого же пла́тьё цветное,

Одевал же он пла́тьё да богатырьскоё,

И надевал он на себя латы богатырьския,

И как пошел скоро он да на широкой двор;

60 Он простилсе со родителём-отцом-батюшком,

Со Иваном-то простилсе с Тимофеёвичом,

Со родимой-то своей да он же матушкой,

С Епистеньей он же всё со Яковлевной.

Тут садилсе скоро он да на своего добра́ коня́,

65 А и только видели старого да всё седатого,

Э и как садилсе он на своёго коня богатырьского, —

Э и во чистом поли курева́ скуриласе, только дым стоит,

Только пыль стоит, дыма столб стоял до́ неба,

И тогда ехал старый-седатый до того ли города до Рязани-то,

70 И тут ли до Добрынюшки Никитичу

Ко широкому его да княжеському подворьицу.

Приезжал-то он старой-от седатой-от,

Ише тот ли всё бога́тырь Илья же Мурамець,

Э-э Илья Мурамец же сын же всё Иванович,

75 Ко Добрынюшки Никитичу,

К широкому-ту его да ко подворьицу,

И он к окошечку подъезжал да ко косисцяту,

Он кричал-зычал старо́й-седатый да зычным голосом,

Зычным голосом кричал да богатырьским всё:

80 «А ишше дома ли Добрынюшка Никитич млад?»

А и услыхала тут Добрынюшкина родна матушка,

Как чесна вдова Омельфа Тимофеёвна,

Отпирала она окошечко косисцято,

Э-э и она кланялась старому-седатому во всю спину:

85 «Э-э уж ты здрастуй ты, старой всё седатой всё,

И как по имени Илья да Илья Мурамець,

По отечесьву тебя звать да сын Иванович,

И заходи-ко, залезай ко мне на моё вдовиное подворьицо,

Как попить ко мне, покушати».

90 Э-э и говорил тогда и старой ей седатой всё:

«Э уж ты ой еси, чесна вдова Омельфа Тимофеевна,

Э-э ище как ты знашь меня старого-седатого?

Э-э ты по имени называшь меня, по отечесьву?»

— «Э-э как же не знать мне тебя да до́бра мо́лодца,

95 Э-э я жила-то у твоёго-то ро́дна батюшки,

А и у свет у Ивана-то сына я Тимофеевича,

У твоей-то я жила да у родной матушки,

У Епестеньи жила ведь с ней же с Яковлевной,

Я с тобой-то с маленьким водиласе,

100 Э-э я водиласе с тобой да всё же с малым-то,

Э как-то твой-то родной батюшко да мне же всё,

За водню-то он дарил да золотой персте́нь,

Э и он со ставочками дарил мне драгоценныма, —

И как у моёго-то чада милого любимого,

105 Э как у Добрынюшки Микитича на право́й руки́,

На право́й руки́ у его же всё,

Как подписана на перстни́ всё да фамилья его,

У моёго-то у чада милого любимого,

У Добрынюшки у мня да у Никитича,

110 Э и на бело́й груди́ у его да золотой висит крест

Со цепоцькой он да золотою-то,

А и етот крест-от мне достал твой родной батюшка,

Как Иван дарил свет Тимофевич-то,

Э-э етот крест у моего чада на бело́й груди.

115 Э как и нету моего да чада милого,

Как Добрынюшки нету у мня да всё Микитича.

Э и он уехал у меня по утру ранному,

А и как до сходу-ту уехал соньця красного,

А и он далеце-далеко да во чисто́ поле́,

120 Во чисто́ поле уехал, во широкоё роздольицо,

И он стрелять уехал-то да на Пучай-реку́,

И на Пучай-ту реку́ ехал всё на быструю,

А и он стрелять-то всё гусей да белых ле́бедей,

Перелетных-то он да серых уточок,

125 И заходи ты ко мне, старой ты, седатой же,

Э посидеть-то ты ко мне да со мною попить-покушати».

— «Уж как нет у те Добрынюшки Никитиця,

Я поеду-то к нему да во чисто́ поле́,

Во цисто́ полё́ поеду, во широко роздольицо,

130 Стречу его на пути его же дорожечки».

Э тут кланялась чесна́ вдова Омельфа Тимофеевна,

Э и она старому-седатому низко же кланялась:

«Э и пожалей ты меня, старой же седатой же,

Э и ты чесно́й вдовы Омельфы Тимофеёвны,

135 Э-э уж как стретитце тебе моё чадо милоё,

Э и как премладой-от Добрынюшка Никитич млад,

Э и как оно неуступчиво у мня да неува́жливо,

Э и пожалей-ко ты меня, молодой вдовы,

Молодой вдовы меня, Омельфы Тимофеевны,

140 Не губи его премла́да у мня Добрынюшки Никитиця,

Он у мня-то не в полном ище уми-разуми,

Що он у мня же в молодых летах, не в полных же».

Вот отворотил старой-седатой да своего коня да богатырьского,

Э и поехал старой-от седатой далеце во чисто́ полё́.

145 Э и как ехал старой-седатой Илья Мурамец,

А постречалсе-то Добрынюшка Микитиць млад,

И постречалсе ему настречу да во чисто́м поли,

Э и тут да постречалсе Добрынюшка Никитич млад,

И он ехал, отворачивал своего-то он да добра́ коня,

150 Своего коня да богатырьского

А и он на старого да на седатого,

На Илью-то он да всё на Мурамца,

А и он на сына же всё да на Ивановича.

И вынимал Добрынюшка да саблю вострую,

155 Эй он ехал на старого-седатого,

Они добрыма конями тут съезжалисе,

Ихни сабли вострыя да всё помялисе,

И тут они скакали со добры́х коней,

А и на матушку скакали на сыру́ землю́,

160 Они билисе-боролись рукопашным боём,

И они друг друга да всё не можот всё побороть же всё,

Ишше тут старо́й-седатой Илья Мурамець

Он умел правой ножечкой да подкорючивати,

А и подкорючил взял да ножкой правою,

165 Э и тогда падал Добрынюшка да на сыру́ зе́млю,

И садилсе старой-седатой да на белы́ груди́,

И вон хотел спороть у его да груди белые,

И говорил-то старой-седатой таковы слова:

«Ты скажи-ко, скажи, да удалой да доброй мо́лодець,

170 Уж ты руськой, я вижу, могучей да есть бога́тырь же,

И какого роду, какого ты же племени?

Ты какого отца да какой матери?»

— «Я бы был на твоих грудях,

Не спросил бы у тя роду и не племени,

175 Я спорол бы у тя груди белыя».

Говорил старой-седатой да Илья Мурамець,

Говорил ему во второй же раз,

Говорил он ему старой-седатой да во трете́й же раз,

Он не сказывал ему же всё,

180 Он увидал у его на бело́й груди́,

Увидал он на правой груди золотой же крест,

И он увидал на бело́й груди была ра́ковинка родимая,

И он увидал-то на правой руки золотой персте́нь,

И он со ставками увидел драгоченныма,

185 И подписано на персни́ имя-та,

Уж отечесьво было написано,

Как говорила ему Добрынина ро́дна матушка,

Как его Омелфа Тимофеевна.

Он тогда подымал старо́й-седатой-то,

190 Подымал Добрынюшку же всё Никитича

Он своей-то правой рученькой его же всё,

Человал его в уста жа да он саха́рные,

И обнимал его-же старой-от седатой-от,

Называл-то его крестовым же брателком,

195 Как по имени Добрынюшкой Никитичом.

[О]ни крестами-ти золочёныма менялисе,

Надели на свои да на белы́ шеи́,

И говорил тогда старой ему седатой-от,

Ише тот ли могучой русьской бога́тырь же,

200 Ише тот ли Илья да Илья же Мурамець,

Илья Мурамець же свет да он Иванович:

«Мы положим-то с тобой, брателко крестовой мой,

Ты крестовой брателко же мой названой же,

Ты Добрынюшка Никитич млад,

205 И мы положим с тобой заповедь великую:

Уж нам слушать старшему же младшого,

А младшому с(ы)лушать брата́ же старшего,

Мы положим таку клятву с тобой великую».

Тут говорил же Добрынюшка да всё Микитич млад:

210 «Ты поедем-ко, мой же брателко крестовой мой,

Ко моей-то к ро́дной матушки к родимою,

Ко Амельфы-то поедем к Тимофеёвны,

Мы попить-то к ей, покушати».

Тут поехали два могучи руськи бога́тыри,

215 [О]ни поехали скоро к Добрынюшкину подворьицу.

И тут стречала-то Добрынюшкина ро́дна матушка,

Как чесна вдова Амельфа-то Тимофеевна,

Выходила она выбегала на красноё крылечушко,

Она низко кланялась старому-седатому,

220 Как тому ли Ильи, Ильи Ивановичу:

«Приходи ко мне, ты гось дорогой, небывалой мой,

Небывалой мой, кресто́во ты моё дитятко,

И тут же приходи-ко-се, дорогой мой гось».

И повела-то его же Омельфа Тимофеёвна

225 А и во высокие вела его новы горници,

Э и она садила-то гостя́ старого-седатого:

«И ты садись-ко-се, садись, мое чадо милоё,

Чадо милоё мое да ты крестовоё,

А и ты Илья ты мой же всё да ты же Мурамець,

230 Сын же ты садись да всё Иванович,

А и ты садись-ко-се, садись, мое чадо милоё,

И ты премладенький мое ты да чадо милоё,

А и ты Добрынюшка у мня да всё Микитич же.

А и вы за столячок садитесь за дубовый же,

235 А и вы за скатерти всё за бранные,

Вы за ествы-ти садитесь за саха́рные,

Уж попейте напиточки медовы же всё».

А тут жил-то гостил старой-седатой-от,

А она стала тогда распрошшать про своего же

240 И она про брателка родимого,

А про Ивана-то же она да про Тимофеевича,

И про его-то ро́дну матушку Апистенью Яковлевну.

И тут же она подносила-то мёды сладкие,

И тут подносила Амельфа-то Тимофеёвна

245 Дорого-то питья да мёду сладкого,

А дорогому она гостю́ да небывалому,

Она крестовому своему да всё же дитятку,

Как она старому-седатому Ильи Мурамцу сыну Ивановичу,

[О]на своёму-ту чаду милому премла́дому,

250 Она Добрынюшки же всё Микитичу.

А и подносила она же им да низко кланялась:

«Уж вы кушайте, дороги мои гости милые».

И тут жил-гостил старый-седатой он челой месяць у них,

И он гостил у их жил-то у его во доми же,

255 У Добрынюшки же он да у Микитича,

Как у брателка у крестового,

Обучал старо́й-седатой Илья же Мурамець

Как по силам поезкам всё богатырьским его,

Как ездить ему в чисто́м поли́,

260 Как боротисе да не с приятелеми.

Как во славном было во городи,

Во славном же было всё во Киеви,

И жил-то был да князь Владимер стольне-киевьский,

А и стал-то князь Ладимер

5 Стал же он пре старости,

А он пре старости ж был же всё, пре древности,

Буйна голова у князя была да при седины стала,

Ретиво́ серьцо же было у его пре скорбести.

Ише у князя Владимера же все могучи русьски же все бога́тыри

10 Они уехали из города из Киева,

Они оставили князя без всякой его да без зашшиты же,

А они уехали да ко своим к отцам да к своим матушкам,

К своим же они да к молодым жонам

И к малым детоцькам.

15 И тут прошла же та же слава всё великая,

А и по всей-то пошла да по святой Руси,

А прошла слава до неверных городов,

До того ли города же всё арабского.

И тут же царь арабской скоро услыхал же он,

20 Шшо во городи во славном Киеви

Все могучи-ти руськи бога́тыри уехали,

А оставили-побросили князя Владимера

Безо всякой его да всё да без зашшиты же,

Отправлял царь арабской царишшо Грубиянишшо

25 Он же черны же ка́рабли заморские,

Он грузил же орудью всё же крепкую,

Он-то отправлял премла́дых карабельшичков

А и премла́дых арабских всё матросиков.

И как князь Владимер-от да Святослаевич

30 Он ставал-то скоро по утру ту ранному,

До восходу-то ставал да красна солнышка,

Водевалсе он в платье же во цве́тное,

Во цве́тно платье да княженеськое.

Он же брал-то скоро в руки свою трубочку да золоченую,

35 Золоченую трубочку да княженеськую,

И пошел-то потихошеньку на ту ли стену городо́вую,

Он на ту ли на башню науго́льнюю,

Он смотрял во трубочку во вси чотыре стороны,

А пушше смотрял же во свою, во гавань княженеськую,

40 Где его же стояли черны ка́рабли,

А он увидел во гавани княженеською

А как стоят-то, пришли черны ка́рабли,

А черны ка́рабли пришли же всё заморские,

А он смотрял-то во трубочку в подзорную,

45 Не мог признать-то какое знамя,

Да из какого города.

А сам призадумалсе да князь да припечалилсе;

«Ужли [у мня], у князя, стало не по-старому,

Не по старому же стало у мне да не по-прежному,

50 Я не могу признать знамена в ка́раблях да всё в заморьских же».

Он пошел скорёхонько со стеночки да городо́вую,

Он пошел же всё да потихохонько,

Он спускалсе по ступенькам да потихохонько,

Он держалсе за перилочки да золоченые,

55 Приходил вон в терем же да княженеськие,

Он говорил своим послам да княженеським же:

«Уж вы ой еси, послы да княженеськие,

Вы подите-ко ишшите Ваську горьку пьяницу,

Вы найдите-зыщите его по княжеським всё кабакам же я,

60 Приводите Ваську вы да горьку пьяницу

Вы ко мне, да князю Владимеру, да в светлу све́тлицю».

А послы княженеськие да не ослышались,

Они скоро побежали искать да Ваську горьку пьяницу,

Они нашли-то Ваську горьку пьяницу:

65 Под углом лежал-то Васька горька пьяница,

Без вниманьица лежал он, без и чусьвица

Со своима со товаришшами любимыма,

А со Костей лежал да он, со Ванькою.

А ише послы же княженеськи его розбужали-то

70 От крепка с(ы)на-то его да розбужали же:

«А такой Васька ты же горька пьяница,

Ты ставай скоро да на резвы́ ноги,

Тебя звал-то нашо красно солнышко,

Как Владимер же князь же Святослаевич.

75 Ты пойдем, пойдем скоро же к князю ко Владимеру».

А ише тут-то Васька горька пьяница

Ставал же он скорёхонько,

Говорил же он же всё да таковы́ речи:

«Уж вы ой еси, послы да княженеськия,

80 Уж я рад итти же к князю же ко Владимеру,

У меня, у Васьки горькой пьяницы же, нет на плечах всё рубашочки,

У мня на себе да всё подштанничков,

У мня нет на себе же брюк же всё,

У мня нету же на но́жочках сапо́жочек же всё сафьянных же,

85 Мне-ка стыдно князю Владимеру да показатисе».

Тут послы же княженеськи скоро назадь пошли

Они ко князю-ту Владимеру с ответом же,

Приходили ко князю ко Владимеру:

«Уж ты ой еси же, князь Владимер Святослаевич,

90 Ише Васька горька пьяница лежит же в кабаку же он;

На плецях у Васьки горькой пьяницы

У его же нет же на плечах всё рубашочки.

У его нет-ка подштанничков,

У его нет же не брюк да не сопо́жочек,

95 Показаться к тебе ему же совестно».

Говорил же князь Владимер им же таковы́ слова:

«Уж вы ой еси, послы да княженеськие,

Вы берите-тко со стенки ключи золотые же,

Отмыкайте мои вы кладовы́ да княженеськие,

100 Вы берите-тко же платье дорогое цве́тное,

И оденьте Ваську горьку пьяницу,

Выбирайте вы сапо́жочки да всё сафьяннные,

Вы сафьянные сапо́жочки да самолучшие,

Принесите же скоро к ему, одевайте его,

105 И ведите его ко мне скорей его».

Тут пошли послы да княженеськие,

Они пошли да всё же скоро они,

Понесли одежды Васьки горькой пьяницы,

А как одевали скоро Ваську горьку пьяницу.

110 Они скоро его одели в платье цве́тное,

Повели скоро ко князю да ко Владимеру.

А ише тут-то стречал князь Владимер-от да Святослаевич,

Он стречал-то Ваську горьку пьяницу,

И кланялсе он Васьки горькой пьяници:

115 «Уж ты здрастуй-ко, ты Василей свет Иванович,

Проходи же ты ко мне ко князю ко Владимеру,

Во мои же во грины княженеськие,

Посидеть же попить со мной с князем всё, покушати».

Заходил-то скоро же Васька горька пьяница,

120 Он во грины же всё да княженеськие,

Садилсе за столицки точеные,

За точеные да всё дубовые,

И за белы скатерти же всё за браные,

А за е́ствы же всё да за саха́рные,

125 Говорил тогда же всё князь да всё Владимер же Святослаевич:

«Уж ты ой еси, Василей ты же свет Иванович,

Ты пойдем-ко со мной на ту стену да городо́вую,

А на ту ли на башню науго́льнюю,

Ко моей-то ко гавани да княженеськую.

130 Как пришло-то же три да черных ка́рабля,

Э три черных же ка́рабли заморские,

Я не мог узнать да знамя из какого города,

У мня зреньице у князя стало не по-старому,

Не по-старому же стало, не по-прежному».

135 Тут пошел же скоро с им же Васька горька пьяница

На ту ли на стену городо́вую,

А на ту ли на башню же уго́льнюю,

Он же заскакивал да поскорёхоньку.

Князь Владимер оставалсе же да позади же всё,

140 Брал же трубочку в руки же княженесьские,

А княженеську трубочку да золоченую,

Он смотрел-то на ка́рабли на черные,

На ти ли на ка́рабли же всё заморские,

Он узнал-то же Васька горька пьяница

145 Ишо это знамя же всё арабское,

Из того ли из города арабского,

От того ли царишша Вохрамеишша.

Ише как-то на ка́раблях народу нет некого́,

Они всё же сидят да проклаждаютсе.

150 Говорил тогда же Васыка горька пьяница:

«Уж ты ой еси же, нашо красно солнышко,

Ише Владимер-князь же всё да Святослаевич,

Мне-ка надо ехать на ти ка́рабли на арабские,

Ко тем ли карабельшичкам арабским же,

155 Нужно поговорить с има́ же всё же мне».

Говорил тогда же князь Владимер же:

«Уж ты ой еси, Василей ты же свет Иванович,

Уж бери моих тих бояр да всё любимых же,

Ты бери мою шлюбочку да кне́жеськую,

160 Ты бери-ти весельица да всё серебренные,

Вы берите-ко да поезжайте-ко».

Говорил тогда Васыка горька пьяница:

«Мне не надо, князь Владимер, твоих бояр да кособрюхих же,

У мне есь у мне два моих товаришша любимыя,

165 Один Костя, второй Ваня же,

Я же их возьму да с има́ же всё поеду же,

И тогда же я сам схожу да за има же всё».

— «Ты подёшь, Василей же да свет Иванович,

А ты поскоре ходи, да поскоре же всё,

170 Надо дело да всё доделати».

Тогда пошел скоро Васька горька пьяница

Он ко кне́жеському да к кобаку же,

Он нашел своих дружьей да он Костю же, Ваню же,

И привел скоро же к князю ко Владимеру,

175 Садились во шлюбочку да княженеськую,

Костя с Ваней сел во весьлица передняя,

А же Васька горька пьяница да на корму же сел,

На корму садилсе, брал же руль да золоченой князев-от.

Он поправливал рулем, скоро да приезжали же,

180 И ко тем же кораблям к арабским же,

У кораблей-то нет некого́, всё же глухо же,

Закрычал же Васька горька пьяница

Он же голосом кричал же всё арабским же:

«Ах вы карабельшички, матросички арабские,

185 Што пришли во гавань княженеськую

Безо всякого вы без спросу без князевьского,

Ише хто же вам да всё приказывал?

Вы сходите-ко с кораблей же всё с арабских же,

Вас же требовал же князь же всё Владимер всё да Святослаевич,

190 Ише хочет посмотрять вас, премла́дых корабельшичков,

И премладеньких же всё вас матросиков,

И арабских же вас могучих пресильных всё бога́тырей,

Ише хотце узнать ему же всё, поведати,

Вашой силой-то же всё арабскою,

195 Как побрататьце с его же всё с бога́тыреми,

У его нет у князя всё же его бога́тырей,

Во городи во Киеве да не случилосе,

Не случилосе, не пригодилосе».

Тут арабские же карабельшички

200 Они скоро же все обрадовались,

Они скоро же скакали со черных же ка́раблей,

Они во шлюпочки скакали во дубовые,

И поехали ко пристани да княженеською.

Приезжали ко пристани княженеською,

205 Они выскакивали на пристань-ту скорёхонько,

Они бежали на гору-ту быстрёхонько.

Тут Васька же горька пьяница:

«Уж вы ой еси, арабские да карабельшички,

Вы позвольте-ко со мною всё побра́татьсе,

210 А побра́татьсе да поборо́тисе,

Уж мы силою да всё попробовати.

Вы пресильния арабские богатыри,

Я же не богатырь — Васька горька пьяница,

У мне силы же нет во мне да богатырьскою,

215 Мня же вы да поборо́тите,

Мне не стать с вами будет да не поправитьце».

Он хватал же их да одной рукой,

Он бросал их на матушку да на сыру́ землю,

Они падали, лежат и стать не можут некак.

220 Он хватал другого, третьего, четвертого,

И хватал-то их да до десяточка,

И бросал их кинал да сколько мог же всё.

Как арабские карабельшички да иопугалисе,

На убег от Васьки горькой пьяницы,

225 На убег убежали они пешком же от него,

И бросили свои ка́рабли арабския,

Со грузом со всей они же всё,

Со орудией всё они оставили со крепкою,

И убежали в город-от в орабской-от,

230 Ко своему ко царишшу Грубиянишшу,

Говорил тогда же Васька горька пьяница,

Он же князю-ту же всё Владимеру,

Ему ума-то князю в голову да всё давал же он:

«Уж ты ой еси же, нашо красно солнышко,

235 Ты Владимер же князь да Святослаевич,

Нужно нам же скоро дело делати,

Нужно выгружать с караблей орудью крепкую,

Как на ту ли нам стену горо́довую,

На ту ли на башню науго́льнюю,

240 Арабской царишшо Грубиянишшо,

Он пойдет, проклятой, на тебя, на красный Киев-град,

Он узнат, что теперь нет у тя богатырей».

Как прибежали его премладые да карабельшички,

Затопал царишшо Грубиянишшо,

245 Закрычал-то же́ голосом немилосьливым:

«Ах проклятые вы собаки, всё негожие,

Вы посланы были да в красен Киев-град,

Не лежать, не спать посланы, да дело делати.

Уж я же клал-грузил вам же ору́дь крепкую,

250 А вас нешто же всё дело да всё не сделалось,

Уж вы проспали, прокляты вы собаки всё негожие».

Приказал тогда царишшо Грубиянишшо

Налаживать караблей же флот же всё

И грузить-то орудю же всё крепкую,

255 И же сам пошел на черненых ка́раблях заморьских же,

Он с орудией пошел же всё со крепкою,

Красной Киев-город хотел весь же головней сожегчи́,

И пошли скоро из города из арабского,

Ише шли по морю, морю Хвалыньскому,

260 Увидали они да славной Киев-град.

В ту пору же во то же времечко

Ише Васька же горька пьяница

Он стоял на той ли на стеночки да горо́довою,

Он на той ли на башни науго́льнею

265 И смотрял-то стоял во трубочку в подзорную

И караулил царя всё арабского,

Того ли царишша Грубиянишша,

Не сходил же он со той башни всё да науго́льнею.

Ише стрелял царишшо Грубиянишшо

270 Они крепкой орудией да во славной Киев-град.

А Васька горька пьяница просматривал

Он во трубочку же всё подзорную,

На котором шел царишшо Грубиянишшо,

Он налаживал орудию саму лучшую,

275 Само лучшую, котора была крепкая,

Он улаживал, примеривал

Да устрели́ть царишшо Грубиянишшо.

Угодил-то, устрели́л да прям в его царя,

Ише падал царишшо Вахрамеишшо,

280 Ише тут-то ему да смерть случиласе,

И брал Васька же горька пьянища второе ружье,

Второ ружье да очунь было крепкое,

Устрели́л-то взял-то он да на черном ка́рабли,

Много, много народу всё тут сгинуло,

285 Черной ка́рапь же всё ко дну ушел,

Он опять же брал да он третье ружье,

И он стрелял опять да черной ка́рабель.

Устрели́л-то взял опять арабских как народа карабельшичков,

А тут карабли тут вси ко дну ушли,

290 Перестрелял же Васька горька пьяница,

Как убил-то всех арабских да народа же,

Оцистил Васька горька пьяница

Он зашшитил же красной Киев-град.

Тут же князь Владимер ему да низко кланялсе:

295 «Уж ты ой еси, Василей свет Иванович,

Заходи ко мне во грины княженеськие,

Да попить-поисть же всё, покушати,

И белой лебедушки же всё порушати».

И тут князь Владимер скоро обирал же всё почесен пир,

300 Для того ли Васьки для горькой пьяницы,

Он садил его да во большо́ место́:

«Уж ты кушай, ешь, да доброй молодец,

Ты по имени Василей свет Иванович,

Ты пречудной, прехитрой, мудрой всё бога́тырь же,

305 Оставайсе-ко, Василей ты же свет Иванович,

У меня же будь ты всё во городи во Киеви,

Сохраняй меня, князя Владимера,

Оставляю я тебе да всё свое же княжесьво».

Тогда говорил же Василей свет Иванович:

310 «Уж ты ой еси же, красно солнышко,

Ты Владимер-князь же Святослаевич,

Я нейду, нейду кне́жить да в красный Киев-град,

У мне было у моего ро́дна батюшка,

У его именьицо-богасьвицо да сколько надобно,

315 Некуды ушло оно да некуда же всё,

Я был малёшенек тогда да был глупёшенек.

А когда отдал мня-ко ро́дной батюшка,

Он учитьце-то на славны острова же всё да Милитрийския,

К прехитрым-премудрым учителям,

320 Я училсе, они меня учили же,

Прехитрой-то всё же меня грамотки,

Я в ученьицы же был очунь же хитрой же,

Мне ученьицо давалось очунь скорое,

Не учили меня они да хитростям всё же мудростям,

325 И же всё не научили всё образованьяцу, всё же рыцарьскому,

Я осталсе от батюшка да всё молодёшенек,

Молодёшенек осталсе я, глупёшенек,

Мое богасьвицо именьицо добры люди всё разно́сили,

А добры люди были у моего же батюшка да богатырьские,

330 Все принадлежности были ведь да всё же рыцарьски,

Всё у мня украли да унесли же у мне,

Я осталсе теперь же сиротинушкой,

И с ехтой печали с того горя пью я зелено́ вино,

Не могу скрепить я ретива́ серьца».

Как во городи было во Киеви

А и как у князя у Владимера да Святослаевича

Зашло соньцё, всё же шло красно ко западу,

Весёлой-от пир у князя шел на ве́сели.

5 Во пиру были бояра-ти, дворяне-ти,

И могучия руськия бога́тыри.

Йшше все на пиру сидели до́сыта наедалисе,

Допья́на они да напивалисе,

Ише все они на почесном всё росхвастались,

10 Уж как умной-от хвастал ро́дным батюшкой,

Как разумной-от хвастал ро́дной матушкой,

Как неразумной-от хвастал молодой женой,

А безумной-от хвастал сидел родно́й сестрой,

А бога́тыри хвастали силой да богатырьскою,

15 А как один бога́тырь сидел неце́м не хвастал-то,

Он поту́пил буйну голову в кирпичной пол.

Тут ходил-то нашо красно Солнышко,

Он по гривины ходил да княженеською,

Он серебреныма подковочками с ножки на ножечку приступывал,

20 Золотыма-ти шпорами набрякивал,

Он на право-то ухо всё прислушивал,

Он жа правым глазом весело поглядывал

На же те столы да всё окольния,

Он на те ли скатерти да бранныя,

25 И за те ли ества саха́рныя,

И за те питьица заморския.

Он князь Владимер Святослаёвич

Он же весёлой он да всё поглядывал,

Ише речь же он всё возго́ворил:

30 «Уж ты ой еси, единородной доброй мо́лодец,

И по имени Сухматий сын Сухматьевич,

Ише что же ты, доброй молодец могучой-от,

А и ты могучой наш руськой всё бога́тырь-от,

Ты по имени Сухматей сын Сухматьевич,

35 И сидишь у мня, до́брой мо́лодец, неце́м же ты,

А и ты неце́м же мне, князю Владимеру, не хвастаешь?

То тебе ли, до́бру мо́лодцу могучому руському бога́тырю,

И разве тебе же, до́бру мо́лодцу, похвастать разве не́цем-то?

И тут нече́м же ты мне, князю́ Владимеру,

40 И нече́м же ты мне да всё не хвастаешь?»

И ставал Сухматей сын Сухматьевич

На ре́звы скоро он же ножочки,

Он же кланялсе, бил челом князю всё Владимеру:

«Уж ты ой еси, нашо красно солнышко

45 Ты Владимер-князь да Святослаёвич,

Я похвастаю тебе, да до́брой мо́лодець,

Я Сухматей сын да всё Сухматьевич,

Уж я привезу те лебёдушку же белую

Я на тихих на тих на заводях всё ей,

50 Я на тех-то ей да на Пучай-реки́.

Эта лебёдушка есть она да очунь белая,

Во́чунь белая лебёдушка, есть у ей да два же крылышка,

Перьво крылышко у ей да всё серебрено,

А второ же крылышко в ей золочёноё».

55 Ети слова князю Владимеру очунь полюбилисе:

«Уж ты ой еси, Сухматей сын Сухматьевич,

Ты могучей у нас си́льнёй бога́тырь же,

Привезёшь мне лебедушку белу́ в живых в руках,

Ета лебёдушка у тя бу́дёт да не кровавая,

60 За твою ли я за [у]слугу за великую

Награжу тебя я трема городам же,

Нагружу тебя я золотой казной до́люба».

А и тут ставал Сухматей сын Сухматьевич,

Выходил скоро́ он из тих столов из окольних же,

65 Он же крест-то клал да по-писа́нному,

А поклон он-то вёл по-учёному,

Он пошел скоро́ он да на широкой двор,

Ише брал в руки узду да всё серебренную,

Одевал на своё́го коня богатырьсково,

70 Одевал на себя же он пла́тьё богатырьскоё,

И одевал он на себя латы богатырьския,

И только видели мы до́бра мо́лодца, как на коня же сел,

Только видели до́бра мо́лодца, как курева́ ску́рела,

Курева́ скурила да только столб стоял.

75 Приезжал тогда Сухматей сын Сухматьевич

Ко Пучай он приезжал он к реки́ ко быстрою,

Он там ко тихим же да всё ко заводям,

Где-ка [о]дна плавала да лебедь же белая.

В том же в мести не случилосе,

80 Не случилось ей, не пригодилосе.

Тут роздумалсе бога́тырь Сухматей сын Сухматьёвич,

И что нет ей тут лебёдушки, нет же белою.

Захотелось тогда Сухматью сыну Сухматьевичу

Во тихих заводей же ехати,

85 Как искал он ездил лебёдушку же белую,

Он не мог ей не найти негде.

Он поехал прямо он да ко Пучай-реки́,

Как Пучай-река стоит очунь мутна́я же,

Вся она омутиласе.

90 Тут возго́ворила Пучай-река:

«Уж ты ой еси, бога́тырь сын Сухматьевич,

Ты Сухматей сын Сухматьёвич!»

Говорил же тут Сухматей сын Сухматьёвич:

« Уж ты ой еси, Дунай ты, да речка быстрая,

95 Ты пошто ето очу́нь да помутиласе?»

Тут проговорила Сухман-река:

«Уж ты ой еси, бога́тырь Сухматей сын Сухматьёвич,

Как за мной-то речкой-то за быстрою,

Как сила-то стоит да всё тотарьская.

100 Ище днём они мостят мосты-ти всё калиновыя,

Уж и ночью-ту, река, я всё повыбью мосты,

Я из сил всё, река, повыбиласе».

Тут Сухматей-от бога́тырь всё Сухматьевич

Он немного до́брой мо́лодець же думал же,

105 Он же брал в руки плеточку шелко́вую,

Он как за́чал-то стегать своего до́бра ко́ня,

Ише скорый мах переско́цил его добрый конь.

Как поехал Сухматей сын Сухматьёвич,

Он приехал скоро, тут стояла сила тотарьская,

110 Ише сорок тысяць стояло поганых тотаровей,

Они шли скоро́ ко городу-то Киеву,

Как ко ласкову ко князю ко Владимеру.

Ише божьи церквы они хотели на дым спустить,

И мона́стыри-ти они спасёны розорить же всё,

115 Ише князя-то Владимера сгубить же хотят.

Ише у Сухматья-то сына всё Сухматьевича

При ём сабельки вострой не пригодилосе,

Ише взял он ломал он дубиночку да со сырой земли,

Ише сел он скоро́ да на добра́ коня да богатырьсково,

120 Ише за́чал дубиночкой помахивать,

И на право́ стал, на лево́ их же всё повёртывать,

И перебил-то их-то всих да до единого.

Ише два тотарина поганыя

Убежали они да за рокитов куст,

125 Они налаживали же стрелоцьки калёные

На бога́тыря Сухмана на Сухматьёвича.

И-и попала Сухматью сыну всё Сухматьёвичу

Калена́ стрела да в правой бок ему.

Недосуг же тут Сухману Сухматьевичу

130 Недосуг ему много же розговаривать,

Потекла у его да из ран да кровь кровавая.

Он нарвал листочков всё малиновых,

Он приклал [к] ранам да всё к кровавым же,

Перевязал взял он своим платочиком же беленьким.

135 Тут садилсе богатырь сын Сухматей всё Сухматьёвич

На добра́ своё́го коня да богатырьского,

Недосуг ему боле искать-розыскивать

Ишо беленькой ему лебёдушки,

Привести к к(е)нязю Владимеру,

140 Он поехал скоро он да в красён Киёв-град,

Он ко грины-то поехал к княженеською,

Ко крылечушку поехал скоро к княженеському,

Й ко столбичку поехал всё к точёному,

Ко колечушку да к золочёному.

145 Тогда стречал его да князь Владимер же,

Он встречал-то бога́тыря Сухматья сына Сухматьёвича,

Уж он с радости стречал его, с весельица:

«Уж ты здрастуй-здрастуй, Сухматей сын Сухматьёвич,

Ты привез ли мне-ка лебёдушку же белую?

150 Уж как беленьку лебёдушку не кровавую?

Я тогда-то буду добра мо́лодца же жаловать,

Уж я буду тебя тогда миловать

Золотой казной до до́люба!»

Тут возго́ворил бога́тырь Сухматей сын Сухматьевич:

155 «Уж ты ой еси, нашо ты красно солнышко,

Ты великой князь Владимер же Святослаевич,

Не до лебёдушки же мне-ка было́ до белою, —

Как за Непрёй-то речкой быстрою стояла сила неверная,

Как неверная стояла сила, тотарьцкая,

160 Ише сорок тысячей стояло поганых всё тотаровей,

Они же шли поганыя тотарова

Как во славной шли город, к Киеву,

Ише красной Киев-град розорить хотели,

Тебя, князя Владимера, во плен же взять;

165 Перебил я всих же их да до единого».

Тогда не поверил князь Владимер Святослаевич:

«И не может быть, неправды мне-ка сказывашь».

Приказал он засадить Сухмана сына Сухматьёвича

Как во тёмну его во те́мницу,

170 Заключить его в злодейку в заключебную.

Говорил тогда Сухматей-от сын Сухматьёвич:

«Уж ты ой еси, князь же всё ты Владимер Святослаёвич,

Ты не веришь што моим словам же всё же вы,

Ты пошли, пошли-ко моих же брателков двух крестовых же:

175 Во-первы́х пошли старого-седатого,

Как того ли ты Илью-та Мурамца,

Илью Мурамца сына Ивановича,

Во-вторых пошли Добрынюшку Микитича.

Ише пусь они досмо́трят всё, доглядят же они.

180 Не посылай только Алешеньку Поповича,

А Алешенька Попович правды́ не скажот же».

Тут же скоро старой-от седатой-от,

«Уж ты ой еси, старой-седатой Илья Мурамец,

И-и сын же ты всё Иванович,

185 Уж ты съезди-ко далече во чисто́ полё,

Во чисто́ полё съезди во широкоё в раздольицо,

Ише к той же ты реки ко Непр-реки́,

И ты же съезди, съезди-ко.

Добрынюшка Микитич млад,

190 Посмотрите вы-ко, доглядите-ко,

Ише правду ли мне сказыват

Сухматей всё Сухматьёвич».

Тут же скоро старой-от седатой-от,

Ише Илья же сын же Мурамец

195 И о́ни скоро́ с Добрынюшкой сбиралисе,

Они брали с собой всё палици буё́вые,

Они брали с собой копьица же востры богатырьские,

И садились скоро на добры́х коней да богатырьских же,

Они сели на добры́х коней да богатырьских же,

200 [О]ни поехали за ету реку за Непр же всё,

Увидали во чисто́м поли силы́ набито же,

Набито силушки поганой счёту-сметы нет,

Они нашли-то дубиночку, котору Сухматей сломал ей да из сыро́й земли.

Ета дубиночка да вся она обломана,

205 И тогда же ета дубиночка же вся изломана,

Она весом-то была да девяноста пудов,

И привозили князю они да ко Владимеру

Показать ему да всё как было же.

Тогда князь Владимер поверил же,

210 Говорил князь Владимер Святослаёвич:

«Уж вы ой еси, послы вы княженеськие,

Вы берите-тко ключи да золотые-ко,

Отмыкайте же вы да тёмны те́мници,

Выпускайте-ко Сухматья сына же Сухматьёвича

215 Из той ли яго же всё же тёмной те́мнице,

Вы ведите его да до́бра мо́лодца,

Как могучого руського ко мне бога́тыря,

Как в мою-ту во грину княженеськую,

Как ко мне, князю, ведите, ко Владимеру.

220 Уж я буду его, до́бра мо́лодца, и жаловать,

Буду жаловать его я, миловать

За его ли всё за услугу за верную,

Уж я золотой казной дарить его до́люба!»

Тут княженеськие послы да не ослышались,

225 Они пошли скоро́ выпускать Сухматья сына Сухматьёвича

Из тёмной-то его да всё из те́мницы.

Выходил тогда Сухматей-от сын Сухматьёвич

И говорил же он тогда да таковы слова:

«На приезди-то у мня гостя́ да не учёстовали,

230 На отъезди-то меня да не учёстуешь».

Тогда выдергивал Сухматей-от сын Сухматьёвич

Из своих-то ран он листочки малиновые,

Тогда потекла у его из ран кровь кровавая.

Тогда возго́ворил Сухматей-от сын Сухматьёвич:

235 «Протеки же тут река, да всё река Сухман же всё

От моей крови горячою».

Протекла тогда Сухман да речка же быстрая.

Как во славном было во городи во Киеви,

Как у ласкова у князя-та у Владимера

Заводилсе у его почесён пир для всех же он,

Приказал-то нашо красно солнышко Владимер-князь,

5 Приказал он звать да гостей князьей-бояр же всё,

Ишше звал он всё купьцей-гостей торговых-то,

Ишше звал же он попов-отцов духовных же,

Ишше звал-то нашо красно солнышко Владимер-князь,

Ишше звал-то он прожитосьных хресьян-то всё,

10 И он же звал же черного пахоря — землю́ пахал, —

Ишше тут же всех приглашал князь Владимер же.

Он садил их за свои столы за окольние,

За те ли за скатерти всё за браные,

Всё за ества садил их за саха́рные,

15 За браги-ти всё садил, водочки заморьские,

Ишше белую лебёдушку же рушати,

Уж как рушати лебёдушку же, кушати.

И все-ти у князя Владимера на пиру у его,

И вси на почесном да наедалисе,

20 Ишше все они допьяна да напивалисе,

Ишше все они на пиру, братцы́, росхвастались:

Ишше умной-от сидел хвастал да ро́дным батюшком,

Как разумной-от сидел хвастал да ро́дной матушкой,

Ишше глупой-от как сидел хвастал да всё молодой женой,

25 Неразумной-от сидел хвастал да всё родной сестрой,

Ишше бога́тыри-ти сидели хвастали своей силою богатырьскою,

Как богатой-от сидел хвастал-от золотой казной,

Кто сидел прохвастал, братцы мои, хоромами,

Кто хвастали сидели добрыма́ конями.

30 Ишше нашо-то красно солнышко Владимер-князь

Он по грини по княженеською похаживал,

Он желтыма-ти кудрями сам ростряхивал,

Он серебряныма подковочками нежно́ пристукивал,

Золотыма-ти он же шпорами сам набрякивал,

35 Золотыма-ти перстнями с руки на руку перемякивал.

Ише тут-то же нашо-то красно солнышко

Подходил ко тем столам окольним же,

Он ко тем ли скатертям бранным-то,

Он возго́ворил им да красно солнышко,

40 Как Владимер-князь всё да Святослаевич:

«Уж вы гой еси, мои гости́ приезжия,

Вы приезжия и гости́ мои да всё приглашонныи,

А вы на пиру у мня до досыта да наедалисе,

Уж вы на почесном у мня допьяна да напивалися,

45 Ишше вси у мня да вы росхвастались.

Уж вам скажу реци я всё, я вам возго́ворю:

Есть же вот у нас в славном городи во Киеви

Ишше вси у нас во городи во Киеви приженилисе,

И хороши-ти девицы у нас замуж повыданы.

50 А я скажу вам рець да вам вымолвлю —

Выбирайте-тко мне, князю́ Владимеру, обруцницу,

Мне обруцницу-невесту красну де́вицу,

А вот штобы была росту не малого,

Штобы было мне князю кого княгиной звать,

55 И как бы вам кому было да поклонитисе.

А и што походочка была у ей павиная,

У ей речь была лебединая,

А и у ей личико было да как поро́шка сне́жку белого,

А у ей шшочки-ти были да как же маков цвет,

60 А и уж и брови-ти же были соболя сибирьского,

А как глаза-ти у ей были у сокола перелетного!»

А и тут-то на пиру, братцы, все призамолкнули,

А на почесном-то вси сидели, братцы, да призагу́нули,

А и как старшой-от тулилсе за середнёго,

65 А как середнёй-от тулилсе всё за младшого,

А как от младшого ответу ише не было,

И говорил-то нашо красно солнышко на второй же раз:

«И еще што же вы, братцы, вси у мня на пиру призамолкнули?

И ишше што же вы у мня на почесном призагу́нули?

70 А и выбирайте мне обрусьницу-подвенесницу,

А мне, князю-ту Владимеру мне, княгину,

А и што личико-то было у ей как поро́шка сне́жку-то белово,

А и шшочки-то у ней были как же маков цвет,

А у ей и брови-ти же были у соболя сибирского,

75 А и у ей глаза-ти были как у сокола перелетного,

А и как у ей рець-та же была тихая лебединая,

А как походочка у ей была же всё павиная,

А и ише было мне жа, князю́, княгиной назвать,

А ишше было кому вам да поклонитисе!»

80 Ишше все же тут на пиру, братцы, празагу́нули,

Ише все же на почесном призамолкнули,

Ише старшой-от тулилсе всё за среднёго,

А как середнёй-от тулилсе всё за младшого,

А как от младшого, от малого ответу не было.

85 И э говорил-то князь Владимер им же на трете́й након.

И тут из-за тех ли из-за столичка окольния

Как ставал-то единоро́дной мо́лодец,

И и как умной-от ставал-то, братцы, разумной-от,

А и как могучой-от наш русской да всё бога́тырь,

90 А как по имени Добрынюшка Микитич млад,

Он ставал скоро́ на резвы́ да на свои ноги́,

А он же бил чолом князю Владимеру, низко кланялсе:

«А уж ты ой еси ты, нашо красно солнышко,

А ты великой князь Владимер Святослаевич,

95 Я же скажу тебе да всё поведаю,

Я же знаю тебе невесту не во славном городи во Киеви,

Есть у тою ли у проклято́й Литвы,

У того ли короля да Лихоминского,

Ишше есть у его да две-то дочери любимыя:

100 А перьва доць-то есть у его Настасья-королевисьня,

Та не тебе слега́ да не тебе жона,

А та Дунаю сыну-та [Ивановича] слега́,

Она ему слега́ да ему будёт да молода жена,

Она полени́ця всё преудалая.

105 Ишше есть-то [у] короля-те вторая дочь,

Што вторая дочь его любимая,

Ишше та ли Апраксенья дочь же королевисьна,

Она тебе слега́ да состоять будёт твоей да молодой жоной,

А я не сам видал же, от людей слыхал.

110 Уж ты ой еси, да красно солнышко,

Как Владимер-князь же всё же Святослаевич,

Я слыхал-то от своёго брателка крестового,

От того ли я Дуная сына Ивановича:

Ишше жил-то Дунай да сын Иванович

115 Он в проклято́й Литвы да всё в неверно́й земли́,

У того ли короля да Лихоминьского

При его двори на королевском-то,

Он же три года́ же жил он всё при дворниках,

Ишше три года он служил во ключниках,

120 И он же три года́ [у] короля Лехоминьского

Утешал-то его любимых дочерей,

Во свои-ти во весёлые гусли-ти играл же он,

Во гуселки играл он во золочёныя,

При обеди-то [о]ни сидели кушали,

125 Они ели кушанья сидели всё саха́рныя,

Они сладкия пили мёды-ти да очунь до́роги,

И засажо́н у тя же, красно нашо солнышко,

Ты Владимер-князь же Святослаевич,

Как Дунай-от всё у тя Иванович,

130 Понапрасному он засажо́н да в те́мници».

И тут приказал же князь Владимер же,

Он же брать-то им да золоты́ ключи

И отмыкать-то приказал им тёмны те́мници,

Выпускать-то Дуная сына всё Ивановича,

135 Он велел вести его во грину княженеськую

И за те ли за столички да за окольния,

И за те ли за скатерти же всё за браныя,

И за ества садить его за саха́рныя,

За дороги-ти же водочки же всё заморския,

140 И приказал им чарочку же наливать е́му,

И как Дунаю-ту сыну всё Ивановичу.

И выпускали Дуная сына же Ивановича,

Выпускали его из те́мницы из тёмною,

И призаходил Дунай да сын Иванович,

145 Он во грины же всё да княженеськия,

Он же крест-то клал Дунай да по-писа́нному,

Ише он поклон-от вёл Дунай да по-ученому,

А челом-то бил князю́ да низко кланялсе:

«А и уж здрастуй, здрастуй, князь нашо красно солнышко,

150 А и ты великой наш князь Владимер Святослаевич!»

А и уж тогда нашо красно солнышко Владимер-князь

А и наливал-то Дунаю сыну да всё Ивановичу,

А и наливал же ему же чарочку же полтора ведра,

Э и наливал-то ему же чарочку вина горьково.

155 А и брал-то Дунай-от сын Иванович право́й рукой,

А и выпивал он чарочку Дунай сын Иванович за еди́ной дух.

А и как втору-ту наливал нашо красно солнышко

А и как великой наш князь Владимер да Святослаевич,

А и он вторую-ту же чарочку пива сладкого,

160 Ише брал Дунай-от сын Иванович едино́й рукой,

Выпивал же тут Дунай сын Иванович за еди́ной дух.

Наливал-то князь Владимер вот третью́ чару,

Вот третью́-ту чару дорогих водок заморских-то.

Ишше брал Дунай чарочку едино́й рукой,

165 Выпивал же Дунай сын Иванович за еди́ной дух.

Ишше тогда же наш Дунай же сын Иванович,

Ишше стал же он тогда же да всё весёлым же,

Ише стал у нас Дунай же сын Иванович,

Ише стал-то он же с князём да поговаривати,

170 Ише стал тут Дунай же сын Иванович

Веселы́я-ти речи́ с князём поговаривати.

Говорил-то князь Владимёр Святослаёвич:

«Уж ты ой еси, Дунай ты да сын Иванович,

Што я тебе скажу же, речь да тебе же вымолвлю:

175 Ты знашь ли мене, князю́ Владимеру, невесты же?

Ишше княгину мне взять же да всё в супружесьво?

Ишше вси у нас во славном городи во Киеви

Ишше вси у нас да приженилисе,

Только я у вас, князь Владимер, да всё холо́ст хожу,

180 Я холо́ст хожу у вас да нежонат слыву,

Выбирай-ко мне, Дунай да сын Иванович,

Ты везде бывал во всих городах же всё,

Ты у неверны́х земля́х бывал да в проклято́й в Литве,

В проклято́й Литве живал да их же всих видал;

185 Ты выбирай-ко мне княгину-ту князю взять.

Ты не знашь ли мне, Дунай да сын Иванович,

Мне невесты-то князю Владимеру Святослаёвичу,

Штобы росту-ту она была мне не малого,

Што умом-то была она да всё разумная,

190 Вот разумна была, — у ей походочка павиная,

У ей-то шея же была всё да лебединая,

У ей личико было как поро́шка-та сне́жку белого.

У ей шшочки были как же всё маков цвет,

У ей же брови же были как у соболя сибирьского,

195 Как глаза-ти у ей были — у соко́ла перелетного».

Ише тут Дунай-от сын да всё Иванович:

«Уж ты ой еси, нашо ты красно же солнышко,

Ты великой князь Владимер Святослаёвич,

Уж я знаю тебе невесту-ту в проклято́й в Литвы,

200 В проклято́й в Литвы, в неверно́й земли́ в поганою,

У того ли я короля да Лихоминьского.

Уж я жил у его девять-то я жа годичков,

Как есь у его, у короля, да у его две дочери любимыя,

Как перьва́я-то дочь есть Настасья-та королевисьна,

205 Та не тебе слега́, не тебе она будёт жона,

Та же мне будет жона да она моя слега́,

Она полени́ца-та Настасья-та дочь королевисьна,

Полени́ца она же всё преудалая,

Она ездит полякуёт по чисту́ полю́,

210 По чисту́ полю́ ездит, по широкому раздольицю;

Ишше ес[т]ь у короля да есть вторая дочь,

Как вторая у его же дочь да всё любимая,

Апраксенья-та всё же есть да королевисьня,

Ише-та тебе слега́, будет твоя жона,

215 У ей личико как порошка-та сне́жку белово,

У ей личико у ей да как же маков цвет,

Уж как брови-то у ей — у соболя сибирского,

Как глаза-ти всё у ней, как у сокола перелётного».

Уж и говорил тогда же князь Владимер-от,

220 Говорил-то он Дунаю сыну Ивановичу:

«Уж ты съезди-ко, Дунай ты да сын Иванович,

Ты в неверную в землю да в прокляту́ Литву,

Ко тому ли ты королю да Лихоминьскому,

Уж ты свататьсе на его же любимой дочери,

225 Как на той ли ты на Апраксеньи-то королевисьни».

Ише тут скоро́ Дунай да жа Иванович

Он пошел скоро́ же он да на широкой двор,

Ише брал он своего добра́ коня да богатырьсково,

Он выводил же его скоро́ да на улицю,

230 Он садилсе скоро́ же он да на добра́ коня́,

Только видели до́бра мо́лодца, как на коня садилсе,

Только видели до́бра мо́лодца во чисто́м поли́,

Во чисто́м поли́, в широком во роздо́льици,

Только курева́ ску́тела, только же столб стоял.

235 Ишше ехал тут Дунай да сын Иванович,

Он скоро ли, долго ли тут же поездка его,

Ише ехал-то он в неверну́-ту прокляту́ Литву,

В прокляту́ Литву в неверную,

Ко тому ли он королю же Лихоминьскому.

240 Приезжал скоро́ ко дворцу он королевьскому,

Ко тому ли к столбу да ко точёному,

Ко точёному к столбу да к золочёному.

Он скакал Дунай сын Иванович со добра́ коня,

Он вязал своёго добра́ коня богатырьского

245 Ко тому ли он ко колечушку золочёному,

Насыпал же он пшеницы ему белояровой,

Он пошел-то скоро в покои-ти в королевския,

Он не спрашивал ни придворников, ни караульнишков,

Шел мимо их, низко кланялсе.

250 Заходил-то Дунай сын Иванович

Во покои-ти королевские,

Он не кстил-то всё своего лиця белого,

Королю-ту бил да низко кланялсе,

Корлеви-то ему жоны да пожилой жоны.

255 Говорил-то ему король Верхоминьской-от:

«Уж ты здрастуй, здрастуй, Дунай да сын Иванович,

Ты приехал-то ко мне, королю к Верхоминьскому,

Ты служить ко мне с верой с правдой всё по-старому?

Што по-старому же мне да всё по-прежному?»

260 Тут возго́ворил Дунай да сын Иванович:

«Уж ты ой еси, король да Верхоминьской же,

Я приехал же к тебе служить не по-старому,

Не по-старому, не по-прежному,

Я приехал-то к тебе да со свято́й Руси,

265 Со святой Руси приехал, из славна города,

Из славна приехал я из Киёва,

Я от князя еду от Владимера,

Я от красного своего же я от солнышка:

Тут я свататьсе на твоей любимой дочери,

270 На Апраксеньи-то я приехал свататьце на королевисьни,

Ты отдай, отдай свою дочь да всё любимою,

Как за нашого князя́ да всё Владимера,

Вот Владимера же отдай да за Святослаевича».

Говорил тогда Дунаю сыну Ивановичу

275 Король ему, король да всё Верхоминьской-от:

«Уж ты ой еси, Дунай да сын Иванович,

У мне засватана она да дочь любимая,

Ише та ли у мне Апраксенья-то королевисьня

За поганого Идолишша за проклятого,

280 Белы ручушки у ней да призада́ваны,

Золотыма-ти перснями да поменялисе».

Ише говорил тогда королю Дунай же всё,

Как Дунай-от говорил всё же Иванович:

«Уж ты ой еси, король да Верхоминьские,

285 Я говорю тебе не раз, не д(ы)ва же всё,

Ты засватывай-ко свою же доць любимую

За того ли за нашего князя всё за Владимера,

Как за красного нашого солнышка!»

Говорил тогда король да все Верхоминьской-от:

290 «Уж ты ой еси, Дунай да всё Иванович,

Ще каково-то есть у вас на святой Руси,

На святой Руси во славном городи во Киеви, —

Как пекёт у вас красно солнышко на кучах на навозных-то!»

Тут Дунаю-то сыну Ивановичу за беду пало́,

295 За беду пало ему да за великую,

Што король-от Верхоминской назвал нашого красна солнышка,

Ише загорелось у Дуная сына Ивановича,

Разгорелось у его серьцо́ богатырьское,

И расходились у Дунаюшка могучи́ плечи́,

300 Ише брал Дунай в руки саблю вострую.

Ише говорил король да Верхоминьской-от:

«У мня засажо́на моя доць любимая,

Ише та ли Апраксенья-королевисьня,

За семидесятью семью замками всё заморскима,

305 Она сидит-то с нянюшками, с мамушками,

А и со сенныма со красныма девицами,

А и как у кажного замка да всё заморского

И стоит по сторожу да всё по тотарину».

Ише брал Дунай да сын Иванович,

310 Ише брал в руки саблю же он вострую,

Ише пошел скоро́ он в покои в королевские,

Он во те ли в калидоры-ти во тёплыя,

Ише стал-то он слева направо-то помахивать,

Он же в праву́ сторону махнёт, да лёжит улица,

315 Он в левую махнёт — лежит да переулками,

Тут наехали Идолишшо поганое,

Как поганое Идолишшо проклятой-от,

Он наехал скоро же да из чиста́ поля,

Из широкого наехал из роздольица,

320 Ише зачал-то же он возго́ворил,

Таковы слова же он да таковы речи́:

«Ише кто такой хочет взять мою невесту же,

Ише Апраксенью у мня королевисьню?»

И тут же зачали Здунай да сын Иванович

325 Они с поганым-то Идолишшом с проклятым же,

Он же бой дёржать с им да воеватисе,

Они добрыма конями тут же всё съехалисе,

Вострыма саблями они друг на друга да всё замахивалисе,

Ихны острыя-ти сабельки да притупилисе,

330 Ище стали добрыма-ти конями да съезжатисе,

Ишше друг на друга́ вострыма ко́пьями,

Ихны копьица да поломалисе,

Ишше стали битисе-боротисе,

[О]ни скакали скоро же да со добры́х коней,

335 Они билисе-дрались да в полуколен землю да всё стоптали-то,

Оборол Дунай да сын Иванович поганого Идолишша,

Э и поганого Идолишша проклятого,

Он садилсе скоро Идолишшу да на чёрны груди,

Он спорол у его да груди черныя,

340 Вынимал у его да ретиво́ серцо́.

Ише тут же Дунай да сын Ивановиць

Он пошел скоро́ к покоям королевским же,

Заходил же где была Апраксенья-королевисьня,

Она сидела Апраксенья-королевисьня,

345 На ковре-то сидела на рытом всё же бархати,

Против зеркала сидела она заморьсково,

Вышивала ширинку красным золотом,

Красным золотом высаживала шириночку да чистым се́ребром

Она поганому Идолишшу проклятому,

350 И отпирал Дунай Ивановиць двери́ же [в] комнату,

И говорил-то он ей таковы слова:

«Уж ты ой еси, Апраксенья-королевисьня,

Ты одевайсе-ко же в платьицо в дорожноё,

В дорожноё в платьё же всё в тёплоё,

355 И повезу я тебя да на святую Русь,

На святую Русь да в славной Киев-град,

Я ко князю тебя да ко Владимеру,

Ко Владимеру везу да Святослаевичу».

Проговорил Дунай да сын Иванович,

360 Говорил-то он королю да Верхоминьскому:

«Уж ты ой еси, король да Верхоминьской же,

Собирай-ко дочь свою да ты любимую,

Апраксенью-ту провожай да королевисьню

На святую ты Русь да в славной Киёв ты город,

365 Ты ко князю ей ко Владимеру,

Ты ко Владимеру же ей да ко Святослаевичу,

Собирайте-ко ей да снаряжайте же,

А и вы приезжай на пиры да на весёлые,

На веселы́ пиры к князю ко Владимеру.

370 И как повезу ей да в славной Киев-град,

А как нас стретит же князь Владимер Святослаевич,

Ишше будёт он во соборах-то, во храмах божьих-то

Принимать-то будут-то они с Апраксеньей-королевисьнёй,

И по злату веньцю будут содержать да на главах своих,

375 И приезжай король да ты же с королевой своей,

С королевой да с пожилой жоной,

Ко князю ко Владимеру да на весёлой пир,

На весёлой пир да пировать же будём,

Пировать же будём за здравия князя-та да всё Владимера,

380 Со княгиной будём да с Апраксеньёй-то же королевисьнёй!»

И как во славном-то было во городи во Киеви,

А и как у ласкова у князя было у Владимера,

И заводилсе-то у князя почесен пир,

А и для бога́тырей-то могучих русьских-то же всё,

5 А и для бояр-то князя для любимых же.

А и на пиру-ту вси сидели пели, веселилисе,

А и на почесном-то пированьицы пили, ели они,

Пили, ели они, кушали,

Беленьку лебедушку они рушали.

10 А и на пиру-то сидел удалой доброй молодець,

А и как могучой-от русьской-от бога́тырь-от,

А и как Добрынюшка-та сидел же Микитич млад,

Он же брал в руку свои гусьлици веселые,

А и он натягивал тетивочки золоченые,

15 Тетивочки золоченые, струночки серебрены.

Как Алешенька Попович сидел пропевал же всё,

А пропевал Алешенька старины старинные,

А и всё старинные старинушки, бывалые,

А всё же князь-от сидел Владимер всё прослушивал,

20 Он прослушивал и весело поглядывал,

И ему ндравились-то былины́ ему старинные

А и как про князя-та Владимира Святослаевича.

Тут пиры-ти всё же стали росходитисе,

А и могучи-ти бога́тыри стали выходить с пиру,

25 А и как со тех ли всё со столичков с окольних-то,

Из-за тех ли из-за скатертей из-за браных-то,

А из-за тех ли из-за еств из-за саха́рных-то,

Дорогих-то водочек заморских-то.

А и выходили князь со княгиной, благодарили же,

30 Князю Владимеру подавали да праву же рученьку,

А княгины Апраксиньи-королевисьни

Подавали-то ей они да руки левые.

И они выходили скоро́ да на широкий двор,

Они брали-то своих добры́х коней же всё,

35 А они садились на своих коней богатырских-то,

Э-э они садились в стремена, стремена булатные,

А они брали с собой да копья вострые,

А и копья вострые брали басурманские,

И провожал-то их же князь Владимер со княгинею,

40 А и со княгиною со Апраксеньей-королевисьной.

Разъезжалисе бога́тыри могучие

По чисту́ полю́ они, по широкому роздольицу,

А и во все-то они четыре-то стороночки,

А и по своим-то они подви́гам богатырским-то,

45 А и ко своим они к отцам да к своим матушкам,

А и ко своим тоже они да молодым жона́м,

К молодым жона́м да к малым деточкам.

Говорил-то дядюшка племянничку:

«Ише что же ты, мой любимой же племянничок,

Ише что же ты долго у мня не женишьсе?»

— «Уж я рад бы, дяденька, женитисе,

5 Мне во городи во Киеви невесты нет,

Э мне-ка молоду взять — бу́дёт чужа корысть,

А и мне-ка старую — разве́ на пёчи лёжа́ть».

И говорил дядюшка племянничку:

«Я тебе знаю, мой любимой же племянничок,

10 Уж я знаю тебе невесту в неверно́й земле,

В неверно́й земли, в про́клято́й Литвы;

У того ли короля же Митрия да Митрияновича

Ишше есть у его да дочь любимая,

Дочь любимая Настасья-королевисня,

15 И она тебе взять да заму́ж за себя».

И тут скоро племянничок ставал да на резвы́ ноги,

Он послушал своёго́ да дяденьку родимого,

Он пошел скоро́ да на широкой двор,

Он же брал в руки узду всё серебренную,

20 Ишше брал-то своего добра́ коня.

Он добра́ коня же брал да богатырьского,

И одевал на его седёлышко черкальскоё,

Одевал двенадцать подпруги серебренных,

А тринадцату клал же всё ремя́нну,

25 Он не для ради красы, ради крепости,

Што его-то доброй конь да не вы́рутил

И как пошел скоро́ в покои он в свои высокие,

Скиныва́л с себя да пла́тьё цве́тное,

Одевал на себя платьё́ да богатырьское

30 Одевал на себя латы́ да богатырьские,

Ишше брал-то с со́бой палицю, саблю вострую,

Ишше брал с собой да ко́пьё востроё,

Ко́пьё востроё да басурманскоё,

А и он прошшалсе со своим дядюшкой родимым-то.

35 И провожал его дядюшка родимой-от,

Провожал-то его да он наказывал:

«Ты поедёшь, мой любимой же племянничок,

Ты в неверну́ землю́, в поганую,

Ты в погану, в проклятую,

40 Ко тому ли королю да всё Митрию да Митреяновичу,

Вот зайдешь-то в полаты в королевския,

Ты бей челом да ему низко кланяйсе.

Говори же королю да со упадкою,

Со упадкой говори да со великою —

45 Уж ты сватайсе на его же дочери любимою,

Как на той ли Настасьи Митрияновны».

Тут поехал-то племянничок же скоро он,

Он поехал далече́ во чисто́ полё,

Во чисто́ полё, в широкоё роздольицо,

50 И приезжал-то он в землю неверную,

Он в неверну́ землю́, в проклятую,

Ко тому ли королю же Митрию да Митреяновичу,

Он ко тому ли к столбу да всё к точёному,

Ко точёному столбу да к золочёному.

55 Он вязал добра́ коня за колечушко да золочёноё,

Насыпа́л-то пшеници белояровой.

Он пошел скоро в покои в королевские,

У дверей-то он не спрашивал не придворников,

Всих толкал, пехал да их да за белы́ груди;

60 Заходил скоро́ в покои в королевския,

Он не кстил-то своего да ли́ца белого,

Он королю-ту да низко кланялся

С пожилой женой да с королевою.

Ише к королю-ту Митрию да Митрияновичу

65 Как придворнички идут да всё со жалобой:

«А уж ты ой еси, король да Митрей Митреянович,

Как наехал какой-то же скоморошина со святой Руси,

Да идет всё до нас да не докладываитце,

Не докладываитце у нас, не спрашиваитце,

70 Нас толкал, пехал да за белы́ груди,

Он же идёт же к вам же в королевские полаты белокаменны».

И тут королю же Митрею да Митреяновичу

За беду ему пало да за великую.

За досадушку же всё да показалосе:

75 «Уж ты ой еси, единородной доброй мо́лодець,

Ты наехал к нам же ты какой же, откуль?

Некак не докладываишьсе, не долаживаишьсе,

И моих ты всё же караульшишков,

Караульшичков же всё у мня да королевских же

80 И ты пихашь, толкашь же их да за белы́ груди!»

Ишше говорил король да таковы слова.

А и говорил же тут племянничок да королю же он,

Ише Митрею да Митреяновичу:

«Уж ты ой еси, король да Митрей Митреянович,

85 Мне не чесь-те бу́дёт, похвальба да молодецькая,

И мне не честь-те же всё да богатырьская,

Что я буду кланятьсе твоим придворникам,

Я придворникам да караульшичкам!»

А ише тут же король Митрей Митреянович

90 Он подкладывал ему свой стул да королевской-от:

«Ты садись-ко, садись единородный доброй мо́лодец,

Ты на мой же стул садись да на королевьской-от».

А и тут садилсе-то племянничок да королевськой-от,

Ишше стул-то под ним да королевьской сломалсе же,

95 Ешше тут-то королю да за беду пало́,

Что сломал его же стул да королевьской-от:

«А у мня стул же был да всё же дедушков,

На память был же мне же он оставлён мне!

А и ты откуль наехал, удалой да доброй мо́лодець?

100 А и ты ли со святой Руси наехал ты?

Али какой сам сбегло́й солдат да со службы государевой?

А и ты наехал ко мне служить верой-правдою,

А и королю же ты мне, Митрею да Митреяновичу?»

Говорил-то же тут же всё племянницёк,

105 А и говорил-то королю же Митрею да Митреяновичу:

«Я приехал к тебе же королю, да Митрей Митреянович,

Я служить-то со святой Руси,

А я из города наехал всё из Киева,

Я от красного солнышка от князя всё Владимера!»

110 И говорил король же Митрей-от Митреянович:

«Ишше какой же у вас есть во городи во Киеви

Ишше красно же вашо красно солнышко?

Красно солнышко у нас на кучах пекёт на навозных же!»

Это племянничку же таковы слова да не слюбилисе.

115 Роскипелось у племянницька да ретиво́ серьцо́,

Расходились у его да могучи́ плечи́,

Лепета-то в лици да перемениласе,

А и пошел-то он же тут да выговаривать:

«Уж ты ой еси, король да Митрей Митреянович,

120 Я к тебе приехал всё да не служить же всё,

Я не с верой-то приехал да не с правдою.

Я приехал к тебе да сватом свататьце

На твоей-то любимою на доцери,

Я на той на Настасьи-королевисни».

125 — «Уж ты ой еси, единородной доброй мо́лодец,

Ты могучой же русьской всё бога́тырь же,

У меня засватана да дочь моя любимая,

Как же та у мня Настасья Митреяновна,

За поганого цари́шша Вахрамеишша.

130 Бе́лы ручушки у ей да призада́ванные,

Золотыма-ти персьнями поменялисе,

И засажо́на у мне, засажо́на моя да дочь любимая,

Ише та ли Настасья Митреяновна,

[О]на за семьдесятью семью замками всё заморскима,

135 А у кажного замку́ стоит по сторожу,

Что по сторожу стоит что по татарину».

А говорил-то тут ей же всё племянничок:

«Уж ты гой еси, король ты Митрей Митреянович,

Отдавай-ко ты за мене да сво́ю дочь любимую,

140 Уж ты с радости отдавай, со веселия,

И не отдашь ты за меня, король ты Митрей Митреянович,

И своей ты дочери любимою,

Ишше той же ты Настасьи Митреяновны,

Я тебя же, король, струго́м повы́стружу,

145 Я струго́м же тебя повы́стружу,

А возьму твою дочь любимую,

За себя взаму́ж возьму же всё».

Ишше говорил король да Митрей Митреянович:

«Ише как нельзя да моей-то дочери любимою

150 Она засватана у мне, Настасья-та Митреяновна».

И тут-то племянничок не много розговаривал,

Роскипелось у е́во ретиво́ серьцо́,

Побежал он скоро́ на широкой двор,

Он же хлопнул-то дверью во весь же мах,

155 А королевьска палата вся же потрясаласе,

А из рам-то стеколышка попадали.

И перепалсе король тогда да Митрей Митреянович,

И не мог сказать племянничку некакова слова.

Ишше тут он пошел да ко своему да ко добру́ коню,

160 Ишше брал он скоро саблю в руки вострую

И пошел скоро́ калидором королевьским же,

Ишше за́чал своей он палицой булатною

И стал он на пра́ву сторону помахивать,

И на левую стал он отмахивати,

165 И прирубил-то всих поганых всих татаровей.

А ишше тут-то перебил племянничек да всех татаровей,

И он прерубил всих их да до единого.

А ишше отпирал ту же комнату да королевьскую,

Где сидела Настасья Митреяновна,

170 О́на со мамушками сидела, с нянюшками,

Она со сенныма с красныма же с девушками,

Ишше сидела вышивала она шириночку,

Ишше разныма шелка́ми она заморьскима,

И [о]на росшивала дорогим да красным золотом,

175 А усаживала да чистым се́ребром

И дорогим-то да скатным жемчугом

Да поганому цари́шшу Вархамеишшу.

И тут сидела Настасья Митреяновна

И на ковры-то она сидела на рытом бархати,

180 Против зерькала сидела всё заморьсково.

И заходил тогда, говорил-то ей племянничок:

«Уж ты ой еси, Настасья-королевисьня,

Королевисьня Настасья Митреяновна,

А и одевайтесь вы-то скорее да в пла́тьё дорожноё,

185 А и што в дорожное в платьё всё во тёплоё,

И ты поедёшь же со мной да на святую Русь,

А и на святую ты Русь, в славной Киев-град».

И тут нянюшки-мамушки за́чали одевать же ей

В дорогоё они пла́тьё, в пла́тьё дорожноё,

190 Как в дорожноё в пла́тьё да всё во тёплоё,

А и одевали ей же шубочку соболиную,

И одевали-облокали ей скорёхонько.

Они одели-облокли Настасью Митреяновну,

И как повел скоро ей да всё племянничок

195 По тёплым калидорам да королевьским же.

А и тут заплакала Настасья да Митреяновна

Она королю-ту своему да отцу-батюшку,

Она тому ли королю же Митрею Митреяновичу:

«Уж ты ой еси, мой ты да ро́дной батюшко,

200 И ты король же всё Митрей ты Митреянович,

И ты умел меня споить-скормить, повыростить,

И не умел меня взаму́ж-от повыдати

А и как без драки ты меня да без кроволитною!»

А тут король-от Митрей-от Митреянович

205 А и перепалсе он со страху-ту с великого,

Он под стол-то король, он да запехалсе же,

А и он же куньей-то же шубой сам закрывалсе же,

И говорил тогда король да королевы своей,

А и королевы он своей да пожилой жоне:

210 «А уж ты ой еси, моя ты королева да пожила жона,

Ты поди, поди скоре́ да провожай же ты

Э и ты свою-ту дочь любимую, Настасью Митреяновну,

Э и ты давай с собой приданно-то сколько надобно:

Э и ты давай перьву телегу кра́сна золота,

215 И насыпай втору телегу чиста се́ребра,

А и ты третью́-ту телегу насыпай дорогого скатна жемчуга».

И тут пошла-то королева его пожила жона,

Она пошла скоро́ в полаты-ти в королевьския,

Она кланялась племянничку низёхонько:

220 «Уж ты ой еси, единородной ты доброй мо́лодец,

А и ты бери, бери у нас Настасью Митреяновну,

Ты бери придано, сколько надобно,

Ты бери, бери перьву телегу кра́сна золота,

А и ты втору телегу бери да чи́ста се́ребра,

225 А ты третью́ у мня телегу бери да ска́тна жемчуга».

А ишше тут-то говорил же, говорил же королевы-то,

Говорил же тут племянничок: «Мне не надобно,

Э и мне не надобно вашо кра́сно золото,

Э и мне не надобно вашего да чи́ста се́ребра,

230 Мне на надобно-то вашего дорогого ска́тна жемчугу».

Э и он садил скоро́ Настасью-ту Митреяновну,

Он садил-то скоро́ ей на добра́ коня,

На добра́ коня садил да богатырьсково;

Э и тогда поехал племянничок в славной Киев-град.

235 Э они день едут, другой едут,

Э тут заговорила племянничку Настасья Митреяновна:

«Уж ты ой еси, дородней доброй мо́лодец,

Э не могу я боле сидеть на твоём добро́м кони́,

Э у мня заболела-то моя буйна го́лова».

240 А остановил тогда племянничок своего же добра́ коня,

И он роскинул скоро́ бело́й шатер поло́тьненой,

И повалились они отдыхать в бело́й шатер поло́тьненой.

И в ту же пору, во то же время наехало цари́шшо-то Вахрамеишшо,

И к королю-ту же наехал к Митрею Митреяновичу,

245 Он кричал-то, зычал королю да зычным голосом:

«Уж ты ой еси, король да Митрей Митреянович,

Уж как дома ли у тя Настасья Митреяновна?

Я тогда тя, короля, струго́м повы́стружу,

Не оставлю в живых тебя, отсеку да буйну голову».

250 Тут отвечал король да Митрей Митреянович:

«Уж я ой еси, ты цари́шшо Вархамеишшо,

У мня нет Настасьи-то да Митреяновны,

Наехал-то какой-то могучой-от бога́тырь-от

Со святой Руси из города из Киева,

255 Увёз у мня мою же дочь любимую,

Ише ту ли Настасью Митреяновну».

Тут скоро́ цари́шшо Вархамеишшо

Отворачивал своего добра́ коня,

Он поехал скоро да во чисто́ полё,

260 Он же тут настыгал да всё племянничка

Со Настасьёй да с Митреяновной.

Он настыг-наехал во чисто́м поли́,

Во чисто́м поли́ да во бело́м шатру́,

Тут крычал-зычал цари́шшо да Вархамеишшо:

265 «Ах ты ой еси, русьской могучой же бога́тырь же,

Ты зачем приехал, у мне увёз мою невесту-ту,

А Настасью у мне да королевисьню,

Королевисьню Настасью Митреяновну?»

И как заснул тут племянничок да сном же богатырьским же,

270 Он не слышит крыку цари́шша да Вархамеишша.

Тут забудила его Настасья королевисьня,

А как сбудила она племянничка:

«Ты ставай-ко, ставай, единородной доброй мо́лодець,

От крепка сна да забудушшого:

275 Наехал цари́шшо Вархамеишшо,

Он же просит с тобой да бой великой-от,

И бой великой-от да кроволитной-от».

Тут ставал-то же скоро всё племянничок,

И на резвы́ ноги же скоро ста́вал мо́лодец,

280 Ишше садилсе скоро́ на своёго добра́ коня,

А и брал с собой же саблю вострую,

Ишше брал с собой же ко́пьё востроё.

Они поехали да тут боротисе,

Боротисе да всё воеватисе,

285 Боротисе, воеватисе.

Они держали-то скоро́й же бой,

И они съезжали двума́ ко́нями,

А и востры сабельки у их да потупилисе,

А востры копьица у их да всё же смялисе,

290 А они друг друга́ не ранили.

А и они за́чали рукопашной бой,

А и они за́чали боротисе,

И друг друга́ они не можут сбороть,

А и как по колен в землю втопталисе;

295 А и как укользнула у племянничка ножка правая,

А и тут цари́шшо Вархамеишшо его скина́л скоро́,

А и он садилсе на сыру́ землю

И садилсе к нему скоро да на белы́ груди́,

И он хотел пороть у его да гру́ди белые.

300 При ём-то не случилось да ножа вострого,

А и тогда-то говорил цари́шшо Вархамеишшо:

«А и ты подай, подай, Настасья Митреяновна,

Мне подай, подай же мне вострой нож».

А и тут сидит-то Настасья Митреяновна,

305 А она с места да не шевелитсе же.

И говорил цари́шшо Вархамеишшо на второй же раз,

И как тут-то говорил ей же да на трете́й же раз, —

И не подала ему Настасья Митреяновна

Ишше вострого ножичку цари́шшу Вархамеишшу.

310 Говорил-то цари́шшо Вархамеишшо:

«Уж ты ой еси, Настасья ты да Митреяновна,

А ты же да везёт тебя-то да могучой русьской бога́тырь-от,

Он везёт тебя да на святую Русь,

На святую Русь да в славной Киев-град,

315 Ишше к князю-ту везет тебя да ко Владимеру,

А и вон везёт-то тебя да во кухарочки,

Будёшь на князя со княгинею стирать бельё.

А у их-то на святой Руси да вера всё тяжолая,

Всё тяжолая вера, богомольняя,

320 Ишше надо ходить тебе бу́дёт да во божьи́ церквы́,

Всё ко ранным ходить да ко заутренням,

Ко поздым ходить надо бу́дёт да ко обедням-то,

А и слушать петья-читья да всё черковного,

Всё постом-то надо будет же тебе поститисе,

325 Э и не едят-то они по средам, по пятьницам,

Не едят-то они да всё скоромного,

У мене-то же да бу́дёшь-то жить да всё царицой,

А и всё царица будёшь жить да всё ты с нянюшками, с мамушками,

Всё со сенныма да ты с красныма девушками.

330 У мня вера-то ведь лёккая,

Вера лёккая да всё не надо бу́дёт

У меня ходить тебе да во божьи́ церквы».

И не подала Настасья Митреяновна,

Не подала цари́шшу она Вархамеишшу

335 Она же вострого ножа ему.

Она сидит-то же всё да призадумаласе,

А и призадумаласе да призаплакаласе.

И тогда говорил же племянничок

Он цари́шшу-ту да Вархамеишшу:

340 «Уж ты ой еси, цари́шшо Ворхамеишшо,

И ты послушай-ко-се, что у нас да на святой Руси,

На святой Руси да в славном городи,

В славном городи же всё во Киеви

Как звонят-то всё во все колокола,

345 И идут-то у нас-то у заутрены же всё же ранные,

А и идут-то у нас все-ти обедни-ти всё же поздыя».

И тут устал цари́шшо Вархамеишшо,

И тут же он да всё ослышилсе.

Ишше тут племянничок же скоро он

350 Под цари́шшом же он да Ворхамеишшом

И росшевелились, росходились у его да могу́чи пле́чи,

Он как взял же, росходилось-роскипелосе

У его же всё ретиво́ серцо́,

И он как взял омахнул своей да рукой правою,

355 Рукой правой взял, во левою,

Он скинул со себя цари́шша Вархамеишша;

Ишше тут скакал скоро́ же тут племянничок,

Он скакал скоро́ на резвы́ ноги,

И ён кинал цари́шша Вархамеишша,

360 Он кинал скоро́ его на матушку же да сырую землю,

И садилсе скоро́ ему да на чёрны́ груди,

Он хотел пороть-то у его да груди чёрныя

Вынимать хотел у его да ретиво́ серцо́, —

У его ножа при себе да не случилосе,

365 Не случилосе да не пригодилосе.

И говорил-то племянничок Настасьи Митреяновны:

«Уж ты ой еси, Настасья Митреяновна,

Ты подай, подай же мне же всё же вострой нож

Мне спороть цари́шша Вархамеишша да у его черны́ груди».

370 Тут и говорил племянницок да на второй раз,

Говорил же племянничок да на трете́й же раз,

Говорил же цари́шшо Ворхамеишшо:

«Не подавай, Настасья ты да Митреяновна,

Не подавай-ко-се ты да ножа вострого,

375 Он везет тебя, Настасья, на святую Русь,

На святую Русь да в славной Киев-град,

А ты ишше к князю-ту везет тебя да ко Владимеру,

Он везет тебя да во кухарочки

А ко княгины же всё Апраксеньи-королевисьни,

380 И как стирать на князя, на княгину же их да всё белье будёшь!

У меня-то бу́дёшь жить да всё царицою,

А и царицою он да жить же всё распоряжатисе,

Ише все тебе буду́т же поклонятисе!»

А и сидит-то Настасья Митреяновна,

385 Она сидит-то с места не шевелитце-то,

А горючима-ти слезами обливаитце,

Не подала-то ему же вострого ножа,

И подошла подала ему да вострый нож,

И тогда племянничок порол да груди черные,

390 Вынимал у его да ретиво́ серьцо́,

Ишше тут же он взял Настасью Митреяновну,

Привязал-то ей за ногу ко сыру́ дубу́,

И он постелил ей же всё же обрез большой:

«И на етот обрез и слез налей».

395 И тут Настасья же Митреяновна

Она осталасе да во чисто́м поли́,

И тогда племянничок поехал скоро домой он,

И он скоро домой поехал в город Киев,

И приезжал-то он во славной Киев он.

400 И стречал-то его да ро́дной дядюшка,

И он стречал-то его да с радости, с весельица,

И говорил же дядюшка племянничку:

«Уж ты ой еси, мой дорогой же племянничок,

Ишше где твоя да всё невеста же,

405 Ишше та ли Настасья Митреяновна?»

— «Уж ты ой еси, мой дядюшка родимой же,

А моя невеста Настасья Митреяновна

А она оставлёна у мня да во чисто́м поли́

У того ли у кустышка да у рокитова,

410 У того ли дубу у стоячего,

И [о]на повешена, привязана у мне да русо́й косой

И за свои-ти подви́ги за невеликия».

И как тут же дядюшка же скоро сам пошел,

Он пошел скоро да на широкой двор,

415 Он же брал скоро́ узду серебренну,

И он седлал-то же скоро́ всё добра́ коня,

Он садилсе скоро́ сам же на добра́ коня,

Он поехал далече во чисто́ полё,

Во чисто́ полё поехал, в широкоё роздольицо,

420 И где привязана была Настасья Митреяновна,

Он привязал к тому ко кустышку да ко рокитовому,

Ко тому-то столбу да ко дубовому.

Он отвязывал же ей да всё русу́ косу,

Он садил же ей скоро́ на добра́ коня,

425 Он повез же ей да в славной Киев-град.

И тут привез же он ей во свой ко дворцу княженеському,

А и там и привез же, скоро вел да во полаты княженеськие,

А и он садил-то ей да на диваны-то на теплыя,

И тогда стали ей снаряжать-то,

430 Снаряжать-то, одевать да во божью́ церко́вь,

И как тут-то же ей венчать же всё

А со тем любимым всё да со племянничком.

А всё Владимер-князь да был же всё же тысяцьким,

А княгина Апраксенья-королевисня

435 А была-то она да всё же сватьёю.

И повели же ей скоро во божью́ церко́вь,

Во божью́ церквы́ да присвяшшенные

Содержать-то же ей они да золоты венци,

Золоты венци содержали всё.

Подошла Корела-та река под Индею богатою,

Под богатую Индию да именитую.

Ише жил-то был боярин Дюк да сын Степанович,

А и жила-была да [его] ро́дна матушка,

5 Как боярина Елена Костентиновна.

А и как у Дюковой было ро́дной матушки

Ише подворотице было на семи вёрста́х,

А на семи вёерстах да семидесяти семи столбах,

Ише кажной-от столбичок-от был да всё точёной-от,

10 Што точёны столбички были́ да позоло́чены.

А и у Дюка у Стёпановича да ро́дной матушки,

Как Елены-то было да Костентиновны,

На домах-то крыши́ были да золочёные.

Как у Дюковой было родной матушки,

15 Как у Елены же было Костентиновны,

А и как именьице-богасьвице было́ да очунь много же.

Ишше сорок-то было у ей прислужниць-то,

Как ужжа сорок-то было́ у ей да рукомойницей

А и как у Дюковой родной матушки,

20 И стирали на ей да всё рубашочки,

А на Дюка́-то сына́ боярина.

А и сорок-то было́ у их да всё колачницей,

А и пекли-то всё колачики белы́-круписьцеты,

А круписьцеты колачики да перьвосортные.

25 А и как у Дюка-то было у Стёпановиця

У его-то всё ро́дной матушки,

А и как Елены-то всё да Костентиновны,

А ишо было лошадиной сбруды много-то.

А и было у Дюка сына да всё Степановича

30 Ишше было́ у его на дворе текла да быстра реченька,

Быстра реченька текла, берега были́ да всё золоченые,

Золочены бережка, на другой стороне были́ серебряныя.

Ишше у Дюка-то было у Стёпановича

У его-то же все да ро́дной матушки,

35 Как у Елены-то было Костентиновны,

Ишше хлебом-ти анбары были всё наполнёны.

Как не беленька березка к земли клонитце,

А не мурава трава да поклоняитце,

А ише боярин-от Дюк да сын Степанович

40 Пред родимой своей ро́дной матушкой да низко кланяетце:

«Благослови-ко меня, ро́дна матушка,

Ты чесна вдова Елена Костентиновна,

Мне-ка съездить-то боярину Дюку сыну́ Степановичу

Как во славной-от во город ко Киеву,

45 А ко ласкову князю́ к Владимеру,

И ко Владимеру-князю́ да Святослаевичу,

Посмотрять же мне-ка хотце города же Киева,

А не сравнять ли можно с Индиёй богатою,

Со богатой Индиёй да именитою».

50 Говорила же Дюку ро́дна матушка,

Ише та ли всё Елена Костентиновна:

«Уж ты ой еси, моё ты чадо милоё,

Чадо милоё же ты, любимоё,

Ты младенькой боярин Дюк да сын Степанович,

55 Ише ты же у меня да ише да очунь мла́дой-от,

Очунь мла́дой-от да очунь глупой-от,

Ише ума-разума да ты не полного.

Ты уедёшь да во славной город-от во Киев-от

Ты ко ласковому князю ко Владимеру,

60 Ко Владимеру да Святослаевичу,

И наговоришь ты всё таких речей, каких не надобно.

И ты мла́денькой у мня ише всё да у́ мня глупенькой,

Ты же будёшь хвастать князю ты Владимеру,

Моим именьицом, богасьвицом сиротским-то!

65 А и ты не хвастай-ко, да млад боярин Дюк Степанович!

И наедут ко мне да во Индею богатую,

Во богатую во Индею да именитую,

И пошлет-то князь Владимер мне обценщичков,

Описывать будут моё сиротско имущесьво!»

70 Тут благословляла боярина да Дюка всё Степановича

Как его же да ро́дна матушка,

А и как боярина Елена Костентиновна,

И провожала его само́го, ему наказывала:

«А и ты не хвастай-ко, моё дитетко сердесьнёё,

75 Ты премла́дой боярин Дюк да сын Степанович,

И ты своим именьицом сиротским же.

И ты послушай-ко меня, свою да ро́дну матушку,

Как боярину Елену Костентиновну».

Ише говорила Дюку да ро́дна матушка,

80 А как боярина Елена Костентиновна:

«Уж ты ой еси, моё ты чадо милоё,

Ешо есь-то до города до Киева

Есь же три-то заставушки великие:

А как перьва-та заставушка великая —

85 Есть таки леса, леса дремучие,

Они дремучие, они очунь темные,

Ише ти-то леса да всё они расходятся,

Они расходятце да всё надо их проехати.

Добру коню да всё надо их пробежать скоре́.

90 А ише есь заставушка великая —

Есь такие горы высокие,

А гора с горой да всё расходятце,

А ишо в ту пору надо в то времячко проехать их,

Надо коню твоему да пробежать скоро.

95 А третья заставушка да есь великая —

Ише очунь есь река да очунь она быстрая,

А ише бежит она да как из облака,

Нужно проехати тебе да и успеть же всё».

А и тут говорил боярин Дюк да сын Степанович

100 Он своей-то да ро́дной матушки,

Как боярины Елены Костентиновны:

«А не страшшай меня, да ро́дна матушка,

Я поеду — сам знаю да сам же ведаю».

Как приезжал же Дюк да сын Степанович

105 Он ко тем-то горам да ко высоким-то,

А гора-то с горой да разошласе тут.

Брал он в руки скоре́ да плёточку шелко́вую,

Он махал на Бурушку скорёшенько,

Приезжал-то Дюк-от сын да всё Степанович

110 Ко другой-то ко заставушки великою,

А и он ко тем-то ко лесам, лесам дремучим-то.

А и перед им-то, добрым молодцом Дюком сыном Степановичем,

А и во ту же пору, в то же времечка разошлись леса,

А и как леса, леса дремучие.

115 А и как стегал коня, своёго коня богатырьского,

Проезжал-то он втору заставушку великую.

Проезжал-то он к третьей заставы богатырьскою,

Как ко той ли ко реченьки ко быстрою

А и речка очунь быстрая, очунь широкая.

120 А и она свирепа очунь, она-от великая.

А и тут проезжал-от Дюк же-от сын да всё Степанович

На своём добро́м кони́ да богатырьском-то,

А и он же брал в руки́ свою плеточку шелко́вую,

А и он ударил своего добра́ коня да богатырьского.

125 А и как зача́л его доброй конь да перескакивать

А и через реченьку-ту быструю,

А и перескочил-то Дюка сына Степановича

Скоро-быстро-то его да добро́й же конь.

Приезжал-то Дюк же сын да всё Степанович

130 А ко городу ко славному ко Киеву,

А как ко ласкову ко князю ко Владимеру,

А ко его-то ко грины княженеською.

А и он скакал скоро́-то Дюк Степанович со добра́ коня,

А и со добра́ коня скакал с богатырьского

135 Ко тому ли ко столбичку к золоченому,

Ко тому ли ко колечушку золоченому.

А и он же привязывал своего да он добра́ коня

А и он ко тому ли ко колечушку золоченому,

А и насыпал коню пшеници белояровой,

140 А и он пошел скоро́ на крылечушко на княженейское.

А и как стречали тут у князя у Владимера,

А и как стречали-то его всё да караульшшички.

А и как же кланялисе Дюку сыну Степановичу:

«А ишше, ишше здрастуй, здрастуй,

145 Единородный добрый молодец!

А и мы не знам-то как тебя называть по имени,

А и как по имени называть тебя, по отечесьву?»

А и говорил тогда же им Дюк да сын Степанович,

И говорил-то им же он да всё же спрашивал:

150 «А и уж вы ой еси, караульшшички же княженейские,

А ише где у вас же князь Владимер Святослаевич?»

А и отвечали караульшшички вси княженейские:

«А и у нас нет князя Владимера Святослаевича,

А и он ушел у нас по утру-ту, утру ранному,

155 А и до восходу-ту ушел да соньця красного

Во божью́-ту церковь он молитисе,

А и он ко ранным-то ушел да ко заутренням

И ко поздым-то ушел да ко обеденкам».

А и как и тут же Дюк да сын да всё Степанович,

160 А и не заходил-то он во княженеськи во грины-то,

И поворотилсе он обратно, пошел во божью́ церковь,

А и как пошел-то он по улици же, по мостам,

А и как во Киеви во городи грязь была да всё осённая,

А и часты-ти дождички же шли да всё очу́нь же они.

165 И не поднравилосе Дюку сыну Степановичу,

И он взял свою соболиную шубочку

И заздынул-то ей, штобы не замарать-то ей,

А и берег-то он своих башмачиков сафьяных-то,

А и штобы не замарать-то их в грязи во грязною.

170 А и сам же думат собою думушку же крепкую:

«Што сказали — Киев-город-от хорошой-от!

А во Киеви во городи всё нехорошое:

А уж как мосты-ти стоят да всё простыя-ти,

А и уколачены, нече́м они не обтянуты.

175 А и как у меня-то же во Индеи богатою,

А во богатою во Индии именитою,

А и как у родимой-то у моей да ро́дной матушки,

А и как у той ли всё у Елены Костентиновны,

А уж как мосты-ти насланы всё хорошие,

180 А и как разосланы ти ковры сукна заморские, —

А не замарать бу́дёт негде башмачо́к сафьяных же».

А и приходил-то Дюк сын Степанович

А во божью-ту церковь да присвяшшенную,

Он же крест-от клал да по-писа́нному,

185 Он поклон же вел Дюк да сын Степанович да по-ученому.

И тут огляделисе во церквы всё народ же весь,

Как весь народ-от ти люди да всё же добрые,

А и вси попы-отци-ти все да всё духовные,

А и все причетнички-ти огляделисе церковные,

190 А и тут же князь же всё Владимер-от смотрял стоял.

А и подходил-то Дюк Степанович ко князю-то,

А и он ко князю ко Владимеру Святослаевичу,

А и он-ко брал же в рученьку его же правую,

А и он же кланялсе да челобитьицом.

195 А и тут же спрашивал его князь да всё Владимер-от:

«А и ты скажи-ко-се м(ы)не, да доброй мо́лодець,

Ишше как тебе всё по имени назвать?

А и как по имени назвать да по отечесьву?

И ты королевич ли наехал, царевич ли?

200 А и ты из каких землей наехал да из каких же стран?»

И говорил-то князю Владимеру Дюк Степанович:

«Я не королевич, князь, да не царевич же,

А и не из дальних стран и всё да не приезжих же,

А из той ли той из Индии богатою,

205 Как богатою же Индии, именитою,

Как боярины же я да Елены Костентиновны

А и уж я Дюк же сын Стёпанович!»

А и отходили тогда службы же церковные,

А и вси расходилисе народ да люди добрыя.

210 Ише тот-от князь Владимер Святослаевич

Ише стал звал Дюка сына Стёпановича

И как во свой-от-то во терем княженеськой-от

И как попить-то всё, покушати.

И тогда пошел-то к им же Дюк да сын Степанович,

215 Он пошел скоро́ по улицам славна города,

Он пошел с князём же всё со Владимером.

Заходили-то скоро́ во грины княженеськие,

И он садил-то Дюка сына всё Степановича

Он за те все столы да за окольния,

220 Он за те ли всё за скатерти за браныя,

И за те ли-то садил за ествы саха́рные,

Как за те ли всё за питья за дороги заморские,

И он усадил его во большо́ место́ во почесьноё.

А они сидели пили всё да и кушали,

225 А и только Дюк-от сын Степанович сидел не ел, не пил,

А и вон не ел, не пил сидел да всё не кушал-то,

А он колачик-от мякиш ел да корку под стол бросал.

А и тут Владимёр-князь Святослаёвич,

А и он увидал-то, заметил Дюка Степановича:

230 «Што же, Дюк сын да всё Степанович,

А и ты у мня ешь-то хлеб, мякиш-то под стол бросашь?»

И говорил-то тут боярин-от Дюк сын Степанович:

«А и уж ты ой еси же, князь Владимер Святослаевич,

И што у вас-то колачики ем я всё, кушаю,

235 А у вас пахнут-то колачики на серу́ еловую.

А как у нас-то во Индии во богатою,

А как у моей-то у ро́дной матушки у Елены Костентиновны,

А у ей-то колачик-от съешь, другого хочитце,

А другой-от же съешь да третий с ума нейдет!

240 А как у моей-то у ро́дной матушки Елены Костентиновны

А как же печки-ти у ей да всё муравлены,

А и как помёлышки да у ей у ро́дной матушки,

А как помёлышка у ей да всё шелко́выя.

А о́на мочит мо́я родна матушка Елена Костентиновна,

245 А о́на мочит-то медовою водой же на́ под-то!

А и как уж ты ой еси же, князь Владимер Святослаевич,

А у вас опечки-ти все в комнатах да всё кирпичные,

А и как кирпичныя же печки же ти, помёлышка сосновыя!

А уж вы мочите помёлышка водой святой

250 Со Дунаю-то речки быстрою.

А и как у моей-то ро́дной матушки

У нас во Индеи богатою,

А во богатою во Индеи, именитою,

А у моей-то у ро́дной матушки у Елены Костентиновны,

255 Как у моей-то ро́дной у матушки сорок калацьницей,

Ай они пекут-то у ей колацики круписьцетые,

А и пекут-то также всё да как ись хочетсе.

А и как у вас-то, князь Владимер, во городи во Киеви

Ай ише улици у вас да всё же грязныя,

260 Как уж как грязныя же всё грязью осённою,

А и у вас мосты-ти всё во Киеви нехорошие,

А и замарал свою дорогую шубочку соболиную,

Замарал я свои башмачки-ти всё сафьяные.

А и как у моей-то у родимою у матушки,

265 Как у Елены у Костентиновны, улици всё хорошие,

А и как у вас-то всё во городи во Киеви

Ишо дома-ти все настроили всё нехорошие.

А и как у той ли у нас во Индеи богатою,

Как богатою во Индеи, именитою,

270 А и как у моей-то у ро́дной у матушки, у Елены Костентиновны,

А и как именьица-богасьвица не сосцитать бу́дет,

А и так же, князь же всё Владимиру, не подумати, —

А и как у моей-то ро́дной у матушки Елены Костентиновны

А и одной сбруды счету не дать будёт,

275 А и как моих-то подвиг да всё же рыцарьских,

А ище рыцарьских-то моих да богатырьских всё».

А уж как тут говорили князю́ Владимеру,

А и говорили тут его бояра любимые:

«Уж ты ой еси же, наш князь Владимер же,

280 Ты Владимер-князь же всё да Святослаевич,

А ето наехала скоморошина из чиста́ поля,

А он убил, я думай, короля-царя,

А он снял с них дорого́ пла́тьё же цве́тноё.

А он веко́м же етого платья не видывал,

285 А потому, шшо он смотри́т на себя, усматриват,

А он веко́м его да всё не нашивал!»

И князю-ту Владимеру за беду пало́,

За беду пало́ да за обидушку показалосе, —

А што пустым-то нетом наехал скоморошина

290 Из чиста́ поля́, расхвастал, расхвастался.

И говорил-то князь Владимер таковы слова:

«А уж вы ой еси, кого послать мне во Индею богатою?

А во богатою во Индею именитую?

Послать-то всё обценшичков обценить же всё,

295 И пусь обценят-то всё его именьицо-богасьвицо!»

А говорил тогда боярин-от Дюк сын Степанович,

И говорил же он же князю всё Владимеру:

Уж ты ой еси, к(ы)нязь Владимер Святослаевич,

И не посылай-ко-се обценщичков во Индею,

300 Как во Индею ешшо да во богатою,

А во богатою во Индею именитую,

А не посылай-ко-се Алешеньку Поповиця,

Как Алеши-то Поповицю не выехать будёт,

А он же роду-ту же всё да он попоського,

305 А и попоського роду-ту всё завидного.

А посылай-ко-се же ты Илью, Илью Муромца,

А Илью Муромца же сына всё Ивановича,

А во-вторых-то посылай Добрынюшку Никитича,

А они оценят-то, опишут ихнее именьицо-богасьвицо!

310 А уж ты ой еси же, князь да всё Владимер же,

А на чернила ты продай город Чернигов-от,

А на бумагу-ту продай да славной Киёв-град.

А ты тогда-то посылай обценшичков описывать,

А ты описывать же Индею богатую,

315 А как богатую же Индею, именитую!»

И тут же скоро князь Владимер посылал же он,

А он обценшичков же Илью да Илью Муромца,

Добрынюшку-ту всё же он Никитича,

А во-третьих-то посылал Олешеньку Поповиця.

320 А и тут садилсе Дюк-от сын да всё Степанович,

Он садилсе скоро он да на ремча́той стул,

И брал в руки́ скоро́ он перышко лебединоё,

А и он писал-то скору грамотку скорописцету

Он на той ли-то на беленькой бумажечки

325 А он писал скоро́ своей матушки родимою

Как Елены-то писал да Костентиновны,

Скорописцету писал он ей же грамотку,

Описал што видел всё во городи во Киеви.

Он привязал свою-ту грамотку ко добру́ коню,

330 Ко добру́ коню своёму богатырьскому,

И он ко тем-то к стременам да ко золоченым-то.

А и он спускал своего добра́ коня да богатырьского,

А и он спускал его домой во Индею богатою,

А и как богатою во Индею, именитою,

335 А и ко родимой ко своей да родной матушки,

Как ко той ли ко Елены Костентиновны.

Побежал его да доброй конь далече же,

И далече побежал да во чисто́ по́лё,

А и зар(ы)жал-то он же голосом кониным-то,

340 А и расставалсе со своим любимым хозяином,

А и как со Дюком он же со Степановичем.

И засадил тогда же князь Владимер Дюка Степановича

А он во те́мную садил его во те́мницу,

А и заключил его в злодеюшку заключебную.

345 И прибегал-то е́го доброй конь во Индею,

Во богатою во Индею, именитою,

Ко его-то ро́дной матушки к Елены Костентиновны.

А и как заржал-то он же голосом лошадиным-то,

Услыхали тут же Дюковы караульшшички,

350 Выбегали скоро они да всё на улицю,

Увидали-то добра́ коня богатырьского

Как же Дюкова сына да всё Степановича.

Как у коня-то увидали суночку-котомочку,

Ише суночка-котомочка была рыта бархата,

355 А и дорогим-то росшита была красным золотом,

А и россажена была ета суночка дорогим да скатным жемчугом.

А и как тут отвязывали суночку-котомочку,

А из суночки-то розвязывали, вынимали они,

Вынимали скору грамотку скорописцету,

360 И они прочитывали грамотку скорописцету.

А й они пошли скоро́ долаживаться

А ко Дюковой-то ро́дной матушки,

А и как до Елены-то Костентиновны:

«Уж ты ой еси, наша любима боярина,

365 Ты Елена всё у нас да Костентиновна!

Как прибежал-то из города из Киева

А ише конь-от, лошадь у нас да богатырьская.

А и как же Дюка нет у нас Степановича,

А и как у нас он посажон во тёмны те́мници.

370 А и как у князя-то же всё да у Владимера

Заключили его в злодеюшку заключебную,

А и он же хвастал-то своим именьицом-богасьвицом.

А и как же едут-то из города из Киева,

Как от князя-то да едут от Владимера,

375 Как обценивать твое всё именьицо-богасьвицо!»

А и тут Елена-то Костентиновна скоро вставала она

А со той ли со кроваточки кисовою,

Она со той ли со периночки пуховою.

А и одевали ей нянюшки всё же, мамушки,

380 Ишше сенны ей да красны девушки.

А ишше тут же говорили ей, россказывали,

А она тяжелёшенько воздохнула, сама проплакала:

«И говорила я своёму да чаду милому,

Уж я милому своему, родимому,

385 А и я премладому же Дюку сыну Степановичу:

„Ты поедешь во славной город Киев-от,

Ты не хвастай своим именьицом сиротским-то,

А то пошлет-то князь Владимир нам обценшичков,

И всё опишут нашо именьицо-богасьвицо!“».

390 И в ту же пору, в то время едут обценшички,

И они не можут найти Индеи богатою,

А што богатою же Индеи, именитою.

Ездят, ездят по темну лесу дремучему,

А как остановили-то своих добрых коней богатырьских-то,

395 А они привязали-то их ко лесиночкам-то дремучим-то,

А и вылезли-то на лесину они высо́ко-то,

И смотрели во трубочки подзорныя,

Увидали-то же они Индею богатою,

И а што богатою же Индею, именитою, —

400 А как будто на домах пекёт да красно солнышко.

А как видно Дюк-от да сын Степанович

По́слал ско́ру-ту же он да всё да ско́ру грамотку

Ко своей-то он да же и ро́дной матушки,

А ко Елены-то же он да Костентиновны.

405 А и как завидели они Индею богатою,

А и тут приехали скоро́ они во Индею богатою,

Как ко Дюку-ту ко Степановичу,

И ко его-то они наехали к ро́дной матушки,

И ко Елены-то вони да Костентиновны,

410 И ко его-то они наехали подворьицю,

И где-ка жил-то же Дюк да сын Степанович.

Ишо што у Дюка-та подворьицо на семи верстах,

И на семи верстах, на семидесяти семи столбах,

А ише кажной же столбичок был же точёной,

415 А ише точёны были же да золочёные.

А на дому-ту у его крыши всё золоты́ блестят,

А и застречали тут же Дюковы караульшшички,

А и как стречало их тут да счету не дать будёт.

А и стречали-то Дюковы всё придворнички,

420 И они шли-то заходили по тёплым каледорам-то,

А и постречали-то Дюковы всё привратницы,

Ай они все-то принаряжены в рытом бархати.

Уж тут кланялись обценшички Дюковой ро́дной матушки:

«Уж ты здрастуй-ко, здрастуй, Дюкова ро́дна матушка!

425 Ты Елена-то всё да Костентиновна!»

А ответили же тут Дюковы прислужницы:

«А мы не Дюковы же всё да ро́дны матушки, —

Уж мы Дюковы же всё да мы прислужницы!»

И-й оны идут опять по тёплым каледорам же.

430 И как постречалисе же Дюковы рукомойницы, —

Много-много их же тут, да счет не дать буде́т.

И они в шелку идут, всё убраны все в се́ребри.

И тут же кланялись обценшички Дюковой ро́дной матушки:

«Уж ты здрастуй, здрастуй, Дюкова ро́дна матушка,

435 И ты Елена же всё здрастуй Костентиновна!»

Отвечали же тут всё да рукомойницы:

«А и мы не Дюковы же всё да ро́дны матушки!

А уж мы Дюковы же всё да рукомойницы,

А мы стирам бельё да на Дюка сына Степановича,

440 На его стирам же мы да ро́дну матушку,

А на Елену ту же мы да Костентиновну!»

Тут идут опять обценшички по каледорам всё, —

И постречалисе тут Дюковы колачницы,

А идут они вси в серебру, в жемчугу,

445 А они кланялись же низёхонько:

«Уж ты здрастуй-ко, здрастуй, Дюкова ро́дна матушка,

А ты Елена же всё да Костентиновна!»

Отвечали тут же Дюковы колачницы:

«А и мы не Дюковы же всё да ро́дны матушки,

450 Уж мы Дюковы же всё да мы колачницы,

А мы пекём-то про Дюка сына Степановича,

А про его-то мы пекём да ро́дну матушку,

Мы Елену-ту пекём да Костентиновну.

Уж мы беленьки им пекём да всё колачики».

455 А и как пошли опять как вперед да всё обценшички, —

А и постречалась Дюкова ро́дна матушка,

А и как ей двое-трое ведут под руку праву́,

А под леву́-ту ведут да всё же мамушки.

И вся во золоти идёт Дюкова ро́дна матушка,

460 Как блестит на ей всё как да платьё цве́тноё,

И тут подходили-то обценшички ко Дюковой ро́дной матушки,

Как ко Елены-то они да Костентиновны,

А и кланялись они ей да всё низёхонько:

«А уж ты здрастуй-ко-се, Дюкова ро́дна матушка,

465 Ты Елена всё здрастуй Костентиновна!»

А и говорила тогда Дюкова ро́дна матушка:

«Уж вы здрастуйте, мужики обценшички,

А вы приехали ко мне во Индею богатую,

А во богатую во Индею, именитую,

470 А вы описывать моё именьицо сиротскоё.

А пусть князь Владимер продаст да всё Чернигов-град,

А на бумаги-ти пусь продаст да славной Киёв-град»,

И тогда-то приезжайте всё описывайте

И моё именьицо тогда, моё богасьвицо.

475 И вы пойдемте, мужики вы всё обценшички,

А засадили вы моего да чада милого,

Засадили во темницы во тёмные

Вы премла́дого у мня Дюка Степановича.

А за чего его засадили? Всё за правду-ту.

480 А он же хвастал всё именьицом своим богасьвицом,

Он князю Владимеру же сказывал же правду сушшую,

А не поверили вы его словам же верным же.

И вы подемте-ко я покажу своё именьицо!

И вам писать будёт три годика, не описать будёт

485 А моего именьица же моего богасьвица!»

А и повела она обценшичков-мужиков же всё,

А повела она к своей да золотой казны.

А как на том бело́м на двори

Висят бочки-сороковки всё с красным золотом,

490 На цепочках-то веся́т на серебрянных,

А на другой стороны веся́т бочки с цистым се́ребром.

А как повела она по белу двору открытому,

А и как бежала реченька не очунь глубокая,

А как на реченьки выливалось у их чисто се́ребро.

495 А и повела тогда же Дюкова ро́дна матушка

Их где в избу, где-то ве́сла сбруда лошадиная

И от тех-то от коней богатырьских же,

И ве́сло, ве́сло-то премножестьво — счет не дать бу́дёт,

И как не дать счету, не описать будёт.

500 И она блестела ишшо сбруда вся на золоти,

И она блестела вся на се́ребри.

А и тут же повела она тут где было́ Дюково цве́тно платьице,

А и отпирала она же комнаты же высокие,

Где как было́ его пла́тьё было цве́тноё,

505 И как завешено же все спички, наполнено.

И тут говорила-то обценщичкам ро́дна матушка,

Как Елена говорила им Костентиновна:

«А уж вы ой еси, мужики же вы обценщички,

И поезжайте вы во славной город Киев вы,

510 И вы скажите-ко вы же князю всё Владимеру,

А как Владимеру же князю Святослаевичу,

И нехорошо ему же так да всё же делать-то —

А позасадить-то моего да чада милого,

Чада милого моего любимого,

515 Да рыцаря-то у мня его прехитрого,

А у мня прехитрого́ у мня Дюка, премудрого,

А и как могучего же его да всё бога́тыря!»

Как было во славном городи,

Как во славном во Киеви,

И как у князя-то у Владимера,

И как у Владимера Святослаёвича,

5 Заводилсе у князя почесён пир.

Говорил-то князь Владимер своим-то он да кне́жеським слуга́м:

«Вы поди-ко, зовите ко мне, князю, да на почесен пир,

Во-перьвы́х, зовите мне на пир да Часову́ жену,

Во-вторых, зовите вы да Блудову́ жену».

10 Часова́ жона была князя Владимера родна сёстра,

А Блудова́ жона была да королю сёстра.

Тут прислуги скоро они сбиралисе,

Они скоро-то да одевалисе,

Пошли-то звать да Часову́ жону,

15 А приходили к ней в высокие да в новы горницы:

«Уж ты ой еси же, Часова́ жена,

Вас же звал-то нашо красно солнышко,

Как Владимер-от же князь да Святослаёвич,

На почесен пир попить, покушати».

20 А и пошли послы скоро́ да княженеськия,

[О]ни пошли скоро́ да к Блудово́й жоны,

[О]ни ишше звали ей да Блудову́ жону

На почесен пир ко князю ко Владимеру:

«Уж ты, Блудова́ жона, же звал вас нашо же красно солнышко,

25 И Владимер-князь да Святослаёвич,

На почесён пир да посидеть к ему».

Ишше скоро они да собиралисе,

Собиралисе да одевалисе

В дорогоё-то пла́тьё в цве́тноё,

30 Й одевали на себя шубочки да соболиные,

И пошли ко князю ко Владимеру да Святослаёвичу,

На почесен пир скоро́ подходили ко грины княженеською,

Ко тому ли ко крылечушку да ко паратному,

Ко тому ли ко колечушку да золочёному;

35 От встречали-то же их да кне́зя Владимера да вси придворнички,

Вси придворнички стречали, караульшички,

Проводили их во грины княженеськие.

И сам стречал-то их нашо красно солнышко,

Как Владимер-от да князь да Святослаевич,

40 Он садил-то их за дубовы́ столы,

Он за те ли всё за скатерти за браные,

И за те ли за е́ствы саха́рные,

За дороги-ти за водочки заморския.

И садил-то князь Владимер Часову́ жону

45 Возле себя же он да по праву́ руку́,

А Блудову́ жону садил да под леву́ руку́,

Они пили, ели да на почесно́м пиру,

Ёни забавныма речами всё да розговаривали.

Со улыбочкой со весёлою говорил-то князь Владимер Святослаёвич

50 Он своим-то же слуга́м да слу́гам верным же:

«Уж вы ой еси, мои послы да княженеськие,

Вы налейте-ко по чарочки да дорогих напиточок заморских же,

Вы кладите-ко берите поднос да золочёной же,

Вы по чарочки да Часово́й жоны,

55 Часово́й жоны да Блудово́й жоны,

Поднесите-ко же им по чарочки да всё заморских пив».

Тут послы же княженеськия наливали же чарочки да золочёныя

И подносили они да Часово́й жоны,

И подносили же чарочку да Блудово́й жоны,

60 И низко же им да «пейте, кушайте,

Часова́ жона да Блудова́ жона,

А и как от князя же вы да от Владимера».

Тут брала же чарочку да Часова́ жона,

И брала же чарочку да Блудова́ жона.

65 Говорила же Блудова́ жена.

Говорила же да таковы слова:

«Уж ты ой еси, да Часова́ жона,

Уж мы выпьём с тобой да полчарочки да мы да мёду сладкого.

Мёду сладкого же всё заморьского.

70 И я скажу тебе, да Часова́ жона,

Уж мы выпьём с тобой да всё по рюмочки,

Я посватаюсь у тя да на твоей ли всё любимой дочери,

Как на той ли я на Лебедь Белою,

Как на Чаясни, отдай ты ей, Часовисню,

75 Отдай взаму́ж за моёго сына любимого,

За того ли ты отдай да за Хотеюшка за Блу́довича».

И тут же Часовой жоны да за беду пало,

Она взяла чарочки да золочёною,

Дороги напиточки из ей на ей всё вылила

80 Как облила у ей всю шубочку да соболиную,

А и на шубочки у ей было же три же пуговки.

Перьва пуговка была да во пятсот рублей,

А втора пуговка была у ей во тысяцю,

А третьёй пуговки у ей да цены не было.

85 А и говорила тогда да Часова́ жона:

«Я не отдам-то своей же дочери любимою,

У мня дочь-то Чаясня Часовисня да девяти брате́й,

И девяти брате́й, могучих руських бога́тырей,

А у тя же отець всё был Блу́дишшо-то,

90 А у тя сын-от Хотеишшо,

Ишше ездит у тя вон по городу по Киеву,

Он же ездит да всё да уродливат,

Ишше кто бы Хотеюшку рубашку сошил,

Ишше кто бы Хотеюшку порточки дал!»

95 Ише тут-то Блудово́й жоны да за беду стало́,

Что обнесла ее да чада милого,

Чада милого и ее любимого,

Как того ли Хотея сына Блу́довича.

А Хотей-от был же сын же Блу́дович,

100 Он бога́тырь же-от же был очунь преси́льнёй-от,

От преси́льнёй-си́льнёй, очунь был премудрой всё,

И то не посидела тогда да Блудова́ жона,

И она пошла с пиру от князя от Владимера,

И благодарила князя Владимера.

105 И как провожал-то он Владимер Блудову жену,

Провожал-то он с калидора с княженеського,

Со крылечушка провожал ей со паратного,

Низко кланялсе князь же всё Владимер ей,

Спроводил же тогда князь да Блудову́ жону.

110 Приходила Блудова́ жена ко своёму терему,

И заходила она на крылечушко паратноё,

И она за то ли запирала колечушко золочёноё;

И стречал-то ей чадо всё же милоё,

Ишше тот ли всё Хотей да сын же Блудович,

115 Брал он свою матушку родимую,

Брал он ей за бе́лы рученьки, вёл же ей,

И всё во комнату-ту ей да во высокия,

Как во горници-ти вёл да всё во новыя,

И он садил-то свою матушку родимую

120 Он на ту ли на кроваточку кисо́вую,

На перинучку садил ей на пухо́вую,

Скинывал он со своей да с ро́дной матушки,

Скинывал он с ней шубочку да соболиную,

Он же вешал матушкину шубочку всё на спичечку.

125 Говорил-то тогда да он же ро́дной матушки,

Говорил Хотей же всё же Блудович:

«Уж ты ой еси, ты моя матушка родимая,

И ты ишо пришла от князя с пиру всё не ве́сёла?

И не ве́сёла пришла же всё, не радосьня?

130 У те бежат-то по лицю да слёзы капали,

А и разве тебя-то князь Владимер на пиру да худо угостил?

Разве место тебе да было да посажо́на ниже всех?

Разве, матушка родима, какой над тобой невежа насмеялсе он?

Ты скажи-ко мне да всю сушшую правду же,

135 Отмешшу я ту насмешечку великую».

Тут заплакала его да ро́дна матушка,

А и говорила Хотею сыну Блу́довичу:

«Уж ты ой еси, моё ты чадо милоё,

Уж ты мило чадышко всё любимоё,

140 А Хотей же ты у мня же сын же Блу́дович,

Мне-ка место у князя было всё почёсноё,

И угошшал меня да сколько мне-ка надобно,

И некакой невежа надо мной да не насмеялсе же.

Насмеялась надо мной да Часова́ жона,

145 Пристыдила меня при князи всё Владимери.

И как послы же всё княженеськие

Поднесли же нам по чарочки да мёду сладкого,

И с Часово́й же нам да нам же вместе с ней,

И говорила тогда же Часово́й жене:

150 „Уж ты ой еси, да Часова́ жона,

Ты отдай, отдай же Чаясню Часовисню,

Одинакую свою дочь любимую,

За моёго-то сына всё любимого,

За Хотеюшка отдай да всё за Блу́довича“.

155 А она облила у мня взяла мою-ту шубочку да соболиную,

А и облила она на шубочки у мня да три же пуговки,

А и говорила-то она мне таковы слова:

„Не отдам я своей дочери любимою,

Уж я девяти брате́й да ясных соколов,

160 За твоего сына да за Хотеюшка,

А как отець-от был Блу́дишшо всё,

А сын-от всё Хотеишшо.

Он ездит уродуёт у тя по славну городу по Киеву,

Ишше хто бы Хотеюшку рубашку сошил,

165 Ишше хто бы Хотеюшку порточки дал!“».

И говорил тогда Хотеюшко сын же Блудович,

Он валил-то свою маменьку любимою,

На кисо́вую валил ей на кроваточку,

На пухо́вую перинушку,

170 А и он на те ли валил на подушечки пухо́вые,

А и он закутывал родну матушку одеялышком соболиновым,

И говорил тогда Хотеюшко ро́дной матушки:

«Уж ты матушка моя да всё родимая,

Отмешшу я ту насмешочку я Часово́й жоны».

175 И он пошел скоро́ Хотеюшко сын же Блу́дович,

И он пошел скоро́ на широкой двор,

И брал он скоро в руки узду да всё серебренную,

И одевал он на своёго коня на богатырьского,

И одевал он скоро́ на себя латы богатырьския,

180 И одевал он на себя да платьё богатырьскоё,

И ишше брал скоро́ сабельку же булатную,

Ишше брал Хотеюшка с собой да ко́пьё востроё,

Он садилсе-то Хотей же сын же Блу́дович

Он на своёго-то коня да богатырьского,

185 Он поехал-то далече да во чисто́ полё,

Он взял убил в чисто́м поли девять быков всех же их,

И он снял взял с их кожу да на ремни же всё,

И тогда он ети ведь ремни же выкроил,

А и как взял он тогда поехал далече во чисто́ поле;

190 А там ее-то девять сынов Часово́й жоны,

Они ездили по чисту́ полю́ поляковали,

И приезжал скоро́ Хотей же сын же Блу́дович,

Он же взял девять братьицей родимых всё,

Он связал их взял за ремни-ти за бычие,

195 Приковал он взял к седёлышку к черкальскому,

Ко своёму он до́бру коню к богатырьскому

И он повез тогда он в Киев-от ко городу

Мимо Часову́ жену да мимо терем ее.

Увидала тогда да Часова́ жона,

200 Што едёт Хотеюшко да сын же Блу́дович,

Он везёт-то ее девять сынов да ясных соколов,

Они привязаны у его к своёму ко добру́ коню.

И тут увидела же Чаясня Часовисня

Она своих же всё родимых девять братьицей,

205 Отпирала окошечко косисцето,

[О]на крычала-зычала зычным голосом:

«Уж отець же был же Блу́дищо,

Ище сын-от еще Хотеищо,

Ище ездишь по городу по Киеву,

210 Ище ездишь да всё уродуешь,

Ище хто тебе, Хотею, рубашку сошьёт,

Ище кто бы Хотеюшку порточки дал!»

Ище ехал Хотеюшко да сын да же Блу́дович,

Не глядел-то на ихной терем всё высокой-от,

215 Тогда побежала скоро Часова́ жона,

[О]на ко князю побежала ко Владимеру,

И она заходила во грины княженеськия,

Она падала [В]ладимеру да во резвы́ ноги,

Она падала, слезами горючима обливаласе:

220 «Уж ты князь ты наш, да красно солнышко,

Ты Владимер же всё да Святослаевич,

В чем я тебя да попрошу тебя,

И пожалей-ко ты меня да ро́дной се́стрици,

Уж ты дай-ко мне силы да всё достать моих да ясных соколов,

225 И премла́деньких моих девять да сыновей же всё

От Хотеюшка сына от Блу́довича:

И он взял моих-то девять сынов-то да ясных соколов,

Он убил девять быков да всё во чисто́м поли,

Он связал всих моих премла́деньких ясных соколов,

230 Приковал он ко седёлышку церкальскому,

И ко своему-ту он коню да богатырьскому.

Тогда сказал-то князь Владимер же Часово́й жоны:

«А и поди, поди к Хотеюшку сыну Блу́довичу,

А ты и поди, поди да извинись-ко-се,

235 А и ты простись, што обругала ей понапрасному,

А и отдавай-ко-се свою-ту дочь любимую

За Хотеюшка отдавай за сына за Блу́довича,

Отдавай ей и скоро ей в замужесьво;

А я не буду понапрасному народа за ей губить».

240 И тогда пошла Часова́ жона скоро́ домой,

Она пошла тогда к Хотеюшку сыну Блу́довичу,

И подходила ко Хотеюшкову высокому терему,

А и ко тому ли она ко крылечушку ко паратному,

Ко тому ли ко колечушку золочёному,

245 Отпирала она скоро́ двери косисцеты,

Заходила-то Часова́ жона во горницы высокия,

А и она кланялась Хотеюшку сыну Блу́довичу,

Она кланялась ему да во праву ножечку:

«Ты прости, прости мня ты, Хотеюшко,

250 Прости мня же, сын же всё же Блу́дович,

Што обругала тебе всё да понапрасному.

Ты бери, бери заму́ж мою дочь любимую,

Уж как любимую Лебедь Белую,

Уж как Чаясню бери у мня Часовисню».

255 Тогда сказал ей в ответ Хотеюшко сын же Блу́дович:

«Мне не надо твоя дочь да всё любимая,

Мне не надо таку — злая така, ругачлива,

Я найду, найду невест да кроме твоей дочери».

И стала говорить тогда же Хотеюшку сыну Блу́довичу

260 Как его-то ему же да ро́дна матушка:

«И ты послушай-ко, послушай, Хотей ты сын же Блу́дович,

Ты своей ты послушай ро́дной матушки,

Ты бери, бери-ко Чаясню Часовисню,

Ты бери ей за себе же в замужесьво

265 Ты прости, прости вины же всё,

Вины-то ей да виноватою.

Она умом ишше она да очунь мла́дая;

Ты отдай, отдай, отвяжи-ко-се девять братье́й,

Ты отдай, отдай же да Часово́й жоны».

А как во матушки было в каменно́й Москве

Жил-то был князь Глеб Володьевич.

И отправлял-то князь да Глеб да сын Володьевич

Он черны ка́рабли же всё да он заморские,

5 За то отправлял премла́деньких да карабельшичков,

И премла́деньких-то отправлял матросичков

И за дорогима-ти товарами заморскима.

И они походили-то его да черны ка́рабли

И за дорогима товарами заморскима.

10 И как шли-то они по морю Хвалыньскому,

Ише падала погодушка немалая,

И зачало у их да паруса же рвать белы-поло́тьнены,

Паруса же рвать да ка́рабли ломать,

Заметало их же погодушкой великою,

15 Их же в тот же город во Концырь-от,

В том же в городи во Концыри не король королил, не царь царил,

Королила же царица Маринка б.... безбожница

И б.... безбожница да дочь Кандальевка.

Закинали они скоро на воду якоря булатные,

20 Спускали шлюпочки дубовые.

Забрала у их Маринка б.... безбожница

Дороги же ихны ка́рабли заморскии,

А за карабли брала с их дани-пошлины,

За ка́рабли брала дани-пошлины да сорок тысяцей,

25 За якоря булатные брала дани-пошлины да сорок тысяцей,

За шлюпочки дубовы брала дани-пошлины,

И за премла́деньких карабельшичков да брала сорок тысяцей,

И за премла́деньких матросичков да брала сорок тысяцей,

Отобрала у их же ка́рабли заморские,

30 С дорогима-ти с товарами заморскима,

И засадила премладеньких же корабельшичков

Во тюрьмы-то засадила заключебные,

Она морила их да смертью же всё голодною.

Тут садилисе премла́дые да карабельшшички

35 На ремча́ты струночки да они скорёхонько,

И же брали в руки перышка да лебединыя,

Они писали же грамотку да скорописцету,

[О]ни во матушку во славну в каменну́ Москву,

Своему-ту князю всё любимому,

40 А любимому к(ы)нязю Глебу сыну всё Володьевичу:

«Уж ты ой еси, наш князь любимой же,

Уж ты Глеб же сын да всё Володьевич,

Мы же шли же по́ морю, морю Хвалыньскому,

Ише падала погодушка очунь великая,

45 А как зачало у нас рвать белы-ти паруса поло́тьнены,

И ломать же стало у нас да черны ка́рабли заморские,

Закинало нас же в тот город во Концырь-от,

А в том городи во Концыри не король королил,

Не король королил же всё, не царь царил,

50 И царила-королила же Маринка б.... безбожница,

А безбожница Маринка дочь Кандальевна,

Отобрала же у нас да вси же ка́рабли заморьские,

С дорогима же товарами заморьскима,

Как везены те ко князю Глебу сыну всё Володьевичу,

55 В подареньице тебе же всё трои перчаточки,

Эти перчаточки же были у нас же очунь до́роги,

Из семи шолков же были разных же,

Они расшиты же были красным золотом,

Россажоны дорогим были да скатным жемчугом,

60 Во серёдочке было по дорогому камешку да драгоценному,

Этим камешком да цены не было,

Цены не было, было да не обло́жоно.

Отобрала у нас же Маринка б.... безбожница,

Как безбожница дочь Кандальевна,

65 Она за черны ка́рабли же всё заморьские,

С нас брала она да дани-пошлины,

По сороку же брала да она тысяцей,

И же с нас, мы по горы пройдем, брала да сорок тысяцей,

А она с якорей брала с булатных по сороку тысяцей,

70 Со шлюпочек с дубовых брала сорок тысяцей,

Засадила она нас да в темны те́мницы,

Заключила же нас в злодейку в заключебную,

И морит же нас она же смертью всё голодною».

Тут же князь Глеб сын же Володьевич

75 Принимал же он скоро грамотку да скорописцету,

Он читал скоро же, быстро прочитывал,

Побежал брал в руки же туриной рог,

Брал с собой же он всё туриной рог,

А туриной же был у ей золочёной же,

80 Побежал он скоро князь же Глеб да сын Володьевич,

Он на ту ли на стеночку да городо́вую,

Он на ту ли на башню науго́льнюю,

Он во пе́рьвой раз трубил да во туриной рог —

Его храбрая дружиночка от крепка сна да пробужаласе,

85 Во второй-от раз трубил да во туриной рог,

Его храбрая дружиночка скоро да одеваласе,

Скоро одевалась в платье в богатырьское,

В богатырьское платье одевалась она, латы да богатырьские,

Они брали скоро копьица же вострые,

90 Ишо брали они да сабли вострые,

Поскакали скоро они во матушку да в каменну́ Москву,

Ко своему князю любимому,

И ко князю ко Глебу сыну же Володьевичу.

Приезжали ко его к дому да княженеському,

95 Ко тому ли ко крылечушку да ко точёному,

Ко тим ко перилышкам да ко золочёным,

Как стречал-то их да князь да Глеб же сын Володьевич,

А он низко же им да всё же князь Глеб да сын Володьевич

Он же кланялсе дружиночки же храброю:

100 «Уж вы ой еси, дружиночка моя же храбрая,

Уж вы храбрая моя да очунь верная!»

Поезжал-то князь да сын Володьевич,

И наказывал же он дружиночки хороброю:

«Уж я буду во городи во Концыри,

105 У той ли у Маринки дочери Кандальевны,

Я перьвой раз струблю да во туриной рог —

Вы же скоро от крепка сна пробужайтесе,

Во второй струблю — да одевайтесе,

110 Во свое же вы платье богатырьское,

А во третей я раз струблю да во туриной рог —

Уж наскакивайте да в город во Концырь-от,

Вы рубите, бейте до старого до малого,

Не оставляйте же их же всё на се́мена».

115 И одевалсе князь же Глеб да сын Володьевич,

Скинывал с себя дорогое платье цве́тное,

Одевал же на себя да богатырьское,

И одевал он на себя латы да богатырьские,

И он садилсе же князь да Глеб же сын Володьевич,

120 На своего коня да богатырьсково,

И же брал с собой копьице же вострое,

И же брал с собой же саблю вострую,

И поехал скоро в славной в Концырь-город,

Где царила Маринка же да б.... безбожница.

125 А подъезжали скоро ко городу ко Концырю,

А ише тут же оставлял свою же он друженочку хоробрую,

Оставлял же их он же да во чисто́м поли́,

Во широком же всё в роздольици,

Во белы́х шатрах же всё поло́тьненых,

130 А поехал же князь да Глеб Володьевич,

Он во город-от поехал же во Концырь-от,

Где царила-королила же Маринка б.... безбожница,

И Маринка же дочь Кандальевка.

А и приувидала же Маринка б.... безбожница,

135 Ише едет князь же Глеб да сын Володьевич,

Выходила на крылечушко да королевьское,

Оперлась во перилышко да золочёные,

Золочёные были, точёные,

Брала в руки же трубочку да золочёную,

140 Она смотряла же во чисто́ поле,

Ише едет князь же Глеб да сын Володьевич,

Он же едет на своем кони да богатырьском-то,

А у его же конь да очунь быстро бежит.

Приезжал ко крылечушку да королевьскому,

145 И он ко терему же всё да королевьскому,

Ко той-то к Маринки дочери Кандальевки,

Ише кланялась Маринка дочь Кандальевка:

«Уж ты здрастуй, князь же Глеб да сын Володьевич!»

— «Уж ты здрастуй, здрастуй, б.... Маринка дочь Кандальевка».

150 И тут говорил-то князь же Глеб да сын Володьевич,

Он Маринки дочери же всё Кандальевки:

«Ах ты Маринка же б.... безбожница,

Ты зачем у мне отобрала двенадцать кораблей заморьских же

С дорогима же товарами заморьскима?

156 Мне везены, князю Глебу сыну же Володьевичу,

Трои перчаточки же мне да в подареньицо,

Ети перчаточки же очунь были до́роги,

Из семи-то шолков разных заморских-то,

Эти перчаточки росшиты были красным золотом,

160 Россажоны были дорогим да скатным жемчугом,

И посажено было по дорогому камешку да драгоценному,

Драгоценному было, бесценному,

И цены-то же ему же всё же не было,

Цены не было же всё да не обло́жено.

165 Ты зачем, Маринка же ты б.... безбожница,

Убрала мои ка́рабли, товары да всё заморьские,

Ты брала с меня да дани-пошлины,

Дани-пошлины брала да сорок тысяцей,

За якоря булатные брала да сорок тысяцей,

170 Ты за шлюпки мои брала да сорок тысяцей,

За премладеньких карабельшичок брала да дани-пошлины,

А сорок же брала же с их да с их же тысяць же,

Засадила моих премла́дых карабельшичков,

И премладеньких моих же всё матросичков

175 Во темные же ты их да всё во те́мницы,

Заключила во ту ли во злодеюшку да заключебную

И моришь же их же всё смертью голодною?»

Говорила же тут Маринка дочь Кандальевка:

«Уж ты ой еси же, князь да Глеб же сын Володьевич,

180 Отгадай-ко ты у мня да три хитрых мудрых загадочек,

Отгадаешь же мои же ты загадочки,

Я отдам тебе же все да черны ка́рабли заморские,

С дорогима-то товарами заморскима,

Я отдам тебе трои перчаточки,

185 Которы везены тебе да в подарочки,

И я выпушшу твоих премладеньких же карабельшичков,

Уж я выпушшу твоих премладеньких матросичков,

Я тогда же за тебя же, князь же Глеб да сын Володьевич,

Я тогда же сама за тебя взаму́ж иду,

190 Отгадай-ко, князь же Глеб же сын Володьевич,

Ишо у вас во матушке да в каменно́й Москве

Краше свету есь да краше свету есь?»

— «Не хитра-мудра», — да говорил тогда,

Говорил-то князь же Глеб да сын Володьевич.

195 «Не хитра-мудра твоя же всё загадочка:

У нас во славной матушки да в каменно́й Москве

Краше свету у нас да красно солнышко».

— «Ише втора загадочка:

Да што же выше лесу же?»

200 — «А у нас во славной матушки да в каменно́й Москве,

Светет светел месяць-от».

— «А что же чашше лесу-ту?»

— «А чашше лесу часты звездочки».

— «А без замочков у вас во славной матушке во каменной Москве?»

205 — «Не хитра да мудра, да Маринка б.... безбожница,

Не хитра-мудра твоя же всё загадочка:

А у нас во матушки же в каменно́й Москве

А Дунай, а Непр-река да очунь быстрая».

А и говорила тут Маринка дочь Кандальевна:

210 «Уж ты князь да Глеб Володьевич,

Я теперь же за тебя да я замуж иду».

И выносила Маринка дочь Кандальевна,

И выносила она чарочку золоченую.

Наливала дорогого напиточку заморьского,

215 Подносила Глебу сыну Володьевичу:

«Выпей, выкушай ты, князь да Глеб да сын Володьевич,

От меня же напиточку да всё заморьского».

Ише брал же князь да Глеб да сын Володьевич,

Он же брал-то своей рученькой же правою,

220 Он хотел же пить да из чарочки да золоченою,

Дорогого напиточку да всё заморьского.

Его доброй-от же конь да богатырьской-от

Взял потолконул своей да ножкой правою

Как его-то чарочку да золоченую,

225 Он же вылил из чарочки на матушку да на сыру́ землю́,

Сырая земля да загорела же

От того напиточка да всё заморьского.

Тогда разгорелось князя Глеба сына все Володьевича

Розгорелось у его да ретиво́ серьцо́,

230 Росходилисе у его да могучи́ плечи́,

А могучи́ плечи же всё да богатырьские,

Он же брал скоро в руки сабельку же вострую,

Он же отсек у Маринки дочери Кандальевны,

Вот отсек у ей да буйну голову.

235 Он струбил же тут скоро да во туриной рог.

Его дружиночка же всё храбрая

Вот со крепка же сна скоро да пробудиласе,

Во второй же раз струбил же он да во туриной рог —

Она скоро же одеваласе

240 Во свое же она платье богатырьское,

Во третей же раз струбил же князь да Глеб Володьевич, —

И скоро его дружиночка наскакивала

На добры́х конях же всё да богатырьских же,

Она рубила во городи во Концыри

245 Она до старого рубила и до мла́дого,

Не оставили же они же всё на се́мена.

Вот тогда же князь да Глеб да сын Володьевич

Он пошел скоро во те во темницы во темныя,

И во те ли злодеюшки да заключебныя,

250 Он топтал-ломал да скоро двери же,

Выпускал своих премладеньких да карабельшичков,

Выпускал же он премладеньких матросичков,

Отправлял же он черны ка́рабли,

Черны ка́рабли с товарами заморьскима,

255 Он во славну матушку же в каменну́ Москву.

А сам поехал же своей с дружиночкой,

Он с хороброю да во чисто́ поле,

Во широкое поехал да во роздольицо,

Они ко славной ко матушки,

260 Да в каменну́ Москву.

А и как во славном-то было в городи во Ростови-то

У того ли у попа-отца духовного

Ишше было у его да чадо милоё,

Чадо милоё любимоё Алешенька Поповиць млад.

5 Ездил Алешенька Попович по чисту́ полю,

По широкому ездил да по роздольицю

На своем добром кони да богатырьском-то.

Он ездил по чисту́ полю́ поляковать,

А серых-то уточек стрелял же всё,

10 Ишше белых-то он да всё лебёдушек.

Он же рыцарь-от же был очунь пресильнёй-то,

И пресильнёй Алешенька, премудрой-от.

Ишше ехал Алеша мимо славной Киев-град,

Мимо то подворьицо да княженеськое.

15 Призадумался Алешенька Поповиць млад:

«Што я приворотил к князю Владимеру

На почесен пир, идет у князя всё Владимера

Для бога́тырей, идет для могучих-то,

Приворочу я ко князю ко Владимеру

20 На почесен пир да посидеть к ему,

Посидеть, попить-то мне да всё покушати,

Ишше разных заморских водочек попить же всё».

Поворотил Алешенька да своего добра́ коня,

Он добра́ коня да богатырьского

25 Он ко терему да княженейскому,

Он ко тому ли ко столбу да ко точеному,

Ко тому ли ко колечушку да золоченому.

Он скакал скоро да со своёго со добра́ коня,

Брал за повод его да за шелко́вой-от,

30 Он вязал за колечушко да золоченое,

Насыпал добру́ коню пшеницы белояровой,

Сам пошел скоро́ во грини княженеськие

Его встречали, Олешеньку послы да княженеськие,

Низко кланялись Олешеньки Поповичу:

35 «Уж здрастуй, здрастуй же, могуч русьской же бога́тырь-от,

Ты Олешенька да сын Леонтьевич!

И проходи-ко-се скоро́ во грини княженеськие,

А у нас у князя-та Владимера да Святослаевича

И пиры-ти идут да всё на радостях,

40 И сидят ёго да дороги гости́ очу́нь же важные,

Э и все могучи-ти славны русьские бога́тыри».

Заходил Алешенька Поповиць скоро во грину да княженеськую,

Он поклон же вел да по-ученому,

Он же князю Владимеру-та чесь ту же всё воздал да низко кланялсе

45 Он во праву е́го рученьку,

А княгине Апраксеньи-королевисьни

Он ей кланялсе во ручку в левую,

Всем могучим-то русьским богатырям да низко кланялсе,

Ишше всё-то чесь им воздавал же он.

50 И тут князь Владимир-от да Святослаевич,

Он садил-то Олешеньку Поповича

За столы садил же он да за окольние,

За скатерти садил за браные,

За ествы садил его да за саха́рные,

55 За напиточки садил дорогие всё заморские

А попить, поись его да всё покушати,

А ишше белою лебёдушки порушати.

Он садилсе Олешенька за те ли столички окольние,

Он за те ли за скатерти за браные,

60 Он за те ли садилсе за ествы за саха́рные,

Он садилсе возле своего крестового да он же брателка,

А к могучему руському всё бога́тырю,

Ко тому ли ко Ильи, Ильи ко Муромцу,

А ко Муромцу Ильи, к сыну к Ивановичу.

65 [О]ни сидели пили всё же кушали,

А ишше сладки-ти водочки заморски они пили же.

Ишше все-то на пиру досыта наедалисе,

На почесном допьяна да напивалисе.

Ишше тут же они всё на пиру все росхвастались

70 А и князю-ту же всё Владимеру,

Владимеру князю да Святослаевичу.

Ишше умной-от сидел хвастал да ро́дным батюшкой,

А розумной-от сидел и хвастал ро́дной матушкой,

А неумной-от сидел хвастал да молодой женой.

75 А и как богатыри-ти хвастали своей силой богатырьскою,

А хто сидели хвастали своим именьицом-богасьвицом,

Многочётненькой они хвастали да золотой казной,

Ишше хто сидел хвастали своима добрыма конями богатырьскима,

Хто сидел, братцы, хвастал своей силой богатырьскою.

80 Ишше князь-от Владимер всё сидел послушивал,

Всё послушивал же князь да всё поглядывал

На ихны рассказы, розговоры богатырьские.

А сам же князь Владимер всё да Святослаёвич,

Он ставал скоро́ со стула с княженеського,

85 Он пошел по грины скоро княженеською,

Серебряныма подковочками всё приступывал,

Золотыма же шпорами всё набрякивал,

Он желтыма-ти кудрями всё ростряхивал,

Он по грины-то да всё погуливал,

90 На окольни-ти столы да сам посматривал,

На могучих-то русьских богатырей поглядывал, —

Ише хто же чем они же хвастали?

И подходил-то князь ко столичкам окольним-то,

Он ко тем ли ко скатертям ко браным-то,

95 Он ко тем ли ко ествам всё ко саха́рным-то,

Он ко тем ли ко водочкам заморским ли,

Он возговорил же князь да таковы слова:

«Уж вы ой еси, два брателка родимые,

А родимы два могучих русьских два бога́тыря,

100 Уж вы два же вы братьицей Петровичей,

А Петровицей же всё Сбродовицей,

Ишше что же сидите́ у мня, у князя у Владимера,

На пиру сидите́ ницим не хвастаите́

Мне же, князю всё же Владимеру,

105 Владимеру же мне да Святослаёвичу?

Ишше есь чим вам, добрым молодцам, похвастати,

У вас чого в доми есь у вас хорошего?»

Тут ставали два же брателка родимые

На резвы ноги́ они да всё скорёхонько,

110 Они кланялись князю же Владимеру низёхонько:

«Уж ты ой еси же, князь да наш Владимер же,

Ты Владимер-князь да Святослаевич,

Уж ты знашь, что у нас домы очунь хорошие,

У нас именьица-богасьвица да много есь,

115 А многосчётненькой да золотой казны,

У нас жоны очунь молоды,

Нам похвастать, да добрым молодцам,

Нам могучим да всё русьским бога́тырям,

Мы похвастам тебе, князь Владимер же,

120 Мы родимой тебе да ро́дной се́стрицой,

Ишше той ли Святославой-ту Петровисьнёй,

А Петровисьнёй же всё Сбродовисьнёй.

У нас хороша сестриця наша родимая,

А красота у ей очунь прекрасная,

125 А умом-то у нас она очунь же умная,

Уж как хитросью у нас очунь прехитрая.

А у нас се́стрица родимая — никто да ей не видывал,

А нехто да ей, нашой сестрицы, не сматривал,

Ишше той ли Святославы той Петровисьни,

130 Красно солнышко у ей да не пекёт некак,

Буйны ветры ей бела́ лиця не обдули-то,

А часты дожжички да ей да лиця белого не смо́чили,

А она сидит у нас, девиця, родна се́стриця,

Ишше та ли Святослава да Петровисьня,

135 Во высоком-ту она сидит в новом тереми.

У нас построен-то ей терем-от высокой-от

А на тих ли на двадцати семи же столбичках,

Ишше на тих ли... столбички же то́чены,

Ишшо точё́ны были золочёные».

140 Тут заслушал князь Владимер очунь их же всё.

А ишше в том пиру сидел Алешенька Попович млад,

Во хмелю-ту Алешенька повыпил сидел,

Сам возго́ворил Алеша таковые слова:

«Уж ты ой еси же, князь Владимер же,

145 А Владимер-князь же Святослаёвич,

Ты не верь-ко-се-от Петровицей-Сбродовицей,

Они неправду тебе, князю, всё же сказывают,

А у их же сестра всё нехорошая,

Нехорошая же всё да некрасивая,

150 Уж я езжу к ихной ро́дной се́стрицы,

Уж я езжу к ей всё в гости, посешшаю ей,

Ешше ту ли Святославу всё Петровисьню,

А Петровисьню да всё Сбродовисьню.

А среди-то езжу к ей да ночки тёмною,

155 Я сижу у ей да до утрика до ранного,

До восходу-та сижу да солньця красного,

Я лежу у ей да на кроваточки кисо́вою,

Я на той ли на периночки пухо́вою,

Я челую, милую ихну ро́дну се́стрицу,

160 Ишше ту ли Святославу-ту Петровисьню».

Тут Петровицям братьицям Сбродовицям

За беду пало́ им да за великую,

За досадушку же показалосе да непомерную,

Они хватали скоро́ они да вострой нож,

165 Они кинали скоро во Олешеньку в Поповиця:

«А и ты не хвастай-ко, не ври да нашой се́стрицой,

А и ты любимой нашой Святославой-то Петровисьной».

А хватал-то нож скоро́ да Илья Муромець,

Илья Муромець да сын Ивановиць,

170 Во свою-ту он хватал ручку правою;

И тут Алешеньки да за беду пало́,

Тут Поповицю да за его стало да страху-ту,

А правой рученькой Алешенька помахивал:

«Ах вы Петровици, братья Сбродовици,

175 Я скажу же вам да всю да сушшу правду-ту,

А у вас-то есь да жоны молоды взяты́,

Молоды взяты́, они сгуля́ли у вас же всё,

А к одной-то ездит Пересмякин-от родной племянничок,

А к другой-то ездит Пересчота-та племянничок».

180 И тут Петровицам-то родным братьицам

И за беду палось-то им да за великую,

За обидушку пало да за великую,

Что обнес-то их Алешенька Попович млад,

Он при князи-то обнес да при Владимире.

185 Со стыду-то они всё стали да на резвы́ ноги,

А со князем со Владимером прошшалисе

Они во праву рученьку,

Со княгиней Апраксеньей-королевисьной во левую,

Со могучима с богатырьми роспрошшалисе,

190 И пошли скоро́ да на широкой двор,

Они брали своих добры́х коней,

Добры́х коней брали да богатырьских же,

Они заскакали на коней скоро́ да богатырьских-то,

Они поехали из города из Киева,

195 От князя-ти поехали да от Владимера,

Ко своим они домам да ко своим высоким теремам,

И ко своим-то они да к молодым жонам.

Приезжали они да ко крылечушку да ко передьнему,

А и заходили то скоро́ да на новы́ сени,

200 Отпирали скоро́ свои да о́ни комнаты,

У одной сидел в гостях да Пересмякин-от родной племянничок,

И у второй жоны сидел да Пересчота-то племянничок,

Заходили тут Петровици-Сбродовици

В свои они в комнаты в высокие,

205 Они брали своих молодых же жон,

Они брали-то их да за русы́ косы,

Повели-то о́ни их да на добры́х коней,

На добры́х коней садили на богатырьских же,

Повезли-то о́ни их на то полё да на Кули́ково,

210 И они отсекли у их да буйны го́ловы,

Захоронили их во полё на Кули́ково.

Приезжали ко терему да к родимою се́стрици,

Ишше той ли Святославы-то Петровисьни,

Они стучалисе у ей у дверей же,

215 Не отпирала она им дверей косисцатых,

Они брали в ручки глызку снежку белого,

А кинали ей да всё во стеночку.

А ишше тут она услыхала ихна ро́дна се́стриця,

Ишше та ли Святослава всё Петровисьня,

220 Отпирала двери косисцаты,

Увидала она двух своих да ро́дных братьицей,

Двух Петровицей она да всё Сбродовицей,

У ей ухнуло да ретиво́ серьцо,

А ишшо чуть ли с ног не пала же.

225 А и тут ее же братьица да ро́дные,

Заходили к ей во терем-от высокой-от

Ей же брать хотели за русу́ косу

И вести хотели во чисто полё да на Кули́ково,

Отрубить у ей хотели буйну голову.

230 В ту же пору, в то же времечко

Как наехал то да Илья Муромець,

Илья Муромець наехал сын Ивановиць

Со Алешенькой наехал со Поповицом,

Захватил у братьицей Петровицей

235 Ишше ихну-ту они ро́дну се́стрицю,

Ишше ту ли Святославу-ту Петровисьню,

Они не дали вести ей во чисто́ полё,

Во чисто́-то полё да на Кули́ково.

Говорил-то же тут да Илья Муромець:

240 «Уж вы ой еси, да вы братьица всё Петровици,

Не губите-ко вы своей ро́дной се́стрици,

Ишше той ли Святославы всё Петровисьни,

Отдавайте-ко ей за Алешеньку Поповича,

Отдавайте-ко ей всё в замужесьво,

245 Вы прошшайте ей вины да виноватою,

Ишшо у бабы волос долгой, да ум короткой бывает».

И тут же Петровици-Сбродовици

Пожалели они да ро́дной се́стрици,

Им же страх напал великой губить им ро́дну се́стрицю,

250 Отдавали за Олешеньку Поповиця.

Ише был-то жил во городи Цари-гради,

Ише был-то жил царь прекрасной-от Иван Микульевич,

Собирал-то же царь Иван Микульевич,

Собирал же он всё почесен пир.

5 А на пиру-ту же было у его народу же много всё,

Ише те были же столички окольние,

И сидели за салфеточками шолко́выма,

Да шелко́выма дорогима-ти заморскима,

Пили-кушали сидели кушанье саха́рное.

10 А прекрасный царь Иван Микульевич

Он по царьским полатушкам похаживал,

Сам таковы-ти речи да всё выговаривал:

«Уж вы ой еси же, вы мои да слуги царьские,

Уже все в Цари-то гради приженилисе,

15 Все хороши девицы взаму́ж повыданы,

Только я у вас же, царь, не жонат хожу,

Не жонат хожу да холостым слыву

Вы не знаете ли мне невесту взять царицу же?»

А их тут в пиру сидел же Васька сын да Торокашков же,

20 Торокашков сын сидел да всё заморскии,

Говорил же он да таковы слова:

«Уж ты ой еси, прекрасной царь Иван Микульевич,

Я же знаю тебе невесту же,

Во том ли в городи да в Ерусалими же,

25 У того ли у царя да у Соло́мана,

Ише есь у его жона царица Солома́ниха,

Она тебе взято́, царю Ивану же Микульевичу».

Говорил тогда же царь прекрасной Иван Микульевич,

Говорил же он Васьки сыну Торокашкину,

30 Торокашкину сыну Заморенину:

«Уж ты ой еси же, Васька сын да Торокашков же,

Каковы же ето дела всё же царьские,

И нельзя ето нам некак же дело делати,

У жива мужа жону некак нельзя же взять».

35 Говорил тогда и Васька сын да Торокашков же:

«А не хитро украсть у царя Соло́мана,

А как царицу ту же всё да Солома́ниху.

А уж ты ой еси, прекрасной царь Иван Микульевич,

Я на своем веку украл жон от мужьев до сотни-то».

40 И говорил тогда же Васька сын да Торокашков же:

«Уж ты ой еси, прекрасной царь Иван Микульевич,

Дай мне-ка черных же да заморских ка́раблей,

Уж ты дай мене матросичков да карабельшичков,

И грузи-ко черны ка́рабли заморские,

45 Дорогима-ти грузи товарами заморскима.

А перьвой ка́рабь грузи дорогима разныма же шо́лками,

А второй грузи да дорогим ты красным золотом,

А третей грузи да цистым се́ребром,

И дорогим грузи да скатным жемчугом».

50 Тут прекрасной царь Иван же всё Микульевич,

По приказу по Васькиному дело сделал же,

А наладил он черны ка́рабли заморьские,

С дорогима с товарами с заморскима,

И отправлял же их, провожал же всё,

55 И пошли-то же черны ка́рабли заморские,

Они шли-пришли во славной город в Ерусалим,

Подходили ко гавани ко царьской,

И ко пристани приходили государевой,

Туг же караульшички царя Соло́мана

60 Не пропускали же Васьки сына Торокашкова:

«Уж ты Васька сын да Торокашков же,

И как пришел да в гавань нашу во царьскую

И без приказу ты без царьского царя же всё Соло́мана?»

И говорил тогда же Васька им Торокашков сын:

65 «И попустите вы, караульшички вы царьские,

И мне до царицы допустите до Солома́нихи».

— «А как мы можем те же, Васька же сын Торокашков же,

Допустить мы тя до царицы Солома́нихи,

А как мы можем те же, сын Торокашков же,

70 Допустить мы тя до царицы Солома́нихи,

И у нас нету-то царя, царя Соло́мана,

А он уехал у нас во дальняя во нарция

Во разные города же он неверные,

И собирать-то он уехал дани-пошлины».

75 Ише тут-то же говорил им Васька же сын Торокашков же:

«И пропустите вы, послы царьские,

До царицы нас допустите Солома́нихи,

И привезли же мы царю да Соло́ману,

Привезли мы ему дани, дань же пошлину,

80 Ише пусь замен царя принимат же всё,

Принимает-то царица Солома́ниха».

И тут пропустили же послы же их же царьские,

И тут приходили-заходили они во царьские,

Они во царьские полаты белокаменны,

85 И проводили их же караульшички до царицы же,

И до царицы до Солома́нихи.

И как сидела-то царица Солома́ниха,

А она против зерькала сидела всё заморьского,

И на ковры-то она сидела на рытом бархати,

90 И на дорогом коври сидела всё заморьском же,

Она с нянюшками сидела всё, со мамушками,

Ана со красныма сидела всё со девушками,

И вышивали они сидели всё шириночки.

А как заходили тут же Васька сын Торокашков же,

95 А увидала тут же царица его Солома́ниха:

«Ах ты вор, ты Васька сын да Торокашков же,

Ты зачем пришел сюда без приказаньица без царьского?

Те же кто приказал зайти сюда?

Али украсть хочешь царя же ты Соло́мана

100 Ты царицу хошь украсть да Солома́ниху?

А ты вор Васька сын да Торокашков же,

Перевозил мужних жон ты да за чорта же,

Увозил же за моря за дальние!»

Говорил тогда же Васька сын да Торокашков же:

105 «Уж ты ой еси, царица Солома́ниха,

Я пришел к царю да всё Соло́ману,

Я привез ему да всё дань и пошлину,

Не застал его я во царьсви же,

Он уехал да в разны города в неверные,

110 Собирать же уехал дани-пошлины,

А замен его поди получай, царица Солома́ниха,

И ты бери-ко у нас дороги товары всё заморьские,

Ты бери разны шолки́ да всё заморьския».

Тут царица Солома́ниха взяла она во вниманьицо,

115 Призадумалась сидит да припечалилась,

Приказала она нянюшкам же мамушкам

Одевать на ей шубочку да соболиную,

Приказала застёгивать на пуговки,

Перьва пуговка же была у ей во пятьсот рублей

120 Втора пуговка же была у ей во тысяцю,

А третьей же и пуговки да цены не было,

И приказала одевать да шаль же теплую,

Приказала одевать башмачики сафьяныя,

Она взяла же с собой нянюшок же мамушок,

125 Она пошла скоро ко гавани ко царьскою,

Ко пристани пошла да огударевой,

Подходила ко черним же ка́раблям заморским же.

Тут стречал же ей Васька сын Заморенин,

А и Заморенин да Торокашков же,

130 Ей же брал царицу Солома́ниху да за белы́ руки,

Проводил-то ей да во каюты-ти да в корабельния,

Сам дороги-ти шолки́ стал ей же всё выкладывать,

Золоты перстни да стал на столи поко́тывать,

Он со ставочками драгоценныма,

135 Со камешками-ти очунь были до́роги,

А и стал же с ей да поговаривать,

Золоты-ти берлеты стал показывать,

А сам выбежал скоро же на палубу,

И он глазом мигнул да карабельшичкам,

140 А и карабельшичкам же всё, матросицькам,

Што вы́катели якоря булатныя,

Поднимали белы паруса поло́тьнены,

А сам побежал в каюты в карабельния,

А ко царицы побежал да Солома́нихи,

145 Они нянюшок, мамушок да не пустили их,

И оставили их же всё на пристани.

А и тут же стали они паруса, якоря булатные доставать же,

А и паруса белы поло́тьнены да подымать же всё

И пошли скоро из города да Ерусалима же.

150 А уж говорила тут царица Солома́ниха:

«Уж ты ой еси же, Васька сын да Торокашков же,

Ише что у тя черны ка́рабли стали шататисе?

С боку на бок стали кри́виться?»

Говорил тогда же Васька сын Торокашков же,

155 Говорил же он царицы Солома́нихи:

«И уж ты ой еси, царица Солома́ниха,

И пала погодушка же пала всё великая,

А и с моря вольны-ти приходят очунь великия!»

И говорила же тут царица Солома́ниха:

160 «А ты неправду мне-ка, Васька сын Торокашков, говоришь».

Она скоро побежала из каюты карабельнею,

А и она вышла-то на палубу,

Э и не видать-то же города Ерусалиму же,

Тут заплакала царица Солома́ниха:

165 «Ах ты вор, ты вор-собака, Васька ты сын Торокашков же,

И ты украл у царя живою царицу Солома́ниху,

И ты куды, куды мене повез, во каки в края?»

И тут и шел скоро Васька сын Торокашков же,

И приходили они во Царь же град,

170 А и как стречал-то тут их прекрасной царь Иван Микульевич,

И заходили же они в гавань во царьскую,

И они ко пристани приходили да осударевой,

И тут стречал их царь прекрасной Иван Микульевич;

А он же брал скоро царицу Солома́ниху,

175 И за белы-ти он брал всё да он за рученьки,

И человал он ей же всё в уста саха́рные,

И он повел-то ей во свои полаты во царьские,

И тут же он же брал же ей да за себя взаму́ж.

А и тогда приезжал же царь Соло́ман же,

180 Он во город-от приезжал скоро в Еруса́лим он,

Что нету царицы же всё да Солома́нихи,

Россказали царю же всё Соло́ману

Ише мамушки ему нянюшки:

«Што приехал, пришел Васька сын да Торокашков же,

185 На кораблях был же он всё на заморских же,

Он увез у тя царицу же Солома́ниху».

Тут же царь Соло́ман скоро он скорёхонько,

Недосуг ему с пути же всё, со дорожечки

Отдыхать ему да всё он же скоро стал же всё сбиратисе,

190 Он собирал свою дружиночку же храбрую,

Он поехал с ей скоро да в чисто́ поле,

Во чисто́ поле, в широкое в роздольицо,

И поехал он скоро да во Царь же град,

Ко прекрасному царю к Ивану же Микульевичу,

195 Оставлял же он дружиночку же храбрую,

Во чисто́м поли оставлял да во роздольици,

Он же сам же дружиночки наказывает:

«Уж вы ой еси, моя дружиночка же храбрая,

Я же буду же всё да во Цари в гради,

200 Как струблю же я всё да во туриной рог,

Во перьвой я раз струблю — вы ставайте от крепка же сна,

И побужайтесь же вы да поскорёшенько,

Во второй раз струблю — да одевайтесь же,

Во третей раз я струблю да во туриной рог —

205 И вы приезжайте вы поскорее да во Царь же град,

И рубите же вы их до старого и до мла́дого».

И тогда же царь Соло́ман нарядилсе он,

И нарядилсе он же странником же скоро же,

И одевал же он на себя платье каличое,

210 И одевал он на себя сапожецьки каличия,

Ишшо не узнали-то царя, царя Соло́мана,

И он пошел скоро под окошинько царицы Солома́нихи,

И где была царица Солома́ниха,

А й она сидела-то во комнаты во царьскою,

215 И он пришел же к ей же он да под окошечко,

Просил же у ей милостыни спасеною,

И подала ему царица Соломаниха,

И подала царю Соло́ману милостину спасеную,

И она узнала, шшо же ето царь Соло́ман всё,

220 И проговорила она же с ним да слово ласково,

И говорила она ему да таковы слова:

«А и ты ой еси же, царь, ты царь Соло́ман же,

Э и куды тебе же спрячу царя Соло́мана же?

А у меня-то есь-то большой сундук во комнаты,

225 И ты садись-ко-се в сундук да всё ко мне же всё».

Посадила-то царица царя Соло́мана в сундук,

А она заперла его же крышкою в сундук же всё,

Заперла сундук, сама на его задницой села же.

Тут приходит-то царь Иван-от свет Микульевич,

230 А как приходит тут же Васька сын Торокашков же,

И они обеду-ту приходят всё обедати,

И тут же сели они есь да всё же кушати,

И розговорилисе тут царь Иван Микульевич,

И тут сидела-то царица Солома́ниха,

235 Она кушала с има да всё же ела она,

И завела она же рець да розговоры же:

«И уж ты ой еси, Иван прекрасной царь Микульевич,

И што я вам скажу, царица Солома́ниха,

А и со святой Руси налетели гуси,

240 А же как пришел-то к вам как пришел-то царь Соло́ман же,

А и он посажо́н-то у мене сидит же в сундуку».

А и тут заграял же царь прекрасной Иван Микульевич:

«А што сказали, што хитре-мудре царя Соло́мана,

А што хитре-мудре на свети нет,

245 А и как глупе-то нет царя Соломана на свети нет —

Как бы умной был разумной, не сел бы бабы под гнузно».

И тогда отмыкала царица Солома́ниха,

Выпускала царя да тут Соло́мана,

Выходил же царь Соло́ман из сундука же он,

250 Говорил же Иван царь ему Микульевич:

«Что сказали хитре-мудре царя Соло́мана на свете нет,

А глупе тебя, царь Соло́ман, же на свети нет,

Ты бы хитрой-мудрой был, не сел бы бабы под гнузно».

И тут говорил же царь Соломан же

255 Он царю же прекрасному Ивану всё Микульевичу:

«Уж ты ой еси, царь Иван Микульевич,

Уж ты сделай-ко-се мне ты да тут же всё,

Ише тут мне сделай вроди лисеньки,

И ты лисеньки сделай, три же грядочки,

260 На тех-то грядочках же ты же всё

Сделай мне да три же петелки:

А перьву петелку да делай ты воровану

А второй ты петелку мне делай липину

Ише ту третью петелку сделайте шелко́вую».

265 И говорил тут царю-ту царица Солома́ниха:

«А ты прекрасной царь Иван же всё Микульевич,

А царь Соло́ман отойдет он своей хитросью же мудростью».

Говорил же царь Иван же всё Микульевич:

«Уж ты ой еси, царица Солома́ниха,

270 А какой же царь Соло́ман хитрой, мудрой?

Он бы хитрой, мудрой был, не сел бы тебе под гнузно,

А вот нету его некакой же хитрости».

А говорила опять царица Солома́ниха,

Говорила царю прекрасному Ивану-ту Микульевичу:

275 «Уж ты ой еси же, царь ты прекрасной Иван Микульевич,

Он омманит тебя да своей хитросью!»

Говорил тогда царь Иван Микульевич:

«Я не верю, шшо царь Соло́ман хитрой, мудрой же,

Я считаю, шшо нет у царя Соло́мана некакой хитрости».

280 И тут пошел-то царь, Соло́мана повели-то,

Повели его на ти мары, на лисеньки

И тут стал-то привели царя Соло́мана,

Говорил тогда же царь Соло́ман же:

«Уж вы ой еси же, царь Иван же всё Микульевич,

285 Ты позволишь-ко мне в последний раз да вострубить же мне,

Вострубить же мне да во туриной рог,

С светом белым же мне да всё проститисе».

И он позволил царь Иван же всё Микульевич.

Говорила царица Солома́ниха

290 Всё царю прекрасному Ивану-ту Микульевичу:

«Уж ты ой еси, Иван да царь прекрасной всё Микульевич,

Отойдет же царь Соло́ман своей хитросью же мудросью!»

И говорил-то прекрасной царь Иван Микульевич:

«Нет, царица же Солома́ниха, был бы хитрой-мудрой, не сел бы тебе под гнузно,

295 И глупе царя Соло́мана на свети нет!»

Вострубил царь Соло́ман во перьвой же раз:

«Уж вы умной которой, разумной,

Вы подите домой да не ходите вы

И смотрить-то смерти царя же всё Соло́мана,

300 Вам страшна будет смерть Соло́мана».

А которой умной-от назадь да воротилисе,

А которой безумной бежал всё же радовалсе.

Во второй раз трубил царь-от Соло́ман-от,

Он во туриной рог трубил — скоро его дружиночка храбрая

305 Она скоро-то же да одеваласе,

А во третей-от раз он трубил да во туриной рог —

А его дружиночка же храбрая,

А и она наехала во Царь же она во град же всё,

А она рубила-то до старого да малого всё,

310 Не оставляла она да их на се́мена,

И приезжали они скоро к царю к Соло́ману,

И тут Соло́ман-от царь сходил скоро со мар же он,

Он по лисенькам сходил, скоро соскакивал,

А он же приказал-то Ваську сына Торокашкова

315 И ише положить во ту петлю всё воро́вану,

А как царицу-ту Солома́ниху-то...

А как прекрасного царя Ивана Викульевича

А и как положить-то его во петелку в шелко́вую.

Как во славном было во городи Коромыслови

Ише жил-то был князь да Пет[р] Коромыслов-от.

А и у его-то было чадышко же милое,

Уж как милое чадышко нелюбимое,

5 И на роду-то было к(ы)нязю Петру Коромыслову,

И на родах-то ему, да братцы, пошучоно,

И не залюбил-то он своего да чада милого,

А он того ли-то Козарушку сына Петровиця,

И он не залюбил-то, приказал своим-то он слугам верным-то,

10 И отвести-то как Козарушку Петровиця

А и как ко бабушки отдать да всё задворенки,

И приказал-то князь же Пет[р] да Коромыслов-от

А и не кормить его не поить его, хлебом же солью же,

А и заморить его смертью голодною.

15 И скоро слуги-ти княженеськие снесли Козарушку,

Они Козарушку Петровиця к бабушке-задворенке,

И как наказывал им же князь Пет[р] Коромыслов-от,

И тут как была-то у Петра князя Коромыслова,

У его да дочь любимая,

20 А ише та ли же Настасья дочь Петровна-то,

А и как Настасья-то Петровна, она ходила-то ко бабушки-задворенки,

А она Козарушки Петровицю носила же,

А уж как носила ему-ту кушанья же разные,

А и как кормила-то, поила, што сама ела,

25 И говорила-то она же бабушки-задворенки:

«Уж ты пой, корми же, бабушка-задворенка,

А у меня-то ты Козарушку Петровиця».

И тут поила-то кормила бабушка-задворенка,

А и наблюдала-то она Козарушку Петровиця,

30 Ише стал тут Козарушку ростеть-матереть,

А ише стал тут же Козарушка Петрович млад,

А он по улочки-то стал он ходить поигрывать,

Он со маленькима с деточками поигрывать,

А ише зачали же деточки маленьки ребяточки

35 А ише зачали Козарушку Петровиця,

Ише зачали Козарушку укорять его:

«У тя нету, Козарушка, да на роду же всё

Ро́дного у тя да всё же батюшка,

И родимою у тебя всё же матушки,

40 И ты найденной зауголыш на улици.

И тут Козарушки же всё Петровицю

Ети же слова ему не пондравились.

Он кого хватит за руку, у того рука же прочь,

Кого хватит за ногу, у того нога же прочь,

45 И кого пехнет, тот и же встать некак не мог.

Ише тут же стали на Козарушку же жаловатьсе

И тому ли князю Петру Коромыслову,

Што етого чтоб не было Козарушки,

Што во нашом же всё во городи а в Коромыслови,

50 Что нас всех же он уродами же сделает.

Ише тут же Пет[р] же князь да Коромыслов же,

И приказал же он скоро Козарушки Петровичу,

Не ходил што же он да всё на улицу,

Не играл же со ребяточками с маленькима всё на улочки,

55 И не губил же их да не уродовал.

Э и тут узнала-то его да родна се́стрица,

Ише та ли же Настасья доць Петровисьня,

И пошла она ко бабушки-задворенки,

Попроведати да про Козарушку Петровиця,

60 Ише што Козарушка Петровиць млад.

Приходила она скоро же к ему же,

И тут говорил-то ей же всё Козарушка,

Говорил же всё да млад Петрович же:

«Уж ты ой еси, моя ты родимая да мила се́стрица,

65 Уж Настасья ты же свет же всё Петровисьня,

О чем я тебя да попрошу же всё,

И попрошу у тя же я да всё поведаю,

Уж ты дай-ко мне, сестрица ты родимая,

Ты Настасья же дочь да всё Петровна,

70 Уж ты дай-ко мне да коня да богатырьского,

Э-э богатырьского коня дай мне да очунь быстрого,

Уж ты дай-ко мне, сестрица ты родимая,

Уж ты дай-ко мне да сбруду всё да лошадиную,

Уж ты дай-ко мне, сестрица же родимая,

75 Ты Настасья же да дочь Петровна же,

Ты мне копьицо дай да богатырьское,

Уж ты дай-ко мне, сестрица же родимая,

Уж ты Настасья ты дочь да всё Петровна же,

Мне-ка сабелку же дай да мне-ка всё булатную».

80 И говорила Козарушки да родна се́стриця,

Ише та ли же Настасья дочь Петровисьня:

«Уж и дам я те, брателко родимой мой,

Ты Козарушко у мне да ты Петровиць-свет,

Уж я дам тебе коня да самолучшого,

85 И прикажу отдать своим же конюхам любимым же,

Уж и дам тебе всю же сбруду лошадиную,

Лошадину сбруду всё тебе да богатырьскую,

Ише всю я принадлежнось тебе да богатырьскую,

Уж я дам тебе да копьицо же вострое,

90 Уж я дам тебе да саблю булатную,

И провожу я тебя сама да как те надобно,

Во чисто́ поле в широкое в раздольицо,

Обучайсе ты поезкам всё да рыцарьским».

И тут пошел Козарушка да млад Петровиць же,

95 Со своей же он со родимой со се́стрицой,

Со Настасьею со Петровною,

Они ко батюшкову ко высокому ко терему,

Оставляла его да родна се́стрица

У крылечушка да княженеського.

100 И говорила она своим да слугам верным же:

«Не отганивайте у мне Козарушки,

Вы Козарушки у мне же всё Петровиця,

Он же пусь стоит да до меня же всё».

[О]на пошла скоро да на широкой двор,

105 Ко своим же она ко конюхам:

«Уж вы ой еси, вы конюхи же милые,

Вы дайте налаживайте коня же лошадь богатырьскую,

Уж што была она очунь статна, очунь быстрая,

И отдавайте сбруду всю да лошадиную,

110 Што же сбруда была очунь хорошая,

А хороша очунь была же она крепкая,

И подайте-ко седёлышко церкальское,

Ише то седёлышко было да не простое же,

И было седёлышко же всё серебренное,

115 А же пряжки у седёлышка были да золотые же».

Ише скоро конюхи ее любимые

И тут же слов ее да не ослышились,

Они быстро же всё дело сделали,

Они брали узду скоро серебренную,

120 А повод-то же был да из семи шелков,

И тут повели они скоро на улицу.

Ише сама Настасья дочь княже́висьня

Она сама за има очунь быстро всё усматривала,

Они выводили коня всё на улицу,

125 Ко тому Козарушки Петровицю,

Подавали ему скоро да коня доброго,

Коня богатырьсково за повод-от да семишо́лковой,

Брал Козарушка коня за повод правой рученькой,

Да подавали ему платье да богатырьское,

130 Тут садилсе Козарушка Петровиць млад,

Он садилсе скоро на коня да богатырьского,

Он благодарил свою да ро́дну се́стрицу,

Он Настасью-ту дочь Петровисьню,

Што она сделала ему как же надобно,

135 Роспрошшалсе же он да с ро́дной се́стрицей

Со Настасьей да со Петровисьней,

Провожала его да ро́дна се́стриця,

Ише та ли Настасья доць Петровна же,

Заезжал он ко бабушки-задворенки,

140 Роспрошшалсе же с бабушкой-задворенкой,

Провожала его же бабушка-задворенка,

Провожала она да слёзно плакала,

Она плакала, горючима-ти слезьми да уливаласе:

«Уж ты ой еси, Козарушка же млад Петровиць сын,

145 Ты-ка будто же сын да не кне́женьской же,

Позаришьсе ездить всё да по белу́ свету».

И поехал тут Козарушка да во чисто́ поле,

Во широкое поехал во раздольицо,

Обучатьсе-то поезкам всё да богатырьским же.

150 В ту же пору, в то же было же во времечко,

Как пошла-то Настасья дочь княже́висьня,

Во мыльню она да жарку банечку,

Она со нянюшками же пошла, с мамушками,

Она шла во своем саду прекрасном же.

155 В ту же пору же, в то же времечко

Как наехало же тут да три тотарина,

Же три тотарина поганых всё проклятых-то,

[О]ни схватили да княжино́ дитя,

Ише ту ли Настасью доць Петровисьню,

160 Ей схватили скоро-быстро за белы́ руки,

Унесли-то ей да они до своих добры́х коней,

Увозили же ей далече во чисто́ поле,

Во широкое же ей да во роздольицо,

Во белы́ шатры же всё да во тотарьские,

165 И посадили ей да между себя да во середки же.

Ише стали вони же дель делить,

Мез собой-ту за́цяли же жеребей метать:

«И кому же ты из нас, да красна девица,

Ты кому ты в жеребью же нам же выпадешь».

170 Ише перьвой-от тотарин говорил же он:

«Увезу я тебя, да красна девица,

Я во свое место да во свою тебя же всё на родину,

Я же буду тебя кормить-поить да кобылятиной,

А поить-то буду со болот водой».

175 А как другой-от тотарин говорил да таковы слова:

«Уж ты ой еси же, красна девица,

Ты в делу же мне да всё достанишьсе,

А в жеребью же ты да всё же выпадешь,

Увезу я тебя да во свое место,

180 На свою я в Неверию в поганую,

Во погану Неверию же всё в тотарьскую,

И отсеку я у тя да буйну голову».

А третей же тотарин говорил же всё:

«Уж ты мне-то, девица, ты достанишьсе,

185 А ты в делу же мне да ты да всё повыпадешь,

Увезу я тебя да во свое место,

На свою же увезу я на неверну землю,

А я в неверную землю всё в тотарьскую.

Я увезу тебя, да красна девица,

190 Я возьму тебя да за себя взаму́ж,

А я же буду тя кормить да белым хлебом всё круписцятым,

А круписцятым же хлебом первосортным же,

А я поить же тя буду да медовой водой».

А ише в пору, в то же времечко

195 А и наезжал же тут Козарушка Петровиць-от,

И от же сидела Настасья доць Петровисьня,

А и она сидела во бело́м шатру в тотарьском же,

Она плакала да заливаласе:

«Уж бы был бы у мня мой брателко родимой-от,

200 Был бы у мне здесь Козарушко Петровиць-от,

Не сидела бы же я, да лебедь белая,

Ише тот ли богатырь всё могучой-от,

И я не сидела бы, да красна девица,

Под началом поганых-то да всё тотаровей,

205 Кабы был бы у мне здесь брателко же мой родимой-от,

Ише тот ли богатырь всё могучой-от,

Как Козарушка у мня да всё Петровиць млад,

Не взяли́ меня бы красной девицы в плен.

Я сегоднешной денёчик свету белого

210 Не умыто у мня да лицо белое

А у нянюшек у мня да всё у мамушок,

Всё у сенных же да красных девушок,

Не учёсана у мня да буйна голова,

Не заплетена модна у мне да трубцята коса,

215 Дорогима-ти да семишо́лковыма алыма ленточками,

И не я сижу, да красна девица,

А княжино́ дитя Настасья доць Петровисьня,

Не пересыпана моя да трубцята коса

Дорогим-то у мне да скатным жемцюгом».

220 В ту же пору же, в то же времечка

Как не ясной-от сокол всё вылетывал,

Не удалой-от доброй молодець

На добро́м кони да всё же едет-то,

Как могучой-от и славной богатырь-от,

225 Ише тот ли Козарушка же всё Петровиць млад.

Подъезжал-то он да ко белу́ шатру,

Ко белу́ шатру да всё да он к тотарьскому.

Услыхали же тут татарове поганые,

Ише едет богатырь святорусьской-от,

230 А под им же под богатырем да лошадь очунь быстрая,

Он поехал же к им скоро да ко белы́м шатрам,

Ко белы́м шатрам да всё поло́тьненым.

Тут выскакивали три же всё разбойничка,

Ише три же тут татарова поганые,

235 Он одного тотарина копьем стоптал,

А второго тотарина мечом ссек,

А третьего тотарина в живых спустил,

Которой хотел увезти да во свое место,

На неверну землю да всё в тотарьскую,

240 Он хотел поить-кормить белым хлебом круписцятым,

И круписцятым хлебом да первосортным же,

И поить ей хотел да медовой водой,

Он в живых спустил его: «Да ты поди да во свое место,

Во свою же во Неверию в тотарьскую».

245 И тогда заходил он во белой шатер в тотарьской же.

Ише брал он свою да ро́дну се́стрицу,

Ишу ту ли Настасью доць Петровисьню,

Он же брал ей скоро да за белы́ ручки,

Он повел ей скоро да из бела́ шатра,

250 И с того шатра повел да из тотарьского,

Он садил же скоро себя[92] да на добра́ коня,

На добра́ коня садил да богатырьского,

Ише сам садилсе возле ей же всё,

Возле родиму же свою милу се́стрицю,

255 Возле Настасью же всё Петровну-ту,

Говорил же тогда Козарушка Петрович млад:

«Уж ты ой еси, моя сестрица ты любимая,

Ты княжно́ дитя Настасья дочь Петровна же,

А куда везти да красну девицу?»

260 Говорила и Козарушки да княжно́ дитё,

Как Настасья же всё Петровна же;

«Ты вези-ко же, мой ты брателко родимой мой,

Ты Козарушка же всё Петрович млад,

Ты вези меня ко терему да княженеському,

265 Ко родителю же ты к моему ро́дну батюшку,

Ко Петру же князю всё да Коромыслову.

Я скажу же своему да ро́дну батюшку,

Я же князю же Петру Коромыслову:

„У тя было ли на роду да чадо милое,

270 Чадо милое — твое же всё любимое,

Ише у мне ли же мой да родной брателко,

Ише был ли на роду да родной брателко,

Как Козарушка да всё Петровиц млад?“»

И приезжал Козарушка ко терему да княженеському,

275 Он крычал-то зычал да голосом же богатырьским же:

«Уж ты ой еси же, князь да Пет[р] да Коромыслов же,

У тя был ли на веку да чадо милое,

Чадо милое же всё любимое,

Как Козарушка да сын Петрович млад?»

280 Отпирал-то князь да Петр да Коромыслов-от

Он окошечко да всё косисцето,

Отвечал, шшо «не было у мня на роду да чада милого,

Как Козарушки у мня да все Петровиця!»

— «А была ли у тя да дочь любимая?

285 Ише та ли Настасья дочь Петровисьня?»

— «У мня была-то доць Настасья доць Петровисьня».

— «А была она да ты бери ей себе на́ руки».

Брал-то же князь свою-ту дочь любимую,

Ише ту ли Настасью дочь Петровисьню,

290 За белы́-ти ей ручки белые.

Говорил тогда Козарушка Петрович млад:

«Уж ты ой еси же, князь же Пет[р] да Коромыслов же,

У тя же не было твоего да чада милого,

Я воткну свое да копье вострое

295 Я во матушку же всё да во сыру́ землю́,

Ты насыпь ето копьицо да наполни всё же золотом».

А он вниманьице да некакого не брал же,

Отпиралсе, шшо «у мня его же не было.

Я оставлю свое княжесьво на свою я дочь любимую,

300 Я на ту ли Настасью же Петровну же,

Я тебя некак не могу же взять».

Говорила тогда княж(е)на́ Настасья дочь Петровна-та:

«Уж ты ой еси, мой батюшко родимой князь,

Уж ты Пет[р] же да Коромыслов же,

305 Ише как же у тя не было да чадо милое,

Как любимой мой же брателко Козарушко Петрович млад.

Он же спас меня от гибели от смертною,

Он от тех-то татаровей от поганых же».

Говорил-то тогда князь-от Пет[р] Коромыслов же:

305 «Уж ты ой еси, моя ты дочь любимая,

А и уж княжно́ ты дитя Настасья Петровна же,

Поделисе ты именьицом-богасьвицом,

Воля твоя же, Настасья доць Петровна же,

А на тебя я всё княжесьво да оставлю же,

310 А ты дели сама да как тебе же надо-то».

Жил-был во городи во Киеви

Ишше жил-то был князь Митрей Митрёвич,

Говорил-то князь же Митрей Митрёвич

Он своим-то послам говорил да княженеським же:

5 «Уж вы ой еси, послы мои княженеськие,

Вы сходите же ко Домны Фалилеевны,

Как к ее-то к ро́дной матушки к родимою,

Ише Софьи-то сходите же к Ывановны,

Уж вы сватайте за меня за князя за Митрия Митриёвича,

10 Уж вы сватайте всё за меня уж за князя же».

Тут пошли скоро послы да княженеськие

Как ко Домны Фалилеевны к ро́дной к матушки,

Ишше ко той ли всё Софьи ко Ивановны.

Как пришли они к ее да к ро́дной матушки,

15 Как ко той ли ко Софьи ко Ивановны,

Они кланялись же ей да всё низёхонько:

«Уж здрастуй-здрастуй, Софья-то Ивановна,

Мы пришли же к вам жа свататьце

На твоей любимой дочери на Домны Фалилеёвны

20 Мы за князя-то за Митрия за свет Митрёвича».

Говорила-то же ее да ро́дна матушка,

Ишше та ли всё же Софья же Ивановна:

«Уж вы ой еси, послы же княженеськие,

Я не знаю того же как подумаю,

25 Я схожу да опрошу свою дочь любимую,

Ише ту ли я Домну Фалилеёвну,

[О]на желает ли итти же всё в замужесьво

[О]на за князя-то за Митрея за Митрёвича».

Тут пошла же ее Домнина ро́дна матушка,

30 Она приходит ко Домны Фалилеёвны:

«Уж ты Домнушка же дочь ты моя любимая,

На те сватаютсе пришли послы же княженеськие,

Ишше князь-от сватаетсе Митрей Митреевич,

Ты желаешь ли итти да всё в замужесьво

35 Ты за князя-то за Митрея за Митрёвича?»

Приводила же Домнина ро́дна матушка,

Приводила Домну-ту да Фалилеевну

Ко послам-то приводила княженеським же,

Говорили Домны-то да Фалилеёвны,

40 Говорили ей послы да княженеськие:

«Уж ты Домна Фалилеёвна,

Поди, поди замуж за нашего князя за Митрея же Митрёвича,

Он желает вас взять за себя в замужесьво».

Тогда Домна Фалилеёвна низко поклониласе

45 Она послам же [о]на да княженеським же:

«Я нейду, нейду взаму́ж за князя за Митрея,

Я за Митрея Митрёвича,

Не желаю за его итти, да всё же он у вас

Некрасивой сам собой очунь же, мне не па́рно́й,

50 У его-то нос ровно палка дровокольняя,

И глаза-ти у его как чара винная,

Волоса-ти на голови у его как соломенны».

Тогда пошли-ти послы вон княженеськие,

Приходили к Митрею князю же Митреевичу,

55 Говорили они ему да таковы слова:

«Уж ты ой еси, князь наш да Митрей Митрёвич,

И нейдёт, нейдёт Домна да Фалилеёвна,

Она нейдёт аз тебе взаму́ж да всё ругаится,

Она говорит она же таковы слова:

60 „Я нейду, нейду за князя за вашего за Митрея за Митриёвича,

У вас князь-от Митрей он Митреёвич,

У его-то на головы волосы соломенны,

А глаза-ти у вас у князя винны чары-ти,

Ише нос-от у князя у вас палка дровокольняя“».

65 Говорил тогда же князь же Митрей Митрёвич:

«Уж вы ой еси, мои послы княженеськие,

Как завтрошного утра ранного

Вы сходите тогда, сходите к Домны Фалилеёвны,

Вы скажите ей, што зовёт ей посидеть к нам в дом Марфа-то дочь Митревна,

70 Посидеть-то с ею да повеселитися,

А вы скажите-ко тогда, что нет мня, князя же,

Уж как Митрея Митрёвича,

Что уехал князь-от Митрей же-от Митрёвич,

Он по утру ту же уехал он по раннему,

75 До восход-от же уехал соньца красного,

Он уехал далеце да во чисто́ поле,

Во цисто́ полё́, в широкое в роздольицо,

На Пучай уехал на реченьку быструю,

Он стрелять-то уехал белых ле́бедей,

80 Он себе на свадьбу-ту ехал он стрелять да гу́сей-ле́бедей,

Перелетных-то малых уточок».

Тогда пошли скоро́ послы да княженеськие,

Они ко Домны-то пошли да к Фалилеёвны,

Приходили-то ко Домны Фалилеёвны:

85 «Уж ты Домна, Домна же да Фалилеёвна,

Ты поди, поди кы нам да звала же вас,

Как звала же душочка Марфа дочь же Митревна,

[О]на звала-то вас посидеть с ею побеседовать,

Уж как нету-то князя Митрея Митреевича,

90 У нас уехал он по утру-ту, утру ранному,

До восход же он уехал соньця красного,

Он стрелять уехал на Пучай же речку быструю,

Он же белых-то уехал стрелять белых ле́бедей,

Перелетных-то уехал серых уточок

95 Он себе же тут на свадьбу же».

Не спускала-то Домнушки ро́дна матушка:

«Не ходи же ты, Домна у мня Фалилеёвна,

Не ходи, послушай же да ро́дной матушки,

Я сегодне же во сне да сон чудной видела,

100 Как будто у мня-то на право́й груди́ золотой же крест россыпалсе».

Не послушала Домна да Фалилеёвна,

Не послушала она да ро́дной матушки,

[О]на пошла скоро чесать свою буйну голову,

Заплетала она в свою да всё русу́ косу́

105 Дороги-ти шолковыя ленты-ти,

Пересыпала она свою русу́ косу́ дорогим жемчугом,

Надевала на себя да парцево пла́тьё,

[О]на пошла ко князю Митрею Митрёвичу,

[О]на ко терему же шла да княженеському,

110 Как стречали-то ей слуги да княженеськие,

Во вторых-то сенях в каледорах стречали же

Как стречали ей нянюшки, мамушки,

На третьи́х сеня́х стречал да ише князь же ей,

Ише Митрей-от стречал да ише Митрёвич,

115 Он же кланялсе низко, поклонялсе же:

«Здрастуй, Домна, здрастуй, да Фалилеёвна,

Ко сутулому, горбатому,

К головы, волосам пришла да ко соломенным,

Ише к палки же пришла да дровокольнёю,

120 Ише глазам да ты пришла да к чарам винным же».

Ише брал князь Митрей же Митрёвич,

Ише брал-то Домну Фалилеёвну

Он за правую рученьку,

Человал он ей в уста саха́рные,

125 Тут Домна Фалилеёвна испугаласе,

Она скоро со резвых ног же падала.

Говорил тогда князь же Митрей же Митрёвич:

«Уж ты ой еси, Домна Фалилеёвна,

Мы пойде́м-ко теперь с тобой да во божью́ церко́вь,

130 Уж мы примем с тобой по злату веньцю».

Тут же Домна Фалилеёвна

Говорила она же таковы слова:

«Уж ты ой еси же, Митрей же,

Уж ты Митрёвич,

135 Уж ты дай мне-ка сходить да ко матушки;

Мне-ка взять от ней благословленьице,

С ро́дной матушкой мне проститисе».

Тут спустил-то ей князь же Митрей же Митрёвич,

[О]на пошла скоро́ во свой же дом;

140 Не дошла она до дому до ро́дной матушки,

Она зашла во кузнецю в железную,

Она сковала три-то ношшичка булатныя,

Три булатныя, железныя,

Тут взяла да закололасе.

Жил-то был да князь Михайло.

Поезжает князь да Михайло

Он далеце, далеко-то

Во чистое поле,

5 Во широкое да раздолье,

Ко заставы богатырьской.

Ише на заставы богатырьской

Ише съехались короли, королевици,

И цари и царевици,

10 Ише требовали князя Михайла

Со учетами годовыма.

Говорил-то князь да Михайло

Своей маменьки да родною,

Восударины в доми большою:

15 «Ише маменька моя родная,

Восударыня да большая,

Ты храни мою да княгину,

Молоду мою да Марфиду,

Ты корми ей пой белым хлебом,

20 Белым хлебом перьвосортным,

Ише пой мою да княгину,

Молодую Марфиду,

Медовою ей да водою».

Поклонилась князю Михайлу

25 Его маменька да родная,

Государыня в доми да большая:

«Буду, буду, князь я Михайло,

Буду, буду я сама же

Ей же я наблюдати,

30 Я твою да княгину,

Молоду твою да Марфиду».

Не успел-то князь да Михайло,

Он же да отъехати,

Ко чисту полю да приехати,

35 Пало князя Михайла,

Пало несчастьицо у его велико:

Права оглоблечка да поломаласе.

Призадумалсе князь да Михайло,

Призадумалсе, призаплакалсе:

40 «Ише у мня, у князя Михайла,

У мня дома видно да несчасье,

Родна маменька рознемогаитсе,

Восударыня в доми большая».

Не успел-то князь да Михайло,

45 От двора-то он да отъехати,

Его маменька да родная,

Восударыня в доми большая,

По три на день банечки да топила,

По три веничка на день да хвостала,

50 Горюч камень докрасна дожигала,

На груди к ней же она клала,

[О]на младеня из утробы потребляла,

Она сходила его маменька да родная,

Восударыня в доми большая,

55 Она к братьям к рыболовам;

«Уж вы братцы-рыболовы,

Уж вы сделайте мне колоду,

Вы колоду положити

Молоду мою да княгину,

60 Молоду же ей да Марфиду со младенем».

Ише братцы рыболовы,

Они не ослышились,

Они скоро это дело сделали,

Они сделали ей колоду

65 И положили да княгину,

Молодую-ту да Марфиду

Со младенем во колоду.

Приказала же его маменька да родная,

Восударыня в доми большая:

70 «Спустите ту да колоду

Во синее же море,

Ты неси, неси да колоду

(Она голосом да кричала,

По синему морю по волнам),

75 He выкинывай же колоды,

Не к тому бережку, ни к другому».

Приезжал-то князь да Михайло,

Из чистого же поля,

Из хорошего да роздолья,

80 Из заставы богатырьской.

Как встречала князя Михайла

Его маменька да родная,

Восударыня в доми да большая,

Она с радости да с веселья.

85 Говорил-то князь да Михайла,

Говорил он своей маменьки да родною:

«Уж ты маменька моя родная,

Восударыня в доми большая,

Ише где моя да княгина,

90 Молода моя да Марфида,

Меня, князя Михайла, не стречает?»

Говорила князю Михайлу

Ему маменька да родная,

Восударыня в доми большая:

95 «Уж ты князь, ты князь да Михайло,

Што горда, горда твоя да княгина,

Молодая да Марфида.

[О]на сидит во горницах да высоких,

Во подвалышах сидит да глубоких,

100 Она тя, князя Михайла, не ожидает,

С чиста поля не стречает».

Тогда пошел-то князь да Михайло

Во свои княжеськи да полаты,

Заходил-то он да тихонько,

105 Скиныва́л с себя богатырьско платье,

Скиныва́л с себя латы богатырьски,

Он скоро в высокие во горницы,

Во подвалы-ти да глубоки, —

Ише нет его да княгины,

110 Молодой жены да Марфиды,

Ише нет его да княгины,

Нет ее, не случилосе,

Не случилось, не пригодилосе.

И пошел князь да Михайло

115 Он из горницы да высоких,

Из подвалышов да глубоких,

И ко своей маменьки да родною,

Восударыни да большою:

«Уж ты маменька да моя родная,

120 Восударыни да большая,

Вижу, много у тя есть неправда,

Ты же сказывашь мне не ладно,

Ише где моя да княгина,

Молода моя да Марфида?»

125 — «Я скажу те, князь да Михайло,

Всю я сушшую правду:

Как твоя-то же да княгина,

Молода твоя да Марфида,

Она ушла ко суседу на беседу,

130 У суседа собрана беседа».

Туда пошел-то князь да Михайло

Ко суседу на беседу, —

Ише нет его же княгины,

Молодою ей же Марфиды,

135 Не случилось ей, не пригодилосе.

Да пошел-то князь да Михайло

Ко своей маменьки да родною,

Восударыни да большою:

«Ах ты маменька моя да родная,

140 А ты скажи же мне, князю Михайлу,

Всю же сушшую ты же правду:

Куда девала мою княгину,

Молоду жену да Марфиду?»

Говорила маменька да родная,

145 Ише князю она да Михайлу:

«Уж ты ой еси, князь Михайло,

Я скажу те сушшую правду:

Как ушла твоя да княгина,

Молода твоя да Марфида,

150 Во божью ту церковь богу молитьце,

За тебя, за князя Михайла».

Тогда пошел-то князь да Михайло,

Он пошел-то в божью церковь,

Приходил он в божью церьковь,

155 Заходил он во крылос направо,

Помолилсе он осподу-богу

И смотрел на все четыре стороны, —

Ише нет его княгины,

Нет дорогой его Марфиды,

160 Не случилось ей, не пригодилосе.

Подходил тогда князь Михайло

Ко отцам-попам да духовным,

Ко причетникам да духовным,

Он же низёхонько им же кланялсе:

165 «Уж вы ой еси, отцы-попы духовные,

Вси причетницки да церковные,

Вы не знаете ли, где моя да княгина,

Молода же моя жена Марфида,

Куда ей маменька моя родная,

170 Она куда же ей да девала?»

Отвечали-то отцы-попы духовные,

Все прицетницьки да церковные:

«Уж ты ой еси, князь Михайло,

Уж мы скажом тебе сушшую правду:

175 Ты уехал, князь да Михайло,

Ты далеце во чисто поле,

Во широкое да во роздолье.

Твоя маменька да родная,

Восударыня да большая,

180 Твою-ту да княгину,

Молоду твою да Марфиду,

Она ей с сего света да сгубила,

Во сине море да пометала,

Пометала ей со младенем».

185 Тогда князь да Михайло,

Он-то им три раза поклонилсе,

Из божьей церквы пошел скоро,

Он пошел, слёзно да заплакал.

Приходил-то князь да Михайло

190 Во свой княжеськой да терем,

Ко своим нянюшкам да мамушкам,

Он ко сенным красным девицам:

«Уж вы нянюшки, мамушки,

Уж вы сенны мои красны девушки,

195 Вы скажите мне, князю Михайлу,

Сушшу правду не утайте,

Ише где моя да княгина,

Молода моя да Марфида?»

— «Уж ты ой еси, князь да Михайло,

200 Уж мы скажом тебе сушшу правду:

Когда поехал ты в чисто поле,

Во широкое да раздолье,

Ты к заставы богатырьской,

Твоя маменька да родная,

205 Восударыня в доми большая,

По три на день банечки да топила,

По три веничка да хвостала

Молоду твоя да княгину,

Молоду твою да Марфиду,

210 Три она камня докрасна раскаляла,

На белы ее груди клала,

И младеня из утробы потребляла.

[О]на сходила ко братцам-рыболовам,

Заказала им да колоду,

215 Ише братцы-рыболовы,

По приказанью они по ее сделали,

Они сделали да колоду,

[О]ни положили твою княгину,

Молоду твою да Марфиду,

220 Со младенем со княже́вицом.

Приказала маменька твоя да родная,

Ише бросить ее, ту колоду,

Во синее море,

Во глубокую пучину,

225 На большия на волны,

Сама она по бережку да бегала,

По россыпцетому песоцьку,

Зычным голосом да кричала:

„Нет, нет да колоду,

230 Как княгину со младенем,

Не выкинывай некуда же ей,

Не к тому же бережку, ни к другому“».

Тогда пошел-то князь да Михайло,

Он пошел скоро к рыболовам:

235 «Уж вы ой, вы братцы-рыболовы,

Закажите шолков невод,

Уж вы выловите да княгину,

Молоду моя жену да Марфиду,

Шшо Марфиду со младенем,

240 Со премла́деньким с моим с княже́вицом».

Тут же братики-рыболовы

По приказаньицу князя Михайла

Они тут они не ослышились,

Ише скоро дело делали,

245 Они скоро шолков невод кинали

Во синее во море,

Во пучину морьскую,

Они во волны-ти да велики.

Уж выловили да колоду

250 Из-за синего моря.

Тут-то князь да Михайло

Приказал же им да колоду

Как россекце-то да скоренько,

Ише тут-то братцы-рыболовы

255 Скоро, скоро они россекли,

Как младеня из колоды вынимали,

Молодую княгину,

И княгину-ту да Марфиду.

Тогда пошел-то князь да Михайло,

260 Он во кузницу да в железну,

Он сковал три ножечка да булатных,

Вот пришел князь да Михайло,

Ише сам тут закололсе,

Ко своей княгины Марфиды,

265 Ко своем-ту да младеню,

Ко премла́дому да княже́вицю.

Его маменька да родная,

Восударыня да большая,

[О]на по бережку да ведь бегала,

270 Нежным голосом да кричала,

[О]на кричала же да плакала:

«Ой тошнёхонько мне порой-то —

Уж я три души сгубила,

Три души я да напрасно;

275 Я во-перьвых да сгубила

Своего я чада милого,

Чада милого да любимого,

Уж я князя да Михайла;

Во-вторых я да сгубила

280 Я премла́дого да княжевица,

А во третьих-то я да сгубила

Я премла́дую да княгину,

Молоду жону его да Марфиду».

Как было во городи во Киеви,

Ише жил-то был же князь да девяноста лет,

Ише брал себе княгину молоду жону,

Молоду жону девяти же лет.

5 Поезжал-то князь девяноста лет на три годичка

Он в Неверию, в неверную, в поганую

Собирать-то он же всё да дани-пошлины

Оставлял-то он свою княгину девяти же лет.

Говорил-то же ей наказывал:

10 «Уж ты ой еси, моя княгиня девяти же лет,

Ты корми-ко пой моих да малых деточек,

Ты сама-то за има да всё ухаживай,

Ише пой-корми да их же да белым хлебом круписцятым,

И корми-ко ты белым хлебом перьвосортным всё,

15 Ише пой-ко их же медовой водой».

Говорил-то князь же всё да девяноста лет

Он своей-то он княгины девяти же лет:

«Уж ты ой еси, моя княгиня девяти же лет,

Береги же ты мои хлебы, анбары же,

20 С годовыма же всё с запасами,

Шшо к анбарам-то к моим были дороженки не уторены,

Не уторены дорожечки, не утоптаны,

Годовы же хлебы из анбаров были не изъедены,

И дороги-ти же водочки заморьские не выпиты».

25 Говорил-то князь да девяноста лет,

Говорил-то он своей княгини же,

Молодой княгины девяти же лет:

«Уж ты ой еси, княгиня девяти же лет,

Ты послушай моего, князя, наказаньица,

30 Шшо мои-ти все добры кони стоят же у мня,

Они стоят-то у меня да во полуколен в шолку,

И насыпано у их пшеницы белояровой,

Не уедают-то они у мне же, всё же стоят,

Как медовой водой напо́ены,

35 Уж ты так же их пой-корми, как же я же их».

Тут и слушала княгина же девяти же лет;

Говорил-то же князь же ей девяноста лет:

«Уж ты ой еси, княгиня моя молода жана,

Молода жана девяти же лет,

40 Никого к дому не пускай же ты,

Некого же ты прохожого,

А милостыну спасенную подавай же всё,

А ночевать-то не пускай во грины княженеськая».

И прошшалсе князь девяноста лет,

45 Распрошшалсе он со своей с княгиней молодой женой,

Молодой женой да девяти же лет.

Провожала его кнегиня девяти же лет,

Провожала его, сама она слёзно плакала.

Уезжал тогда же князь да девяноста лет,

50 Он далеко-далече да он в неверны земли,

Собирать-то всё он с их да дани-пошлины,

Он оставил свою княгину молоду жону,

Молоду жону да девяти же лет.

Прошло тому время очунь, очунь скорое.

55 В ту же пору, в то же времечко

И пришло-то тут ко терему княженеському

И пришло-то три манашины,

Они просили-то княгины-то девяти же лет,

Они просили у ей милостины спасенною,

60 Подавала им же милостину спасеную,

Они просилисе три манашины,

Они просилися у ей да начевати-то,

Говорила тогда княгиня-те девяти же лет:

«Уж вы ой еси, три манашины,

65 Не велел-то мне же князь да девяноста лет,

Не пускать да некого́ на́чевать».

Тут же три манашины разгневались

На молоду княгину девяти же лет,

И говорили же ей да таковы слова:

70 «Уж ты ой еси, княгиня девяти же лет,

Как приедет князь да девяноста лет,

Выходи его стречать в единой же беленькой рубашочки,

В одных беленьких чулочках всё без башмачков».

И тогда манашины пошли же прочь,

75 Ани пошли же всё далече во чисто́ поле,

В путь-дорожочку они же всё отправились,

И постречалсе им же князь да девяноста лет:

«Уж вы здрастуйте же, три манашины».

Поклонилисе манашины низко князю:

80 «Уж ты здрастуй, князь же девяноста лет».

— «Вы откуль едете же три манашины?»

— «Мы идем же города же всё из Киева».

— «Ише што во городи же всё во Киеви

Что хорошое всё да всё же делаитсе?»

85 Говорили калики перехожия:

«А князь же ты да девяноста лет,

И как во городи же всё во Киеви

А твоя княгиня молодая девяти же лет,

[О]на гуляет-то во городи во Киеви,

90 А тебя, князя девяноста лет, не ожидает же.

И как у тя-то были твои же всё добры́ кони,

Они стояли же всё полуколен в шолку,

Насыпано было у тя пшеницы белояровой,

Не уедали они же у тебя, они же стояли,

95 Медовой воды же всё не упивали,

Они теперь стоят полуколен в грязьму.

Не насыпано у них пшеницы белояровой,

А не налито им же воды медовою,

[О]ни стоят у тя голодны всё голоднёхоньки,

100 Как твои же малы деточки ревут же всё,

Они ревут-то от голоду же смертного.

Как и князь же всё девяноста же лет,

К твоим годовым анбарам хлебным уторяны

И уторены дорожечки, утоптаны.

105 Годовы хлебы в анбарах вси приедены,

И сладкия заморски водочки повыпиты».

И тут князь же девяноста лет,

Он едва же на своем добро́м коне

Он же чуть же усидел же всё,

110 Он поклонилсе манашинам же всё:

«Ну спасибо же вам же, всё манашенки,

Россказали мне да про мою княгину,

Про мою княгину же да девяти же лет».

Говорили манашины князю девяноста лет:

115 «Уж ты ой еси же, князь да девяноста лет,

Когда приедешь ты к своим ко гринам княженеським же,

Тебя стретит княгиня да девяти же лет,

В одной беленькой рубашечки без пояса,

В одных беленьких чулочках без башмачек-то».

120 Тогда князь же да девяноста лет

Ише брал в руки да саблю вострую,

Отрубил княгины же да девяти же лет,

Отрубил у ей да буйну голову,

Тогда пошел скоро же князь да со добра́ коня,

125 Он пошел во свои-ти конюшенки в стоялыя,

Где стояли же его же всё добры́ кони́,

Как добры кони стояли всё же его пречудные,

Они стояли же да всё полуколен в шолку,

Насыпано было им пшеницы белояровой,

130 Не могли они да уедать же всё,

Медовой воды же было всё наполнено.

Он пошел-то князь скоро во свои во грины княженеськие,

Ко своим же он к малым деточкам,

Они спят-то все до единого,

135 Ише нянюшки же у их да всё же мамушки.

Приходил же князь же к нянюшкам, ко мамушкам,

Говорил же им же таковы слова:

«Уж вы нянюшки же мои, мамушки,

Какова моя княгиня девяти же лет?

140 Наблюдала моих же малых деточек?

Она кормила их же поила же их?»

Говорили же нянюшки же, мамушки:

«Уж ты ой еси же, князь да девяноста лет.

Кормила-поила твоя княгиня девяти же лет,

145 Она ходила за има да всё ухаживала,

Она своима глазами всё доглядывала».

Тут пошел же князь да девяноста лет,

Он из грины-то пошел да княженеською,

Он же брал ключи от анбаров он же всё,

155 Он пошел-то же ко анбарам же,

А как дорожечки к анбарам были не уторены,

Не уторены дорожечки, не утоптаны,

А заморские замочки не приломаные,

Годовы-ти хлебы в анбарах не приеденные,

160 А заморски дорогие водочки не выпитыя.

Тут пошел же князь девяноста лет,

Он повесил буйну голову с могучих плеч,

Покатились у его да горючи́ слезы́ из глаз.

Брал-то он скоро из конюшенки стоялою,

165 Он же брал скоро запрягал же его,

Он садилсе-скакал да на добра́ коня,

Он поехал далече во чисто́ поле,

Во чисто́ поле, в широкое раздольице,

Он настиг-то да трех манашин-от.

170 Перьву-ту манашину конем стоптал,

А вторую манашину мечом сосек,

А третья-те манашина змолиласе,

[О]на змолиласе князю девяноста лет,

А в праву ножечку она да поклониласе,

175 Таковы слова она ему да говорила же:

«Не губи мене же, князь да девяноста лет,

Я сослужу тебе же службу великую,

Я схожу тебе да за живой водой,

Оживу твою княгину девяти же лет».

180 Уж же тут же князь да девяноста лет

Говорил же ей манашины да таковы слова:

«Уж ты ой еси, манашина же всё,

Уж ты можешь мне достать же ты живой воды,

Оживить мою княгину девяти же лет,

185 Я спушшу тебя тогда да на божью́ волю».

Тут манашина да говорила князю девяноста лет:

«Сослужу я те же, князь, да помогу же я».

Она дала ему ковчаг да со живой водой.

А тогда брал же князь же девяноста лет,

190 Он спустил в живых же всё манашину,

А приезжал же князь да девяноста лет

Ко своему ко терему да княженеському,

Тут плеснул же взял на княгину девяти же лет,

Он плеснул на ей да три раза́,

195 Тут княгина его да девяти же лет,

Ожила она да стала всё по-старому,

Стала по старому да всё по-прежному,

Тогда князь же да девяноста лет,

Он обрадовалсе да радосью великою,

200 Шшо ожила его же княгина девяти же лет.

Была-жила да молода вдова,

И молодая вдова,

Как у той вдовы было девять сынов,

И девять сынов ясных соколов,

5 Што десята та дочка красна девица.

И как это ясны соколы

Задумали дело нехорошее,

И во разбой пошли да во разбойнички.

И после ихного житья-бываньица

10 И матушка дочку возро́стила,

И возро́стила, замуж она повыдала

За богатого купца-морянина.

И она год живет, другой живет,

Прижила себе она же малого детишша.

15 Захотелосе моряночки

Ехать в гости в Киев-город,

К родимой к своей маменьки.

И тут купець-морянин-от

Приказал своим да слугам верным-то

20 Готовить-то да лошадь добрую.

Лошадь добрую да богатырскую.

Ише тут приказал запрегчи́ же он

Свою корету золоченую.

Приказал садить свою моряночку

25 Со малым ее да всё со детишшом,

Сам садилсе купець-морянин же,

Он садилсе скоро на своего добра́ коня

И поехал он скоро в красен Киев-град,

Ко своей они к родимой маменьки.

30 И скоро [о]ни день едут, другой едут,

Тут да моряночки премла́дою

Захотелось ей да отдохнуть же всё,

Отдохнуть ей же да во чисто́м поли,

Во широком ей да во роздольици.

35 Заговорила тут моряночка:

«Уж ты ой еси, купець богатой же,

Ты морянин, я же утомиласе,

Мне-ка хочитце да отдохнути-то.

Заболела у мне да буйна голова,

40 Шшо без отдо́ху мы едем во всё времечка,

Нашему премла́дому же детишшу

Нужно отдо́х ему дать да просыпатисе».

Тут морянин-от моряночку слушал-то,

Он же скоро скакал да со своего добра́ коня,

45 С Воронеюшка да с богатырьского,

Он же его скоро становил же он,

Ко тому дубу да ко сырому же,

И привязывал его да за дубиночку,

Насыпал ему пшеницы белояровой

50 И сам же скоро делал бел шатер поло́тьненой.

И увалила премла́дого своего детишша

Во белой шатер да во поло́тьненой,

Молоду свою жену-моряночку

Он же повалил, купець-морянин же,

55 На постелечку да он скорёхонько,

И заснул скоро сном да богатырьским же.

Как во чистом поли не гам гамел,

И не гам гамел да не шум шумел,

Как наехали да всё разбойнички,

60 Девять человек их ясных соколов,

Как моряночкины да родны братьица,

Увидали они да бел шатер поло́тьненой,

Они скоро к им да приезжали же,

Взяли купца они морянина,

65 Отсекли у его да буйну голову,

Как мала-то ихного же детишша

Пополам они его разо́рвали,

По чисту́ полю да розметали его.

Как родиму свою они се́стрицу,

70 Молоду они же всё моряночку,

Они в плен взяли, запленили ей,

Сами повалилисе да во бело́й шатер,

Во бело́й шатер да во поло́тьненой,

Тут заснули они да снами богатырьскима.

75 Только один разбойничок премла́денькой

Он же спать не спал, да всё же так лежал.

Тут моряночка да всё премла́дая,

Уж как ихная да родна се́стрица,

Она плакала, ревела же

80 О своем мужи да о любимом же,

О богатом купци да всё морянины,

О своем же да сыне любимом же,

Она плакала да слёзно выговаривала:

«Ой горе, горе великое,

85 А теперь мы были в красном городи,

В красном городи были мы во Киеви,

У любимой родимой у родной маменьки,

Я не ладно же да дело сделала,

Уняла своего мужа я премла́дого да всё морянина.

90 И как была-побыла в славном городи во Киеви молода вдова,

У той ли вдовы было девять сынов ясных соколов,

Они дело сдумали всё нехорошее,

Нехорошее дело — в разбой пошли,

Во разбой пошли да во разбойнички.

95 После ихного житья-бываньица

Меня матушка да дочку возро́стила,

И возро́стила, взамуж повыдала,

За богатого купца-морянина.

Уж я год жила да уж я два жила,

100 Заприжила́ себе мала детишша,

И захотелосе мне, моряночки,

Съездить в красной Киев в город же

Показать своего млада детишша

Своей маменьки да мне родимою.

105 Уж мы поехали же всё,

Мой морянин-купець да всё богатой-от,

Он приказал заложить лошадь же,

И Воронеюшка своего всё премла́дого,

И премла́дого да богатырьского.

110 Мы же день ехали, да всё другой ехали,

Не отдали отдох мне,

Да стало жалко мне своего коня да Воронеюшка».

Тут же премла́дой-от разбойничек

Он же спать не спал да всё же так лежал:

115 «Уж не ладно это мы, братья же, сделали,

Мы не маленькую шуточку нашу́тили,

Эта шуточка же как же с рук сойдет,

Когда же мы же приедем в славной Киев-от,

К своей маменьки же мы же всё родимою?

120 Мы любимого родимого же зятелка,

Мы убили его же, погубили же,

Как богатого купца же всё морянина,

Как родимого же мы племянницька любимого

Пополам его розо́рвали и по чисту полю розбросали,

125 Как родимую сестрицу мы премла́дую,

Мы же в плен ее же взяли и запленили;

Ише как же ета нам шуточка же с рук сойдет,

Когда же будем мы во городи во Киеви,

У родимой мы же всё у своей же мы у маменьки?»

130 Ише ставали тут разбойницьки скоро на резвы́ ноги́

И кланялись родимой своей се́стрици,

И как премладою моряночки во резвы́ ноги:

«Ты прости, прости же нас, да родна се́стриця,

Ты премла́дая моряночка в таких делах.

135 Не знали ето, што тебя наша родна маменька

После нашего житьица тебя возро́стила,

[О]на возро́стила, взаму́ж же всё повыдала

За богатого купца же всё морянина».

Как бежала-то лесицинька со круты́х же гор,

А она бежала темныма лесами дремучима,

А по чисту́ полю́ бежала, по широкому роздольицю,

А услыхала-то лесицинька, што петух сидел,

5 А и петушок сидел на се́дели с цыплятами в одном мести-то.

А и говорила-то петушку лесичка-то:

«Эй же, пету́ше, чадо мое,

А ты ймешь жен по двадцати, по тридцати же всё,

А ты имей одну жену наложную,

10 А как другую ты имей да всё законную,

А без трете́й-то обойтись некак нельзя!»

А и петушок тут закокурекал: «Кокуре́ку-то!»

А и тут сцепила его лесицька во свои когти́,

И понесла его петушка да во чисто́ поле,

15 А и во темны-то леса понесла дремучия,

А и на круты́ горы́ понесла она высокие,

А и тут петушок-то заговорил лесицьке таковы слова:

«А и лесицька, ты лесицька, ты же всё меня несешь,

А и во своих когтях несешь да во темны́ леса,

20 Во темны́ леса несешь да за круты́ горы́.

Ох, лесицька, я жил три года во матушке во славной в каменно́й Москвы,

А уж я жил-то у митрополита, служил у его,

А мня кормили-то во матушке в каменно́й Москве,

А меня просвирами кормили, меня же мяккима,

25 А меня поили медовой водой досы́та-то,

А тепере-то мне приводитсе-то смерть в твоих когтях!»

Тут лесицька та на петушка да оглянуласе,

А оглянуласе она да из когтей его да выронила.

А вылетел-то петушок да из когтей же лесицькиных,

30 А вылетал-то он на лесиноцьку на верхиноцьку,

А и сам говорил-то он лесицьки таковы слова:

«А проздравляю тя, лесицька, ешь ... да всячину́!»

А побежала-то лесицька в лес, согнуласе,

А со стыду-то она побежала со великого,

35 А она согнуласе же побежала, как горбатой бес.

А и как во славном было Цари-гради,

А ише жил-то был салтан царь турецькие,

А и как царь салтан-от ходил по полатушкам по царьским-то,

Он ходил-то по своим полатам белокаменным,

5 Он же думал думушку же всё он крепкую,

Он как про ти, ти славны о́стровы всё Милитрисьские,

А и как розорить-то хочёт славны о́стровы да Милитрисьския

Он хитрых, премудрых, славных же учителей,

Забрать-то хочет славны о́строва да Милитрисьския,

10 За себя забрать-то хочет в Турцию в неверную.

И сам сидел его любимой сын царевиць же,

Он на царьском на его стули золочёном-то,

А и на коврах-то он сидел да на заморьских-то,

А и он писал-то сидел все учеты государственны.

15 И говорил тут царь турецькой всё салтан же то:

«А и уж ты ой еси, мой ты премла́дой ты царевиць же!

А и отправлять-то я тя хочу со сво́ей армеёй же всё тебя,

А и как приготовлю я тебе солдат полки же всё полные,

А и даваю тебе всё да всё начальсво с тобой, —

20 А я врачей с тобой отправляю всё лечить тебя,

А и даваю лекарьсвов же всяких же разных же,

А и даваю я вам лагери военные,

И отправляю тебя, чадо своёго милого!»

И провожать-то провожал его царь со царицою;

25 А и он наказывал же царь-салтан турецькие

А своёму он сыну милому любимому,

А и как премла́дому царевицю салтану-ту:

«И подходи-ко ты ко тем островам Милитрисьским же,

А и ты бери-ко-се же их да всё же на́чисто,

30 А вы палите-тко из пушок не жалеючи!»

И роспрошшалсе тут же царь салтан турецькие

А со своим-то сыном с любимым, со премла́дым со царевицом;

А они поехали — скоро́ пошла сила́ же армия,

А й они поехали на конях и пе́шом пошли.

35 Они ехали же, доехали же до славных о́стровов,

А и как до тих ли до славных Милитрисьских-то.

Услыхали тут узнали учители прехитрыя,

Прехитры они были́ очу́нь премудрыя,

Они рыцари-ти были о́чунь бойкия,

40 А о́чунь бойки были, очу́нь сильния,

А о́ни скоро́-то они да догадалисе,

А сво́ей хитросью они, мудросью дозналисе,

И о́ни стречали тут салатана премла́дого царевиця,

И-и выезжали они скоро́ да во чисто́ по́лё,

45 А во чисто́ полё выезжали во широкоё роздольицо,

А они же и там ко ла́герям да всё военным-то.

И тут же премла́дому царевицю и салтану-ту

А и же кланялись премла́дому царевицю,

А и как тому-то они салтану-ту премла́дому,

50 Увешша́ли они его словами ласковыма,

А и обошли-то они своей хитросью же, мудросью,

А и они облясили премла́дого царевиця:

«Уж ты ой еси, премла́дой ты царевиць же,

И-и мы желаем тебя взять да на ученьицо,

55 А и на свои-ти на славны острова на Милитрисьския,

Э-и научись-ко-се ты нашой хитрой мудрости,

Научись-ко ты нашой рыцарськой же храбрости,

Эх уж ты будь-ко-се ты у нас же нашим могучим русьским бога́тырём!»

А и ети слова-ти же младому царевицю

60 Э-э ему пондравились очунь ему же по желаньицу,

И пожелал-то он учитьсе к им на Милитрисьски славны о́строва,

А и ихной хитрой-то премудрой славной грамоты,

Э и как и рыцарьской же ихной всё же смелости,

И богатырьской то же всё да силы великою.

65 И он прикончил всю войну да кроволитную,

И зажелал-то он учитьсе хитрой мудрости.

А и он которо войсько назадь отправил же,

А и он во Царь во град ко своёму к царю к салтану-ту.

А и как другу-ту чась же силы при себе оставил,

70 И оставлял он свои лагери военные,

И оставлял-то их же вон да во чисто́м поли,

Э и он со силой оставлял да всё со армеёй.

А и сам поехал-то со славныма со учителеми

А и он на те ли-то на славны о́строва на Милитрисьские.

75 А и принимали-то, стречали премла́дого царевиця,

И как со радости стречали его, с весельица,

И заводили-то его в полаты белокаменныя,

И садили-то его за столицьки за окольния

И за те ли за салфеточки шелко́выя,

80 И как за те ли всё за кушаньё саха́рныя,

И как за те ли всё за питьица за дороги,

За дорогие ти питьица за замо́рские,

И его-то поили-то, кормили да низко кланялись.

И тут же зачали его учители прехитрыя

85 И обучать-то е́го стали хитрой мудрости

И как же к вострой-то его стали́ ко грамоте,

А и как к поездкам тут же стали учить богатырьским же.

А тут премла́дой-от салтан да всё царевиць же

А он же по́нял ихны хитры мудры грамотки,

90 А как же рыцарьски подви́ги богатырьские.

А и он в одну-ту же неделёчку же понял у их,

И тут всё-то он вси ихны подви́ги богатырьския;

А и всё равно-то, как водой повёл, писать же стал,

И тут же Милитриськи славны учителя же они же всё

95 А они подумали-ти сами собой же всё же они, —

И скоро-скоро поня́л скоро-скоро всё ихну грамоту,

И скоро-скоро же он понял ихны подви́ги богатырьские.

И тут премла́дой-от царевиць стал скоро́ собиратисе

И со Милитриських славных с о́стровов,

100 И от хитрых-то от премудрых славных учителей.

И провожали тут салтана премла́да царевица

Как славны-ти учителя Милитрисьския,

И о́ни кланялись ему да всё низёхонько,

А и распрошшалисе они же очу́нь-то ува́жно с им.

105 Тут садился-то премла́дой-от царевиць-салтан

На своё́го добра́ коня да богатырьского,

А и вот поехал во свои лагаря военныя

И ко своей-то он ко силы-то, ко армии,

И приезжал то он скоро́ к своим лагарям военным же.

110 И говорил тогда премла́дой-от царевиць салтан:

«Э-э уж вы ой еси, моя дружина военна сила!

А полно-полно нам стоять да во чисто́м поли́,

И как пойдем-ко же сходим на Богуслав-реку,

А и мы посмотрим-ко же мы да Богуслав-реки,

115 И-и как течет-то она, течет да как же всё она!»

И убирали они тут ла́геря военные,

Они скоро снаряжалисе на добры́х коней,

А они поехали тут скоро да ко Буслав-реки.

А Богуслав-то река ему́ очунь пондравилась,

120 Как премла́дому царевицю салтану-ту.

И приказал-то он своей силы́ же армии

И роскинуть-то же ла́гери военные.

И в ту же в пору же, в то же времечка

И-и заболела у Маруты ро́дна матушка,

125 И захотела-то Марутина ро́дна матушка

А со Богуслав-то речки напитьсе ключево́й воды.

И говорила-то Маруты ро́дна матушка:

«А и ты сходи-ко, моё дитятко, любима доць,

А и любима моя Марута, за водой же мне».

130 Э и говорила тут Марута ро́дной матушки:

«А уж ты ой еси, моя ты родна́ матушка,

А-а я бы рада бы тебе сходить, радёхонька, —

А и как за Богуслав-то рекой стоит сила неверная.

А и те́бе хоцце, родна матушка, со мной росстатьсе же;

135 И увезет-то мня салтан да всё турецькой-от».

И говорила тут Маруты родна матушка:

«Ах ты Марута, ты моя любима доць!

А ты раньше-то у мня была не горда́я всё,

А ты тепере-то же стала всё горда́ же у мня».

140 И тут заплакала Марута горючима́ слезьми:

«А уж ты ой еси, моя да ро́дна матушка,

«А й видно наскучила я тебе да напроку́чила,

А тебе хоцце, штобы мня увезли во Турцию неверную!»

И говорила тут Маруты ро́дна матушка:

145 «А же видела вчера твоих подруг же всё,

А Лизу видела — шла она со ведром с водой,

А со ведром-то она шла да с Богуслай-реки,

А нехто-то их же не́ взял, некаки́ же турки».

Э и тут взяла Марута ведро да за водой пошла,

150 А за водой она пошла да на Богуслав-реку.

А и шла-то она же всё да потихошеньку,

И што не видела же войско турецькое,

И почерпывала Марута скоро ведро воды.

А и вдруг нахлынуло же турецькие три военных са́лдата,

155 И же салдаты ти идут да всё полковники турецькие,

А они подходили ко Маруты, поглядели на ей.

А как Марута потихонечку-ту пошла с водой,

А как другой-от полк идет настрецю офицеров турецьких,

А как трете́й-от же полк же шел да сам царевиць,

160 И сам салтан-царевиць шел да со салдатами,

И он приходил-то ко Маруты ко самой близко́,

И поклонилсе он Маруты-то низёхонько.

А тут Марута со страху, со стыду она

Ишше чуть она же на резвы́х ногах стоит,

165 А лепета у ей в лици да перемениласе,

А и нечего-то Маруты да не сказал же ей

А и как премла́дой-от же ей салтан-царевиць же.

И приказал-то он своим салдатам военным же

А и как сымать-то Маруту да всё на карточку.

170 Они стояли-то смотряли на Маруту-то,

А как заходила тут Марута на крыльцо своё.

А тут сымали-то турецькия салдатики.

И заходила-то Марута к ро́дной матушки,

О́на клала тут ведро да со водою же,

175 А са́ма падала в(ы)низ да на постелёчку,

А на кисовую-ту падала на кроваточку,

А она без чусьва-та же пала невладимая,

Э и не руками, не ногами она не дествовала,

Э и пошел-то за салтаном премла́дой царевиць же,

180 Он и брал своих салдатов всё военных же,

Ишшо брал-то он врачей с собой же всё же он,

И он пошел-то ко Марутиной родной матушки,

Ы-ы он ко той ли всё ко Софьи ко Ивановны.

А и заходили-то в ее да све́тлу све́тьлицу,

185 Заходил же тут премла́дой царевиць-салтан,

А и он же кланялсе Марутиной ро́дной матушки:

«А уж ты здрастуй, здрастуй, Марутина ро́дна матушка!

А уж как где твоя же дочка всё любимая,

Ише та ли у тя Марута Богуслаевна?»

190 «А ише што же тебе нужно, премла́дой царевиць-салтан,

Што моя та доць тебе да всё Марута-та?»

— «А мне-ка нужно она же, очунь надо она!»

А говорила тут матушка родна Марутина:

«А у нас Марута-та моя да доць любимая,

195 А она пришла-то со Буслай-реки со водой сечас,

И заболела моя Марута доць любимая».

А как тут-то премладой царевиць остановилсе

И приказал-то своим врачам да всё лечить же ей.

А и тут принялись скоро́ да за Маруту же,

200 А он скомандовал над своима врачами, ногой топта́л:

«Ах, прокляты вы чорты! Лечите скорей!»

А тут говорил Маруты-то да Богуслаевны,

А и говорил премла́дой царевиць-салтан,

А и говорил-то он же всё да ро́дной матушки,

205 Ише той ли Софьи всё да всё Ивановны:

«Уж ты ой еси, Марутина родна матушка!

А и ты отдай-ко-се, отдай Маруту за меня взаму́ж».

И говорила тут же Маруты родна матушка,

Э-и ише та ли всё же Софья доць Ивановна:

210 «А уж ты ой еси же, премладой царевиць-салтан,

Э-э уж вы роду-ту же царьску, не простого же вы!

А как у мня-та же Марута-то же без отця доць,

И без отця она у мня да всё же бедная!

А и как же где-ка быти ей да всё царицою?

215 А она неучена мо́я доць хитрым-мудрым грамотам,

А образованьица она да всё не премудрого».

И говорил-то тут же премла́дой-от королевиць-салтан:

« А ты того то не говори, я не буду у тя верить, говорит,

А я возьму Маруту я за за себя взаму́ж!

220 А увезу я ей же всё во Царь же град,

И увезу я ко своёму да к о́тцу, к матушки

И ко своим-то я к родным да милым се́стрицям,

Ко своим-то я увезу ей к нянюшкам-мамушкам.

И как научат-то они ей к хорошим делам,

225 А и как научат-то ей они да хитрой грамоты,

А и о́ни всякому научат образованьицу!»

Ише тут-то же Марутина ро́дна матушка

А она заплакала же тут да горючима слезьми,

Она некак не могла от его да отговоритисе всё.

230 И говорил-то тут салтан да всё царевиць же:

«А уж я дам строку я вам ровно на три денёчика,

А боле не дам, не буду ждать некакого приказаньица,

Увезу тогда Маруту во Царь же град

И ко своёму я да к ро́дну батюшку,

235 И ко родимою своей да ро́дной матушке!»

И роспрошшалсе тут премла́дой-от царевиць-салтан

Со Марутиной-то он да с ро́дной матушкой,

И как сказал-то ей слово́, да сло́во верное,

А тут пошел премла́дой салтан-от всё царевиць-то

240 А и со свои́ма он салдатами военныма,

И он заходил-то в сво́и лагери военные.

А в ту же пору, в то же времечка

А и приходил-то князь Святослав же всё

И подходил-то он ко Марутиной к ро́дной матушки,

245 А и говорил-то князь Святослав же всё:

«А и уж ты ой еси, Марутина ро́дна матушка,

Ишшо случилось над вами, што же сделалось?

А што Марута-та у тебя да Богуслаёвна

А разболелась же у вас почему да росхвараласе?»

250 Тут заплакала Марутина родна́ матушка:

«А уж ты ой еси, ты князь да Богуслав же всё!

Ай у меня-то всё несчасьицо случилосе, —

У мня была моя любима доць же всё,

Как та ли всё Марута доць Богуслаёвна.

255 А как будто наросьнё я да заболела-то,

Ай захотелосе-то мне воды да с Богуслав-реки,

И захотелосе же мне да всё напитисе.

А и не хотела итти Марута всё, как будто знала-то,

И приневолила я ей силой сходить же всё.

260 А она пошла скоро́ за водой да на Богуслав-реку́,

А увидал-то тут салтан да млад царевиць всё,

А он приметил мою ту же доць любимую

А Маруту Богуслаевну.

И он сватаитсе, хочет брать да за себя взаму́ж,

265 А и увезти-то ей он хочет да в Турцию в неверную».

И тут заплакал-то к(ы)нязь да Богуслав же всё:

«А я учил Маруту я да хитрой мудрой грамоты!

А обучал-то ей же всё да разным хитростям,

И образованьицу обучал ей всё же крепкому,

270 А у мня увозит-то салтан Маруту доць Богуслаёвну;

А не отдам я Маруты своей Богуслаёвны.

А я наготовлю я полков да всё солдатов же,

А я пошлю воёвать пошлю да все с салтаном же!

А со турецьким-то же с им, а не спушшу его!»

275 И говорила тут Марутина родна́ матушка,

Уж как князю-ту же да Богуславу-ту:

«Уж ты ой еси, князь да Богуслав же всё,

А и не губи-ко се ты своёго войська по-напрасному.

А и как выбьют у тя силушку по-напрасному

280 И за мою-ту доць любимую,

И как за ту ли за Маруту Богуслаевну,

Не оставляй-ко ты сирот да вдов, малых деточек!»

И тут говорил князь Богуслай да таковы слова.[93]

Ише тут салтан-от всё турецькой млад,

285 Он писал сидел да скору грамотку

Он на своем-то стули всё же царьском-то,

Он писал-то сидел не по беленькой белой бумажочке,

Он писал-то сидел да по рытому-ту да белу бархату,

Он писал-то сидел-то да красным золотом

290 И он писал то сидел князю-ту Богуславу-ту,

И как звал его к себе да в гости-ти.

А и тут же скоро послал салтан да всё турецькой-от

А и послал-то скору грамотку да скорописьцету

Ко тому же всё ко князю ко Богуславу-ту,

295 И приходил тут же посол да всё турецькия

Ко тому ли он ко князю ко Святославу-ту,

Заходил же он во грины княженеськие,

Подавал-то ему же он грамотку скорописьцету

Он пошел скоро́ назадь же он скорёшенько,

300 Штоб он приготовил войну скоре́ ему.

Тут же скоро князь Богуслав стал собиратисе,

Он скоро собирал себе добра́ коня,

Он садилсе на добра́ коня скорёхонько,

Он поехал-то далече во чисто́ полё,

305 Он ко той ли ко реченьки ко Богуслав-реки,

Он ко тем-то лагерям да ко турецьким же.

Приезжал ко лагерям да ко турецьким же он,

Он скакал скоро́ он же со добра́ коня,

И заходил он в лагеря ти во турецькие

310 Ко тому ли ко премла́дому царевицю ко салтану-ту.

Он же кланялсе к(ы)нязь да низко царевицю,

Как премла́дому да всё турецькому.

— «Уж ты ой еси, ты князь да Богуслав же всё,

Ише я тебе скажу да рець возго́ворю —

315 Отдай, отдай ты без драки же да кроволитную,

Ты без бою-ту, без войны великою,

Ты отдай, отдай за меня Маруту-ту да доць Богуслаёвну.

Не отдашь ты ей за меня же всё, за царевиця,

Я войной возьму тебя, а ей за себя взаму́ж».

320 Тут заплакал князь Богуслав да горючими слезьми:

«Уж ты ой еси, царевиць млад салтан же всё!

Я Маруту-ту хотел взять Богуслаевну

За себя взаму́ж хотел взять я княгиною.

Я учил-то ей в училишшах на всё же ей,

325 Я же хитрой-мудрой грамоты обучил же ей,

И образованьицю ей же всё хорошему».

И тут-то же Богуслав-от князь пошел скоро́,

И вон пошел скоро́ из тех лагерей военных-то,

Военных-то лагарей да всё турецьких он.

330 А и вон садилсе скоро вон да на добра́ коня,

И он поехал скоро к Марутиной родной матушки,

Он ко той ли ко Софии ко Ивановны.

А и как говорил-то князь да Богуслав же всё,

И он Марутиной говорил да родной матушки:

335 «И не губи-ко-се, ты князь да Богуслай же ты,

Не губи-ко ты своей силы по-напрасному».

Ише тут-то же говорила ему Марутина родна матушка:

«А уж давай-ко-се я буду отдавать свою любиму доць Маруту Богуслаевну,

А я буду отдавать свою Маруту же.

340 Ишшо не губи своей силы да по-напрасному,

Будут ругать, клянуть моёго родимого дитятка,

И как любимую же доць Маруту Богуслаевну!»

Тут же кончили слова князь Богуслай же всё.

В ту же пору, в то же время приезжал царевиць млад,

345 Как премла́дой-от царевиць всё турецькой-от

Со своима-ти солдатами он с военныма,

Со врачами, с дохтурами приезжали же,

Заходили ко Марутиной к родной к матушки

Во ихны-то во светлые во све́тьлици.

350 Уж и спрашивал премладой-от царевиць-салтан:

«Уж ты ой еси, Марутина родна матушка,

У тя поправилась ли — нет твоя доць любимая?

Ише та ли всё Марута доць Богуслаёвна?»

Говорила тогда Марутина ро́дна матушка,

355 Ише та ли же Софья-та доць Ивановна:

«Уж ты ой еси, премла́денькой церевиць же!

У мня доць-та моя Марута стала́ поправлятисе».

Тут и пошел премла́дой-от да всё царевиць-салтан

Ко Маруты-то он всё во комнату.

360 Как лёжала-то Марута да на кроваточки,

Она лёжала на пуховою на периночки,

Она лёжала-то да всё поглядывала.

Лепета у ей в лици да перемениласе,

Красота-та у ей да всё смениласе.

365 Подходил тут ко Маруты млад царевиць-салтан

И говорил тогда Маруты Богуслаёвны:

«Ты Марута, доць же всё да Богуслаёвна,

Тебе полно лежать на кроваточки на кисовою,

На периночки лежать да на пухо́вою,

370 И надо в путь-то нам, в дорожку приготовлятисе,

Ко Царю-граду-ту мне надо поспешатисе!

К родному к моему к отцу да мне да батюшку,

Ко тому ли ко царю да ко салтану всё,

Мне с ответом явитьсе надо, со учетами,

375 Все сдать дела мне как надоть ему в руки́».

И тут заплакала Марута доць Богуслаевна,

Говорила она младому царевицю,

Как тому ли она премла́дому салтану всё:

«Уж ты ой еси, премладенький царевиць же,

380 Разве нет у вас во славном во Цари́-гради́

Вам невесту взять же да вам да проти́в себя?

Есь во царьсвах-королесьвах много доцерей же взять!

Образованъицо-то у их очу́нь же хитроё,

Очунь хитрое у них, очу́нь премудроё.

385 А у мня како́ образованьицо-то да проти́в же их?

У мня нету отца-родителя-батюшка,

И он убит у вас на войны, погиб же всё же он,

Мня малёхоньку оставил всё, глупёхоньку.

Меня ро́дна матушка вспоила, воскормила-то,

390 Она воско́рмила меня да все повыро́стила,

Не умела меня взаму́ж повыдати

Она без драки без кроволитною же всё меня!»

Приказал тогда салтан премладой царевиць же

Собирать-то всё Маруту, снаряжать же ей

395 И в путь-дорожечку ей поскорёхонько.

Заплакала Марутина ро́дна матушка,

Тут заплакала Марута доць Богуслаёвна.

И они собирали ей в путь-дорожку, одевали ей,

Одевали ей во тёпло пла́тьё в теплое,

400 И тут провожала-то Марутина родна матушка

Она с пла́чею да со великой ей,

Провожали Маруту все подруги ее,

Провожал-то князь же ей да Святослав же всё,

Они плакали о Маруты, слёзно жалели ей.

405 И повезли, садили Маруту скоро на добры́х коней

И повезли-то ей в лагери в турецькие,

Ише тут они приезжали в лагери турецькие.

И турецьки лагери военные убирали всё,

И в путь-дорожечку они поехали скоро всё же вдруг

410 Ко тому ли ко городу же всё к Царю́-граду́,

Тут они подъехали же к Царю́-граду́.

Отправлял царевиць салтан турецькия,

Отправлял он полк салдат да всё со вестоцькой

Ко своёму-ту к отцу да к ро́дной матушки

415 И ко царю салтану, царици салтанихи.

Приезжали тут же салдаты военныя,

Приезжали ко царю да ко салтану всё,

Он стречал салтан же царь да со царицою:

«Ишше наехал-от домой любимой сын,

420 А любимой сын царевиць-салтан же млад!

Он долго-долго ездит, долго путь держи́т!»

— «Ишше тут стречайте своего вы сына любимого,

Как того ли царевиця-салтана-та,

Он со своей-то едет всё да со невестою,

425 Он везет-то к вам же он да во Царь же град».

Ише тут же царь салтан да со царицою,

Они поехали стречать своёго сына любимого,

Как премла́дого салтана-то царевиця,

Они стретили их с радости, весельица,

430 Проводили их в царьские в палаты белокаменные,

Их за те ли все столы да окольние,

И за те ли за салфеточки шелко́вые,

И за те ли за скатерти за браные.

Пили, ели, веселилисе, —

435 У их пир ведь шел горой.