А как перьвая была поездка Ильи Муромця

А из Мурома до Киева.

А как клал-то он да промежь собой ведь заповедь

Межь заутреней поспеть к обедни воскресеньския.

5 А пошол-то он да на широкой двор,

А седлал, уздал своёго коня, да лошадь добрую:

Шьто накладывал на спину лошадиную-ту войлучок,

А на войлучок накладывал седёлышко черкальскоё,

Вот зате́гивал-то он двенадцеть оту́жинок,

10 А застегивал-то он двенадцеть пряжочок;

’шше отужинки были шелко́выя,

А как пряжочки были́ да золоче́ныя,

А как шпёнышки были булатныя,

А того-то белого булата заморьского, —

15 Шьто не ради-то красы, да ради крепости,

Ради тэх-то пришпехов богатырськиях.

Он приковывал-то палицю ко стремену булатному;

А ка клал-то он к палици заповедь великую,

Шьтобы от Мурума до Киева-то палици-то не отковывать.

20 А как одевалсэ доброй молодець да в платьё богатырськое,

А прошшалсэ он с отцём да с ро́дной матушкой:

«Ты прошшай-ко-се, да мой ро́дной батюшко!»

Он ведь лёкко скакал да на добра́ коня.

А как видели тут молодца сряжаючись,

25 А не видели-то ёго поездки богатырськия.

Он поехал из города из Мурома,

Из того жо села да Карачаёва.

А как подъезжаёт к городу к Черни́-городу, —

Тут стоит-то под Черни-городом сила великая,

30 А хотят-то розбить, розорить-то город Чи́женец,

А Божьи́ ц́ерквы хочют да под конюшни взеть.

А сидит-то старой на добро́м кони́ да призадумалсэ:

«А шьто клал-то я собе-то заповедь великую,

Шьто от Мурома до Киева да палечи-ты не отковывать;

35 Как прости меня Господь да в таковой вины!

Я не буду боле-то класть заповеди великия».

Отковал-то он ведь паличю тяжолою,

Он ведь постёгал коня да по крутым бедрам,

А заехал во ту силу великую;

40 А да вперёд махнёт, дак зделат улиц́ей,

А назад махнёт — дак переулками;

Коё бьёт, больше конём всё мнёт.

Он прибил, притоптал всю силу великую.

Говорят-то мужики чернигорци,

45 Они говорят да таковы речи:

«Уж как с нёба нам послал Господь-от аньгела».

А други-ти: «Нет не аньгела Господь послал,

А нам по́слал Бог-то руського могучего бога́тыря».

А как стречают, мужики-ти города Черни-города,

50 А стречеют, отпирают ёму воро́та городо́выя,

А стречеют, ёму низко кла́нетьсе:

«А приди ты к нам хошь князём живи в Черни-городи, хошь боярином,

Хошь купцём у нас слови, гостем торговыма.

Мы ведь много даи́м тебе золотой казны несчётныя».

55 Говорит-то старой таковы речи:

«Не хочу-то у вас-то жить не князём, не боярином,

Не купцём, гостем торговым жа;

Мне ненадобно-то ваша золота казна несчётная:

Золотой казной мне ведь не откупатисе!

60 Только вы скажите в красен-от Киев-град дорожку прямоезжую:

Кольке времени ехать какой дорогою?» —

«Прямоезжей дорогой надоть ехать три месеця,

А окольною дорогой надоть ехать три года;

Заросла-то прямоезжая дорожка равно тридцеть лет,

65 Заросла-то она лесым тёмным жа;

А как есь на ей три заставушки великия:

А как перьва-та застава — ле́сы те́мныя,

А втора-та застава — грези че́рныя,

А как третья-та застава есть ведь реченька Смородинка,

70 А у той-то у речки есть калинов мост;

А тут есть-то, тут Соло́вьюшко живёт Рохма́ньёвич;

А сидит-то Соловьюшко да на девети дубах,

А как ревёт-то Солове́юшко да по-звериному,

А свистит Соловейко по-соловьиному,

75 А сидит-то собака, шипит он по-змеиному.

А не конному, не пешому проходу нет,

А не серому волку́ прорыску нет,

А не ясному соко́лу проле́ту нет». —

«Ну, спасибо-те, мужики, за дорожку прямоезжую!»

80 Он поехал по той дороги прямоезжою.

А как он приехал к лесу те́мному,

Соходил-то он да со добра́ коня,

А лево́й рукой-то он коня ведёт,

А право́й рукой дубье рвёт да ведь с ко́ринём,

85 С коринём рвёт да ведь мост мостит:

Он проехал-то лесы те́мныя,

А проехал-то он да гре́зи че́рныя,

А доехал до той жа речиньки Смородинки.

Как увидял ёго Соловьюшко Рахманьевич,

90 Зашипел-то[251] Соловьюшко по-соловьиному.

Заревел-то Соловьюшко да по-звериному,

Как ведь зашипел он Соловьюшко по-змеиному;

Ише мать сыра земля да потрёсаласе,

А сыро́ дубьё да пошаталосе;

95 Как потнулсэ ёго конь, на колени пал

А от того от свисту соловьиного,

А от рёву-ту он от звериного.

А как бил он коня да по крутым бедрам:

«Уж ты волчья пасть[252] да травяной мешок!

100 Не слыхал ты разе свисту соловьиного,

Не слыхал ли ты реву звериного,

А не слыхал шипотку-ту всё змеиного?»

А как брал-то он да свой розрывчат лук,

Натягал-то он тетивоньку шолко́вую,

105 А накладывал-то он стрелочку калёную,

Сам ко стрелочки да приговаривал:

«А лети моя стрела да по-под небёса,

А не падай не на воду, не на землю, не в сы́рой дуб,

А пади-тко-се Соло́вьюшку во правой глаз».

110 А как полетела стрелочка да по-под не́беса,

А как падала стрела не на воду, не на землю, не в сы́рой дуб,

Она падала стрелочка Соловьюшку во правой глаз.

А как падал Соловьюшко да на сыру землю;

Подъезжал тут старая стари́ньшина да под Соловьюшка,

115 А приковывал-то Соловьюшка да за белы́ руки,

Подымал Соловьюшка да на добра́ коня,

А приковывал ёго ко стремену булатному,

А подымал он Соловьюшка-то на добра́ коня;

А поехали они ко городу ко Киеву.

120 А как мимо ехали Соловьево высокое подворьицё,

А высокое-то дворьицё, высок терем;

Как увидели Соловьюшка да ро́дны дочери,

А больша-то говорит: «Как батюшко-то едёт, мужика везёт».

Да втора-то сёстра говорит: «То — мужик-от едёт, везёт батюшка».

125 А как едут они к Соловьюшку да к широку́ двору,

Да взяла ёго большая дочь да подворотину,

А хотела убить да Илью Муромця;

Подхватил-то стары́й казак да Илья Муромець да подворотину,

Ухватил-то ей да из белы́х-то рук;

130 Тут он хватил своё востро́ копьё,

А сколол-то его большую дочь.

Говорит Соловьюшко Рохманьёвич:

«Уж вы гой еси, мои дочерья любимыя!

Не грубите, не гневите серьдца богатырьского;

135 Выкупайте мня да из неволюшки:

Насыпайте ёму три-то мисы красна золота,

А три-то мисы чиста се́ребра,

Насыпайте три-то мисы меди, всё коза́рочки».

А поехал он ко городу ко Киеву,

140 А не зашол-то он к Соловьюшку в высок терем.

А приехал в славной Киев-град,

Ко ласкову приехал князю на широкой двор,

Как ведь соходил-то со добра́ коня,

А вязал-то коня да середи двора,

145 Середи двора к дубову столбу да к золоту кольчю;

Как заходит на крылечико косисчято,

Со красна́ крыльця в полаты княженецькия;

А он крест-от кладёт да по-писа́ному,

А поклон-эт ведёт да по-уче́ному,

150 А как бьёт челом-ту князю во рученьку во правую:

«Уж ты здраствуй, князь Владимер стольне-киевськой!» —

«Уж ты здрастуй-ко, дородьнёй доброй молодець!

Я не знаю твоёго не имени, не отчины —

Величеть тебя по имени, называть по отечесьву».

155 А князям, боярам всё — во левую.

«Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

Ты садись-ко за ти столы окольния,

А за ти жа за скатерти за браныя,

А за кушанья за розноличния».

160 А как сел-то Илеюшка за столы за белоду́бовы.

Как от пир идёт наве́сели,

Красно-то соньчё́ идёт на е́сени,

А как красно-то соньчё́ идёт ко западу,

Ко западу идёт, ко за́кату;

165 А как вси-то на пиру-ту сидят пьяны, веселы,

Пьяны, веселы сидят, хвастают:

А как всё богатой-от хвастат золотой казной,

Иной-от хвастат широки́м двором,

Как иной-от хвастаёт добры́м конём,

170 Сильн-ёт хвастат своей силою,

Умной-от-то хвастат родным батюшкой,

А разумной-от хвастат ро́дной матушкой,

А неразумной-от ведь хвастает родно́й сестрой,

А как глупой-от хвастат молодой жоной.

175 Как Владимер-от по гридни-то похаживат,

А белыма-ти ручьками розмахиват,

А желты́ма-ти кудрями принатряхиват.

А как сам он говорил да таковы слова:

«Уж ў мня вси-то на пиру пьяны, веселы,

180 Ишше вси у мня на честно́м хвастают;

А как приежай-от гость сидит, нечи́м не хвастаёт.

«Уж ты шьто жо, дородьнёй молоде́ць, нечи́м не хвастаёшь?» —

«А как чим-то я буду всё ведь хвастати?

Ише тим рази ведь я похвастаю —

185 Промежду заутринёй, обедней воскресеньския

Хотел-то я приехать из города из Мурома,

Из села-то приехать Карачеева.

А как ехал тут-то я путём-дорогою,

А стоит под городом Черни́-городом сила великая,

190 А великая сила, немалая;

Я тут побил ту силушку великую;

А приехал я ко городу Черни-городу,

А спросить у мужичков города Черни-города,

А спросить про дорожку прямоезжую.

195 Указали мне дорожку прямоезжую —

Ишше тридцеть лет по етой дорожочьки не езжено;

Ишше было на ей три заставушки великия:

Как перьва-та застава были ле́сы те́мныя да гре́зы че́рныя;

Как приехал-то тут к двум заставушкам,

200 А сошол-то я со добра́ коня,

А лево́й рукой коня веду, право́й рукой ду́бьё рву,

А как дубьё-то рву да совсим с ко́ринём;

Как я проехал тут да гре́зи че́рныя да ле́сы те́мныя,

А приехал к третию́ заставушки,

205 Я приехал туто к речинки Смородинки.

А сидит-то Соловьюшко Рохманович,

Да сидит-то вор-собака на девети дубах:

Я его состре́лил с девети дубов».

Тут-то закричели князи, бо́яра:

210 «Уж ты гой еси, мужичонко приехал задле́ньшина ты, деревеньшина».

А как тут старо́му казаку за беду да показалосе:

«Уж вы гой еси, бояра кособрюхия!

А седит-то у меня Соловьюшко да на добро́м кони,

На добро́м кони, у князя середи двора,

215 А прикован у мня ко стремену́ булатному».

Говорил-то тут Владимер-князь:

«Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

Навеку́ я не видал Соловьюшка Рохманьёва,

Не слыхал я ёго свисткотку́ соловьиного,

220 А не слыхал-то я рёву звериного,

А не слыхал-та я да ши́потку́ змеиного.

А покажи-тко-се мне Соловьюшка Рохманьёва,

А заставь ёго свистеть-реветь да по-звериному,

Шипеть ёго да по-змеиному».

225 Пошли они да на красно́ крыльцё;

Выходили тут бояра кособрюхия

А смотрить, слушать рёву соловьиного-змеиного.

А как говорит-то стары́й казак да Илья Мурамець:

«Уж ты гой еси, Соловьюшко Рохманович!

230 Ты свисти-тко-се подсвисту соловьиного,

А реви-тко-се полреву ты звериного,

Ты шипи-тко-се полшипотку всё змеиного».

А не послушал он да Ильи Муромця,

Засвистел-то он во весь свист-от соловьиныя,

235 Заревел во весь-то рёв звериныя,

Как зашипел он во весь-то шипоток змеиныя.

Ише мать сыра земля да потрясаласе,

Полаты княженецьки зашаталисе,

А как у князя резвы ножки подломилисе,

240 Буйна голова с плеч да подкатиласе.

Захватил князя Илья Муромець во праву руку к себе под пазуху,

А кнегину захватил под руку-ту всё под левую;

А как дёржит-то их в охапочки.

Как бояра-ти испопадали да вси ведь замертво.

245 А как закрычал стары́й да зычним голосом:

«Уж ты гой еси, вор-разбойник Соловей Рохманьёвич!

Тебе полно реветь да по-звериному,

Перестань свистеть по-соловьиному,

Перестань шипеть да по-змеиному».

250 А как тут бояришка поверили, забое́лисе.

А как соходил стары́й со красна́ крыльця́,

А отковывал-от стремена булатныя,

А отсек Соловьюшку-ту буйну голову.

А как Соловьюшку у князя на двори да смерть кончаласе.

А как езьдил старо́й по чисту́ полю,

А как езьдил он путём-дорогою,

Да наехал он дорожку весьма широкую,

А широкую дорожку-ту прямоезьжую;

5 Да поехал он по той дорожки прямоезьжия

Да наехал тут три роста́нюшки широкия;

Да на тих-то на ростанях лёжал серой камешок,

Как на том-то камню было написано,

Да написано было, подрезано,

10 Да подрезано было: «Хто едёт в дорожку прямоезьжую,

Да тому, братцы, живу́ не быть;

Да хто поедет в дорожку в правую,

А тому, братцы, жонату быть;

Хто в эту левую дороженьку поедёт, тому богату быть».

15 Как сидит-то старо́й на добро́м кони́, призадумалсэ:

«Мне старо́му в чисто́м поли смерьть не писано.

Как в праву-ту дорожку ехать — как жонату быть;

Да нашьто мне-ка старо́му женитисе?

Как ста́рому, братцы, женитьсе — всё чужа́ корысть;

20 Да пойдут от старого малы деточки,

Захотят малы дети пить и ись, носить цьветно платьицё.

Как и в леву-ту дорожку мне ехать — богату быть;

А нашьто мне-ка на старось-то богачесьво,

А нашьто? — мне старому ненадобно;

25 Буду[253] золотой казны как кланетьсе.

Я поеду в ту дорожку, да где живу́ не быть».

Да как тут-то поехал в ту дорожечку прямоезжую.

Он немного подьехал по той дорожочки

От того жо от серого горючого от камешка;

30 Как стречялась ёму стреточка немалая:

Как стречялосе ёму сорок станичничков,

Да по руському званью сорок розбойников.

Как хотят-то старого убить-то всё, ограбити,

Да как с ко́нём, с животом да розлучить хотят.

35 Говорит-то старо́й, седит да поговариват:

«Уж вы гой еси, сорок розбойников, сорок станишьников!

Как вам убить-то, братцы, вам не́ за шьто,

Ише снеть-то у мня старого не́чего:

У мня с[254] собой ведь золотой казны не было;

40 Тольке у мня живота — да един доброй конь,

Еше доброй мой конь да во петсот рублёв,

Да как вся збруда моя да в челу тысечю».

А как тут розбойничков призарило, прибавилось;

Да хотят-то старого убить-то, всё ограбити.

45 Да сидит-то старой на добро́м кони, не встре́хнитьце,

Сам потихоньку сидит приговариват,

Да как тут-то говорил да таковы речи:

«Ише есь на мне шуба че́рных со́болей,

Она тольке стоит една петсот рублей;

50 Да на шубки только три-то пуговки:

Ише перьва пугвиця в петьсот рублей,

Да друга-то пуговка в ц́елу тысячю,

Третьей пугвици це́ны ей нет;

Эта шуба — пода́реньецё князя Владимера».

55 Да как тут розбойничков призарило,

Да призарило-то их, прибавило;

А как начели старого поши́ньивать, поде́рьгивать,

Как сидит-то старой не тря́хнитьце, не воро́хнитьце:

«Уж вы гой еси, вы розбойники-станичники!

60 Да убить-то вам меня ведь не́ за шьто,

Ише, право, снеть с меня ведь нечево:

Как и есь-то у мня ише шляпа, подаре́ньицё князя всё Владимера;

Как во шляпы есь пе́рышко,

А да перо стои́т единой тысечи».

65 Как за́чели они его поши́нивать, потыкивать;

Розьерилосе ёго да ретиво́ серьцё;

Как стегал-то коня да по крутым бедрам:

«Уж ты гой еси, мой доброй конь Белеюшко!

А хоть подыни́сь ты выше лесу стое́чего,

70 А пониже хоть облака ходечего,

Да отскочь-ко ты от сорока розбойников».

Как поско́чил его доброй конь выше лесу-ту стоечего,

А пониже облака ходечего,

Да отскакивал он во чисто́ полё.

75 Одёржал-то он тут добра́ коня Белеюшка,

А как вынимал-то свой розры́вчат лук,

Он нате́гивал тетивочку шелко́вую,

Да накладывал стрелочку кале́ную,

А ко стрелочки он приговаривал:

80 «А лети-ко, моя стре́ла, во да́лече чисто́ полё,

А как па́ди-ко, стрелочка, не на́ воду, не на́ землю,

А не на воду, не на землю, не в сы́рой дуб,

А пади-тко, моя стрелочка, в тот жо в самой сырой дуб,

Росшиби-ко ёго на мелки дребезги,

85 Ты убей розбойников да до единого».

Полетела стрелочка во дале́че во чисто́ полё,

Она падала не на́ воду, не на́ землю,

Как не, падала во самой во сы́рой дуб

Да рошибла ёго на мелки дребезги,

90 Да убило розбойников до единого.

Как очистил тут дорожку прямоезжую,

Он поехал в свой путь, в дорожочку

А к тому жа ко городу ко Лю́бову,

К своёму царю, к приятелю;

95 Посмотреть-то захотелось своего царя Любова:

Шьто деитьце во городи во Любови.

А как едёт ён ко городу ко Любову,

Да стречялась ёму калика перехожая,

А тот же сильния великия Иванишшо.

100 Не дошод-то калика ёму низко кланетце:

«Уж ты здрастуй-ко, государь наш Илья Муромець!»

Отвечаёт ёму Илья Муромець:

«Уж ты здраствуй-ко, калика перехожая!

Уж ты как жа миня знашь да именём зовёшь?» —

105 «Уж ты гой еси, осударь ты Илья Муромець!

Как тебя не знаю — да именем зовут?

Как я у твоёго батюшка жил во дворниках ровно тридцеть лет,

Шьто во дворниках жил и во конюхах». —

«Откуль ты, калика, идёшь, перехожая?» —

110 «Я иду-то из города из Любова,

От того-то царя Любова». —

«Шьто деитьце во городи во Любови?» —

«Во городи во Любови всё да не по-старому,

Не по-старому всё да не по-прежному:

115 Не дают-то просить милостины спасёныя,

А как запряшшона просить милостина спасёная,

А запряшшона поминать да Илью Муромця:

Хто ёго споме́нёт, такового рубить буйну голову.

А царя-та Любова на царьсви нет,

120 Да царит-то тут поганоё Идо́лишшо;

А как царь-от Любов на поварни старшим поваром;

Сподоблят он для поганого Идолишша кушаньё».

Говорит-то старой казак да Илья Муромець таковы речи:

«Уж ты гой еси, калика перехожая!

125 Уж ты дай ты мне своё платьицё каличесько

Да наде́ни моё платьё богатырьскоё».

Говорит-то калика да таковы речи:

«Мне в твоём платьи не подают милостины спасе́ныя».

Говорил-то старой казак да во второй након:

130 «Уж ты скинь своё платьё калицесько

Да надень моё платьицё богатырьскоё».

А как го́ворил-то он да во трете́й након;

Не дават-то калика платья всё каличьского.

А как розьерилось ёго да ретиво́ серцё,

135 Да бросал-то калику на сыру землю,

Скиныва́л-то с калики платьё всё калицесько,

Надевал-то своё платьё богатырьскоё,

А садил-то ёго да на добра́ коня:

«Уж ты гой еси, мой Белеюшко!

140 Ты не бегай ты рысью лошадиного,

Ты ходи-ко тихо́й ступьицёй бродовою,

Не уходи калики перехожого».

А как за́чял одевать платьё каличесько;

У калики была шляпа сорок пуд,

145 А клюка-та была ёго подорожная сорок пуд.

Как пошол-то стары́й казак Илья Муромець во Любов-град;

Как заходит[255] ко Любову на широкой двор,

А как спрашиват он про царя про Любова;

А да сказывают придворина про царя про Любова:

150 «Ноньче у нас царя Любова на царьсви нет,

А царит у нас поганоё Идолишшо».

А как довели тут старую старыньшину до поварни жо;

Говорит-то Илья Муромець таковы речи:

«Уж ты здрастуй-ко-се, мой Любов-царь!

155 Я пришол к тебе да попроведать жо,

А как шьто у вас деитьце после мо́его бываньиця,

Ише шьто деитьце во городи во Любови?» —

«Уж ты гой еси, калика перехожая!

Я топере не царём живу, поваром,

160 А царит-то у нас нонече поганоё сильнё Идолишшо».

Говорит-то калика перехожая:

«Посылал тебе поклон Илья Муромець, низко кланялсэ». —

«Уж ты гой еси, калика перехожая!

Кабы был живой Илья Муромець,

165 Не был я этта поваром». —

«Ты подай-ко мне-ка милостины спасе́ныя

Хошь ради Ильи Муромця».

Хватил-то младшей повар го́ловню,

Хотел убить калику перехожую;

170 Он при́знял свою клюку да подорожную,

Стегнул его да потихошеньку,

Оття́л у ёго с плечь да буйну голову;

Говорит-то калика перехожая:

«Уж ты гой еси, Любов-царь!

175 Не узнал ты старого казака Ильи Муромця».

Заплакал-то Любов-царь:

«Я топерече не царём живу, поваром,

Составле́ю на поганого Идолишша кушаньё».

А как пошол-то калика да из поварни вон,

180 Да выходит он да на новы́ сени,

А заходит тут в полаты-ти царьския,

Где сидит поганоё Идолишшо,

Заходит в ти полаты царськия;

Отпираёт он двери на́ пяту,

185 Запираёт он двери накрепко;

Тут полата да сколымаласе.

Он крест-от кладёт да по-писа́ному,

Да поклон-от ведёт да по-уче́ному,

Да бьёт он челом, низко кланитце

190 Ише той ли царици да Белолю́бихи,

Как поганому Идолишшу челом не бьёт.

А как тут поганоё Идолишшо на стули рыта бархата

На коленях дёржит царицю-ту Белолюбиху,

По локо́ть-то дёржит руки в пазухи.

195 Ише сам он говорит калика таковы речи:

«Уж ты гой еси, цариця Белолюбиха!

Пой подай-ко мне милостину спасе́ную

А как ради Христа царя небесного,

А как ради старого казака да Ильи Муромця».

200 Говорит-то цариця Белолюбиха:

«Уж ты гой еси, калика перехожая!

Не дают у нас нонече милостины спасе́ныя,

Не поминают старыя старыньшины;

Хто поме́нёт, тому рубить буйну голову».

205 А как спрошал тут поганоё Идолишшо:

«Уж ты гой еси, калика перехожая!

Да скожи-ко про своёго Илью Муромця,

Сколь он ростом велик жа?» —

«А сколь я велик, столь Илья велик;

210 Ише платьё мы носим с им с одного плеча,

А пьём мы из одной чаши». —

«А по много ли он хлеба, соли ест,

Да помного ли он вина, пива пьёт?» —

«А он пива, вина пьёт да по одной чары,

215 А хлеба, соли ест по три милостины спасе́ныя,

Во трете́й-то милостины отставаитьце». —

«Я-то ем хлеба, соли по пети печей

Да вина-та пью по сороковки жа».

Говорил тут калика перехожая:

220 «А как у мо́ёго у батюшка была корова бурая;

Она много пила, ела — у ей брюшина лопнула».

А как тут Идолишшо розьерилосе;

Да хватал он свой булатён нож

Да бросал-то он в калику в перехожою.

225 Увернулсэ-то калика за ободве́рину;

А как тут от нож ушол в ободверину вплоть до че́рёна.

«Как был ваш славной Илья Муромець,

На доло́нь бы посадил, другой сверху прижал,

Меж долонеми только мокро́ стало,

230 Грезь одна осталасе».

Да как тут Ильи за беду да показалосе,

Ёго серьчё да розьерилосе;

Захватил он свою шляпу всё каличеську,

А стегнул-то шляпой по буйно́й главы;

235 А как выпало простенком Идолишшо вон на улицю;

Тут Идолишшу смерть пришла.

Да поставил царя Любова жить по-старому;

А как сам пошол да во чисто́ полё,

Во цисто́ полё да ко добру́ коню,

240 Ко добру́ коню да калики да перехожою.

А как едёт калика в Любов-град;

Он чуть сидит да на добро́м кони,

Ише чуть в ём душа полу́днуёт.

Да сымал-то старой со добра́ коня.

245 Скинывал-то своё платьё цветноё,

Одевал-то калику да перехожого.

Тут с каликой прошшалисе,

Простились они да розосталисе;

Илья Муромець поехал во чисто́ полё,

250 Во чисто полё поехал ко Киеву,

А ко ласковому князю ко Владимеру.

Шьто на тих было горах Латыньських жа,

Как у той же было бабы у латы́нгорки

А как было у ей да чадо милоё,

А как мо́лодый у ей был да Подсокольничок-охвотничок.

5 А как стал-то Подсокольничок на возрости,

Как ясён-от соко́л стал на во́злети,

Как он стал-то ездить во чисто́ полё на добро́м кони,

А он по́лно стал владеть палицей тяжолою;

Высоко-то ей ме́чёт по-под не́беса,

10 Он подхватывает в едну́ю во праву́ руку.

А не белая берёзка к земли клонитьсэ,

А не сы́рой-от дуб да погибаитсэ —

Подсокольничок да ро́дной матушки в ноги падаёт,

А как просит благословленьица-то вековечьнёго,

15 Ише навеки да нерушимого

А как сьездить во чисто́ полё поляковать,

Посмотрить-то руськи сильния могучия бога́тыри.

Как даёт ёму матушка дозволеньицё и благословленьицё,

А даёт, она ёму наказыват:

20 «Ты поедёшь, ты чадо мило, во чисто́ полё,

Ты наедёшь старую старыньшину:

У ёго ведь борода седа, и голова бела,

Под им доброй конь как быть снегу белого,

Ишше хвост-то, грива была че́рная;

25 Не доежжаючи соходи да со добра́ коня,

Ише бей челом ему во сыру землю да низко кланейсе».

А пошол-то он на свой да на конюшен двор

А седлать-то, уздать всё добра́ коня;

А наклал-то он уздицю всё тесмяную,

30 А на спину-ту накладывал седёлышко черкальскоё,

А засте́гивал он всё двенадцеть пряжочек,

А ешшо застегивал он двенадцеть шпёнушков;

Как отужинки были шелко́выя,

А как пряжочки были́ да красна золота,

35 А как шпёнышки были булатныя —

Шьто не ради-то красы, да ради крепости,

А как той-то приправы богатырьскою

Оседлал-то, обуздал добра́ коня,

А он скоро скакал да на добра́ коня,

40 Как поехал-то он да во чисто́ полё.

А как перьвой день ехал с утра до вечера,

А другой-от день ехал с утра до вечера;

А как едет он по чисту полю, розъезжайтьсе,

А как вострым копьём да забавляитьсе,

45 Ишше клонит востры́м копьём да на святую Русь.

Как по утру, утру было ранному,

По восходу-ту сонця было красного,

Как во ту пору, во то время

А как ездил стары́й казак да Илья Муромець

50 Со своима-ти дружинами хоробрыма.

Выходил-то он да из бела шатра,

А как брал-то он трубочку подзорную,

А смотрил-то он во вси чотыре сто́роны;

А увидял он — со восточнюю стороночку

55 А как едет дородьнёй доброй молодець,

А он во́стрым копьём да потешаитьсе,

Высоко его мечот да по-под не́беса,

А подхватывает да во праву́ руку,

А как востро копьё клонит на святую Русь.

60 Заходил-то он да во белы́ шатры,

А да сам он говорит да таковы речи:

«Уж вы гой еси, мои братья́ мои названыя!

А как мо́лодый Олёшенька Попович млад!

А да съезди-ко да с им да поздоровайсе,

65 Поздоровайсе с им да поназванейсе,

Ты спроси-ко-се у ей, какого города,

Какого отца да какой матушки».

А как тут Олёшенька да не ослышилсэ

Одевал своё платьё богатырьское,

70 А поехал к удалу добру молодцу.

Не доехал Олёшенька до сильнего могучего бога́тыря,

Устрашился тут Олёшенька Попович-от,

Устрашилсэ ёго, убоялсэ жо —

А сидит, быват, на кони как сенна куча;

75 Не спросил Олёшенька не про родину, и не про вотчину;

Как поехал Олёшенька ко белым шатрам,

А спрошал тут старый казак да Илья Муромець:

«Уж ты спросил ли, Олёшенька, у молодца?» —

«Я не доехал до его, бога́тыря,

80 Устрашилсэ я да убоялсэ жа;

А как я да перед им как мала мушиця,

Он сидит-то на добро́м кони как сенна куча».

Говорил-то старыя старыньшина Добрынюшки Микитьичу:

«Уж ты съезди-ко, Добрынюшка, во чисто́ полё,

85 А спроси-тко молодца да про отечесьво,

Ты спроси-тко у его да про отечесьво,

А которой земли, да коего отця да коей матушки,

А которого отця да коей матери».

А умел Добрынюшка съехатьсе да поздороватьсе,

90 А не смел Добрынюшка спросить да про отечесьво,

А не смел спросить, какой земли, какого города,

Да какого отця да какой матушки;

Как стёгал коня да по крутым бедрам:

«А бежит мой доброй конь да Воронеюшко,

95 А столь скоро́ летит, как стрела калёная».

Как уехал-то Добрынюшка от Подсокольничка-охотничка,

Он приехал ко белу́ шатру.

Говорил тут старая старыньшина да Илья Муромець:

«Шьто ты, Добрынюшка, умел ты съехатьсе,

100 Да умел ты, Добрынюшка, с им да поздороватьсе,

А не умел ты спросить, какого города, какой земли,

Да какого цяря ли королевичя».

Он поехал старый ко дородьню добру молодцу.

Подъезжает он ко Подсокольничку:

105 «Уж ты здраствуй-ко, дородьнёй доброй молодець!» —

«Уж ты здраствуй-ко, дородьнёй доброй молодець,

А как руськия сильней бога́тырь жа!» —

«Ты скажи-тко мне, кое́й земли, какого города,

Ты скажи, какого отця, какой матери,

110 Эли ты цяря, короля, ли королевичя?»

А кричал тут Подсокольник зычным голосом:

«Ише скажот моя да тибе сабля вострая,

А роскажот тебе паличя тяжолая:

Отсеку-то я тебе да буйну голову».

115 А как тут-то старому за беду да показалосэ;

Розьерилось его ретиво серьцо да богатырськоё;

Как стёгал-то добра́ коня да по крутым бедрам.

А как розьехались бога́тыри да по чисту́ полю,

А сьежалисе богатыри да во едно место,

120 А ударились они палками буёвыма,

А тима́-ти саблеми вострыма;

У их сабельки всё-то посломилисе.

А розьехались богатыри во второй након,

А ударили они-ти палицеми тежолыма;

125 Ише мать сыра земля да потресаласе,

А в реках вода да сколыбаласе;

Как они друг друга не ранили,

Э как не́ дали[256] на собя раны кровавыя;

А у их ведь палици да пошорбалисе.

130 А розьехались богатыри да во в трете́й након,

А ударились они да копьеми-ти крепкима борзомецькима;

Они друг друга не ранили,

А как не́ дали на соби раны кровавыя.

А скоско́чили они да со добры́х коней,

135 Они начали боротисе, водитисе;

По колен в реку, в землю втопталисе.

А как не по Божьей-то было по милости,

Не по Ильино́й-то было учести:

Порвалось у Подсокольника да цьветно платьицё;

140 А как скользнулось у старика Ильи Муромця,

Как здала у ёго всё права́ рука,

Подвернулась у его да ножка резвая;

А как падал бога́тырь во сыру землю;

А как сел тут Подсокольничок-охотничок да на белы груди,

145 Ише хочёт спороть да каза́ку белы груди,

А как хочёт досмотрить да ретива́ серьца да богатырьского.

А как тут стары́й казак да испугалсэ жа,

Ишше Господу-ту Богу всё взмолилсэ жа:

«А ужели мне, Господи, в том-то мести смерть-то писана?»

150 А как вдвое-втрое у Ильи-то силы прибыло;

Да схватил-то Подсокольника да во белы́ руки,

А как смётывал со своих белых грудей да на сыру землю,

А как сел-то Подсокольнику да на белы́ груди,

Вынимал-то из кинжа́лишша булатен нож,

155 А хотел-то Подсокольнику спороть белы́ груди,

Досмотрить у его ретива́ сердца́ да богатырьского.

Как спросил у Подсокольника да про отечесьво,

Говорил-то Подсокольник таковы речи:

«А сидел-то я у тя да на белы́х грудей,

160 А не спрашивал у тя не роду, не отечесьва,

А спорол бы я тебе скоро белы́ груди».

А спрошал стары́й казак да во второй након;

Ишшё то же отвичаёт Подсокольничок-охотничок:

«А не спрашивал у тя про родину, про отечесьво;

165 А спорол бы я скоро́ белы́ груди,

Досмотрил бы я твоего серьца богатырського».

Тут-то старому да за беду да показалосе;

Загибал-то у ёго-то платьё цьветное;

Хочёт пороть ёго белы́ груди,

170 Хочёт досмотрить у ёго ретиво́ серьцо.

Захватил-то право́й рукой булатен нож.

Ише тут да Подсокольничок испугалсэ жа,

А старому казаку да возмолилсэ жа:

«А я вижу — у тебя голова седа[257] да борода бела;

175 Не моги моих пороть да всё белы́х грудей,

Не смотри моёго ретива́ сердца».

А как увидял тут стары́й казак да на право́й руки,

На правой руки да свой злачён перстень,

Подымал ёго за ручки-ти за белыя,

180 Чёловал ёго в уста саха́рныя:

«Уж ты гой еси, да Подсокольничок-охотничок,

А да той жо сын да бабы всё латы́нгорки!

А как я тебе — отець, да ро́дной батюшко.

Ты поедёшь да к родной своей матушки —

185 Ты скажи от миня да ей низко́й поклон».

Как Подсокольничок поехал к ро́дной матери,

А стары́й казак поехал ко белу́ шатру.

Он приехал ко белу шатру да сошол со добра́ коня,

Сошол со добра, спать ведь лёг в бел шатёр.

190 Как во ту пору приехал Подсокольничок к своёму широку двору,

Подъежжаёт он да под окошечко:

«Уж ты гой еси, моя да родна матушка!

Ты подай-ко мне своё востро́ копьё,

Ты подай-ко-се ко мне всё тупым коньцём».

195 А на то матушка ёго не ослышилась,

Подала своё востро́ копьё да из окошочка.

А как принял он копьё да за тупой конець,

Как направил он вострым коньцём в матушку-ту в груди белыя,

Заколол-то Подсокольник свою родну матушку.

200 А поехал скоро Подсокольник в чисто полё,

Как поехал во чисто полё да ко белу шатру,

Ко белу шатру да к Ильи Муромцю.

Он как приехал ко белу шатру,

Направил копьё всё востры́м коньцём,

205 А как ткнул Илью Муромца да во белы́ груди;

На грудях-то был лёжал у ёго крест золочёныя,

А весу́ тянул да полтора пуда;

Угодил он в самой етот крест,

Да не мог он проколоть да груди белыя.

210 Как от сна-то ведь стары́й казак да пробужалсэ жа,

Со сна-то он да испугалсэ жа;

А выскакивал-то он да из бела́ шатра,

Схватил-то он Подсокольника да со добра́ коня,

Высоко-то его бросил по-под не́беса;

215 А как падал Подсокольник о сыру землю,

Как убилсэ Подсокольничок о сыру землю,

А как Подсокольнику ведь смерть пришла.

А как пришол смотрить стары́й козак да Илья Муромець,

А увидял на руки да свой злочён перстень,

220 А как сам он говорил да таковы речи:

«А не знато, шьто было́ моё чадо:

А хошь высоко бросил по-под не́беса,

Подхватил бы ёго да на белы́ руки,

Не допустил бы я ёго до матушки сырой земли».

225 А как тут ведь Подсокольнику да смерть пришла,

Смерть пришла, и конець дошол.

Как доселева Рязань слободой слыла;

А как нонече Рязань славен город стал.

А живёт-то в той Рязани князь Никита сын Романович.

Жил-то Никитиушка шестьдесят годов;

5 Как состарилсэ Романович, — преставилсэ,

Ай осталась у него мала́ семья,

Ай мала семья, молода жона,

Молода жона Омельфа Тимофеёвна;

Ай осталось у нёго чадо милое,

10 Милое чадо, любимое,

А как мо́лодый Добрынюшка Никитич млад.

Как от роду Добрынюшка был пяти годов,

Стал ходить по улочьки,

Стал с робятками боротисе;

15 Как не стало Добрынюшки да поединшычка;

А как малы-ти ребята двадцати пяти годов.

А как мастёр был Микитич со крутой[258] с носка спускать.

А как стал-то Добрынюшка на возрости,

Как ясён-то соко́л стал на во́злети.

20 А как стало Добрынюшки двенадцать лет,

Он нача́л в чисто́ поле поезживать,

А поезживать, всё стал погуливать,

А ездить всё на тихия на заводи,

А стрелить всё гусей, белых ле́бедей.

25 А как стал Добрыня во чисто́м поли поляковать,

А не стало Добрынюшки поединшычка.

А как начал он метать сильных могучих всё бога́тырей,

Ай прошла про молодца слава великая;

А дошла туто слава до города до Мурома,

30 А до того жа села до Караче́ева,

А до старо́го до казака Ильи Муромца;

Услыхал тут старой казак Илья Муромца

Про сильнего могучего богатыря.

Его серьдьце было неуступчиво;

35 Пошел он скоро на конюшей двор

Седлать, уздать свого да коня добраго.

Ай накладывал он уздицю тесмяную,

А на спину лошадину войлучёк,

Ай на войлучёк накладывал седёлышко черкальское;

40 Зате́гивал двенадцать сутужинок,

А сутужинки-потужинки-ти были шолковы;

А засте́гивал-то он двенадцать пряжочёк,

А пряжечки-ти были красна золота,

А спёнушки-ти были булатные,

45 Крепкого булата всё заморьского, —

То не ради красы, ради крепости.

Илья-то был сын Иванович

Одевалсэ он в платье богатырськоё,

Богатырсько платьицё, военное.

50 А у него ведь конь-ёт был как снегу белого,^а

Ишше хвост-грива у него была че́рная.

Он скоро, легко скакал на добра́ коня,

И он скоро поехал по чисту́ полю;

А как по чисту́ полю только курева́ стоит,

55 Курева стоит, да тольке столб столбит.

А он скоро приехал ко Рязани славну городу.

Едет он по Рязани славну городу,

А играют туто маленьки ребятка жа.

А спрошаёт он у маленьких ребяток жа:

60 «Уж вы гой еси, маленьки ребятка жа!

Где это Добрыньино подворьицё,^б широкой двор?

Вы скажите-ко мне про Добрынин про широкой двор».

Как отводят робятка’^в добрынино подворьицё.

Подъезжает он под окошёчко,

65 А кричит он зычным голосом:

«Дома ли Добрынюшка Никитич млад, или в доме нет?»

Услыхала тут Добрынина да ро́дна матушка;

Подбегала она всё к окошёчку,

Отпирала ’на окошечка немножечко;

70 Как увидяла она старого казака Илья Муромця, —

А сидит-то он на своём добро́м кони́, —

Говорила Добрынина да ро́дна матушка:

«Уж и здраствуй-ко, казак Илья Муромець,

Илья Муромець да сын Иванович!»

75 Говорит тут Илья сын Иванов таковы речи:

«Уж ты гой еси Добрынина ро́дна матушка!

Ты как меня-то знаёшь, именём зовёшь,

Величаёшь ты меня по отечесьву?» —

«Ише как-то я тебя не знаю, Илья Муромець?

80 Уж мы пили из одной чаши;

А когда я училасе у твоей-то ро́дной матушки,

Ты тогды не мог ходить на резвы́х ногах,

А сидел ты всё на печьки на кирпицятой.

Ты добро пожаловать ко мне хлеба, соли покушати!

85 Накормлю ведь я тебя досыти,

Напою ведь я тебя допьяна».

Говорит-то Илья сын Иванович:

«Я не пить приехал, ни исть хлеба, соли жа.

Ты скажи-ко мне про своего чада милого,

90 Он и[259] в доме, или его нет?»

Отвичает Добрынина ро́дна матушка:

«У меня Добрыни топере в доме не случилосе:

Он уехал всё на тихия на заводи

А стрелеть гусей, белых ле́бедей,

95 А пернастых серых малых уточёк.

Уж ты гой еси, ты старой казак Илья Муромець,

Илья Муромець да сын Иванович!

Ты наедёшь моёго чада во чисто́м поли —

Не моги ёго убить, моги помиловать

100 Хошь не ради ёго, да ради меня вдовы:

Ишше хто меня будет под старость поить-кормить?»

Как поехал старой казак во чисто́ полё,

Ишше едёт он скоро по чисту полю —

Как увидял молодого в чистом поли бога́тыря:

105 Да он ездит на добро́м кони, розъизжаитьсе,

Всё дворяньскима утехами да забавляитьсе:

Высоко-то он паличю-ту мечёт по-под не́беса,

Подъезжаёт на добро́м кони,

Подхватыват ей да во праву́ руку,

110 А не допускает он до сырой земли.

Подъезжаёт тут старой казак Илья Муромець:

«Здрастуй-ко, дородней доброй молодець!

Ты скажи-ко-се про родину и про отчину».

Говорил тут Добрыня таковы речи:

115 «А когда скажот тебя моя паличя тяжолая,

А когды тебе ссеку да буйну голову».

Тут розъерилось у Ильи да ретиво́ сердьцо;

А стегал он коня по крутым бёдрам.

Розъезжалисе бога́тыри по чисту́ полю,

120 Соезжалисе богатыри всё в одно место;

Как ударились они паличеми тяжолыма,

У их паличи пошерба́лисе;

Ише друг дружки они не ранили,

Не дали на собя раны кровавыя.

125 А розъехались бога́тыри во второй након,

Ай ударились они саблями-ти вострыма;

Как по рук да сабельки сломилисе;

Ише друг друга они не ранили,

А розъехались бога́тыри во-в трете́й након,

130 Как ударились они копьеми ворзомецькима,

У их копьиця согнулисе, свернулисе;

Не дали на собя раны кровавыя.

Они соско́чили да со добры́х коней,

Они схватилисе во схваточку боротисе.

135 Они перьвыя суточьки борютьсе с утра до вечера

И други-то сутки борютьсе с утра до вечера;

А на третьи-то суточьки у Добрыни порвало́сь платьё цветноё,

Окатилось у Ильи всё права́ рука,

Подвернулась у его всё лева́ нога;

140 А как падал стары́й казак на мать сыру́ землю,

Ише мать сыра земля да потрясаласе.

Уж как сел-то Добрыня на белы́ груди,

А он вынел-выдернул из кинжалища булатной нож,

Ише хочёт досмотрить ретива́ серьця.

145 А как тут старой казак да Илья Муромець

Возмолилсэ он Спасу пречистому,

Ише матери Божьей Богородици:

«Уж ты Господи, Господи, ужели^г мне в чистом поли смерть не писана,

А ужели я помру на сём месте?»

150 У его да силы вдвое-втрое прибыло;

А мётал-то он Добрыню со белы́х грудей,

А как скочил стары́й казак на резвы́ ноги,

А как ш́ел-то Добрыни на белы́ груди;

Хочёт спороть Добрынюшки белы груди,

155 Досмотрить Добрынина ретива́ сердьця.

А как спомнил он Омельфино прошеньицё,

Ише спрашиват Добрынно отечесьво:

«Ты скажи-ка мне про своё отечесьво».

Говорит-то Добрыня таковы речи:

160 «А когды сидел у тя да на белы́х грудях,

Я не спрашивал, коей земли, какого города,

Какого отьця да какой матери;

Я спорол бы у тя всё белы груди».

Вынимал Илья из кинжалища свой булатён нож,

165 А хочёт спороть Добрынюшки спороть да всё белы́ груди,

Досмотрить Добрынина ретива́ сердьця.

А как тут Добрыня испугалсэ жа,

Ухватил у Ильи Муромця булатён нож:

«Я скажу тебе про родину-отечесьво,

170 Я скажу тебе про своего родна батюшка,

Я скажу тебе про свою родну матушку:

У меня родной батюшко был Никита сын Романович;

Он княжил в Рязани ровно шестьдесят годов,

А родна-то моя матушка — Омельфа Тимофеёвна.

175 Не моги меня казнить, моги помиловать.

Назыве́мьсе-ко мы братьеми крестовыма,

Покрестоемсе мы своима крестами золочёныма;

А как будет: ты — большия брат,

А я буду меньшия брат;

180 А мы будём ездить по чисту́ полю, поляковать,

Приставать будем друг за́ друга,

Друг за́ друга, за брата крестового».

А ставал-то он да на резвы́ ноги,

Подымал он Добрыню за белы́ руки,

185 Чёловал он Добрынюшку во уста саха́рныя;

А сымали оны с голов да золоты́ кресты,

Одевали друг на дружку золоты кресты,

Да садились они на добры́х коней,

Поехали они к Рязани славну городу

190 Ко Добрыниной да ро́дной матушки.

Как приехали Добрыни к широку́ двору,

Увидала Добрынина ро́дна матушка,

Стречала их середи двора,

Середи двора со красна́ крыльця,

195 Да брала она старого казака за белы́ руки,

Повела в Добрынины да светлы све́тлици,

Посадила она за дубовы́ столы,

За дубо́вы столы, за есьвы саха́рныя.

У их пошол всё наве́сели;

200 Они пили, веселились трои суточьки.

Богатыри спать полегли,

С того спали они трои суточки.

Тут богатыри просыпалися

Ото сна-то пробуждалися.

Как задумал тут Добрынюшка женитисе,

А просил-то своей ро́дной матушки благословленьиця

Как женитисе ехать да обручатисе

Ко тому-то королю да всё к Мику́лину.

5 А поехал он Добрынюшка во чисто́ полё,

А поехал он да в прокляту орду.

Он ехал путём-дорогою,

А он всю-то ехал тёмну ноченьку;

А доехал до того жо до восходу соньчя красного,

10 До закату-ту светла ясна месеця.

Как по у́тру-ту было́ по ранному,

По восходу-ту было́ да соньця красного —

А сидела-то Настасья под окошочком,

Она видяла этого дородня добра молодца:

15 А он в город-от ехал не воротами,

Не воротами да не широкима,

Ён ехал по широку двору к полатам королевськиям.

Ише мать сыра земля да потрясаласе,

А полаты ихны колыбалисе.

20 А приехал он да на широкой двор,

Заезжал-то он да середи двора,

Соходил-то он да со добра́ коня,

А вязал-то он коня да к дубову́ столбу,

К дубову столбу да к золоту кольчю;

25 Сам он пошол на красно́ крыльцё,

Со красна́ крыльця да на новы́ сени,

Заходил-то в полаты в королевськие;

Он не кланяитьсе поганым идолам,

А да бьёт тольке челом королю Мику́лину во рученьку во правую:

30 «Уж ты здраствуй-ко король Микулин!» —

«Уж ты здраствуй-ко, дороднёй доброй молодец!

Я не знаю твоёго ни имени, ни отчины,

А не звеличети да по отечесьву». —

«Мня по имени зовут Добрынюшкой Никитичем». —

35 «Ты пошьто ко мне приехал?

А послом ко мне приехал по́словать из города из Киева,

От ласкова князя Владимира?» —

«Не послом-то я приехал к тебе по́словать,

Не служить-то я приехал верой-правдою,

40 Я приехал к тобе сватом свататьсе.

А отдай-ко ты Настасью за меня всё в замужесьво,

Уж ты с чести ведь отдай за меня, с радости;

Ише с чести не отдашь, дак я боём возьму,

С той да дракой кроволитною».

45 Отвечаёт ему король да таковы речи:

«Уж гой еси, молодой мальчишко жа!

А скричу я палачей своих да немило́стивых;

А опутают тебя во пу́тины шелко́выя,

Повалят тебя на колодку белоду́бову,

50 Отсекут твою буйну голову».

Говорит-то Добрыня во второй након

Говорил-то Добрыня по-в трете́й након:

«Уж ты гой еси, король да сын Нику́линин!

А отдай-ко ты Настасью за меня заму́ж,^а

55 А без драки отдай да кроволитныя,^а

Уж ты с чести ведь отдай, с радости великия». —

«Уж ты гой еси, мужичонко ты задле́ньшина, дервеньшшина!

Я скричу-то палачей да немило́стивых;

А опутают тебя во пу́тины шелко́выя,^а

60 А уведут тебя да на широкой двор,

Повалят тебя на колодку белоду́бову^а

Отсекут-то тебе буйну голову».

Как пошол-то король да из полаты вон,

А пошол-то к своей дочери любимыя,

65 А как к той жо дочочьки к Настасьи Микуличьни.

«Уж ты гой еси, Настасья дочь Микуличьня!

Как приехал из Киева бога́тырь жо,

А как сватаитьсе за тебя замуж,

На тебе жа, Настасьи, белой лебеди;

70 Как ведь сам он похволяитьсе таковы речи:

Ише с чести не отдам, дак „я боём возьму,

С той да^б дракой кроволитною“».

Говорила Настасья таковы речи:

«Уж ты гой еси да мой да родной батюшко!

75 Я ведь видяла да чудо чудное,

Чудо чудное да диво дивноё:

Со восточьню-ту сторонку как бы туча тучилась,

Туча тучилась, как бы гром гремел,

Частой мелкой дожжык ишел;

80 Немного тому время миновалосе,

Наехал дородней доброй молодец;

Скакал он через стену городовую,

Ехал он широким двором

К тым-то полатам королеськиим;

85 Мать-сыра земля потрясаласе,

Наши полаты колыбалисе.

Отдавай ты меня с чещи, с радости,

Без той же без драки кроволитныя;

Не губи ты народу по-напрасному».

90 А пошол-то король да вон из светлой светлици,

А приходит в свои полаты королевськия,

А берёт Добрыню за белы́ руки,

А челуёт-ту Добрыню во уста саха́рния,

А повёл-то он к Настасьи в светлу све́тлицю.

95 Как сидела Настасья на стули-то да рыта бархата,

Она скоро скакала на резвы́ ноги,

А брала она Добрыню за белы́ руки,

Человала Добрынюшку в уста саха́рныя;

Поминелись они ти перстнями золотыма жо,

100 Поминелись, обручилисе.

Собираласе Настасья ехать с Добрынёй^в в славной Киев-град;

А как брал-то Добрыня ей^г за праву́ руку,

А повёл-то Добрыня на широкой двор,

А садилсэ Добрыня на коня своёго лошадь добрую,

105 А садил-то он Настасью позади себя

На своё-то седло на черкальское,

А привязывал-прихватывал ко стременям булатным жа.

Как поехал он из города воротами да не широкима,

А скакал-то через стену городовую,^а

110 Через ту жа башню наугольнюю.

Приежаёт он во красён Киев-град,

А к своёму широку́ двору.

Увидала их да ро́дна матушка,

А стречала-то их да середи двора,

115 Человала-то Настасью во уста саха́рныя,

А вела-то она во свои-ти светлы све́тлици,

Во столовы новы горници.

А как тут у их-то пир чесён пошол навесели

Заводилась у Добрыни свадёбка:

120 На отцёвсько-то место сам Владимер-князь,

А сватьей Владимера да молода жона,

А тысячьким старой казак Илья Муромець,

А дру́жком-то у их Олёшенька поповськой сын.

Повенчалсе тут Добрынюшка Микитич сын

125 На той жо Настасьи дочери Микуличьни.

Отошли туто пиры навесели;

Вси были на пирах пьяны, ве́селы.

Как во славном городи во Киеви,

Да у ласкова-то князя у Владимира

Заводилось пированьицо, почесен пир,

Ай на князей всих^а, на бо́яр жа,

5 А на руських-то могучих на бога́тырей.

А как красно солнышко идёт на е́сени,

А почесен-от пир идёт наве́сели.

А как вси-то при пиру, вси пьют, едят да ве́селы,

А как вси-то на честном, вси хвастают.

10 Как Владимир-от князь ходит по горници,

С ножки на ножку переступыват,

А он белыма руками всё розмахиват,

Золотыма-ти перстнями принашшалкиват,

А русыма-ти кудрями принатряхиват,

15 А как сам он говорит да таковы слова:

«Уж вы гой еси, мои князья, вы бо́яра!

Уж вы руськии мои сильни бога́тыри!

Ишше хто жа из вас съездит на Пучай-реку

За свежо́й-то водой ключе́вою,

20 А как мне, князю, с княгиною умытисе, помолодитисе?»

Как большой-от от князя хоронитьсе за среднёго,

А как средней-от хоронитьсе за ме́ньшого,

Как от меньшого, от бо́льшого ответу нет.

Говорил-то князь Владимир во второй након,

25 Говорил-то князь Владимер во трете́й након;

Как от бо́льшого, от ме́ньшого ответу нет.

Как из-за того стола, стола окольнёго,

Из-за той-то скатерки из-за браныя,

Да из-за́ той есвы всё саха́рныя

30 Говорил тут дородьнёй доброй молодец,

А как мо́лодый Добрыня всё Никитич млад:

«Уж ты гой еси, ты красно солнышко Владимир-князь!

Уж я съежжу тебе на Пучай-реку,

Привезу-ту я тебе свежо́й воды ключе́вою,

35 Как тебе, князю, с княгиной умытисе, помолодитисе».

Говорил-то Владимир-князь да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Олёшенька Попович!

Ты бери-ко всё чернил, бумаг,

Ты пиши-тко с Добрынёй записи великия,

40 Во хмелинушки Добрыни захлыснулосе,[260]

Чтобы за́утра Добрыня не попетилсэ».^б

А тому Олёшенька не вослышилсэ;

Уж как брал чернил, бумаг, писал он по́писи великия

Промежду собой с Добрынюшкой Микитичем;

45 Пописали они пописи великия;

А как стал-то Добрыня на резвы́ ноги,

А как брал-то Добрыня со спичьки пухову́ шляпу,

Надевал-то Добрыня на буйну́ главу,

А нахмурил чёрну шляпу на ясны́ очи,

50 А пошел-то Добрыня ко свому да широку́ двору,

А повесил буйну голову с могучих плеч,

А потупил очи в матушку-сыру землю.

А идёт-то Добрыня к своему-то широку двору,

Он идёт-то, всё шатаитьсе.

55 А как^в увидала Добрыня молода жона,

А как та жа Настасья дочь Никуличьня;

А побежала к своей матушки,

К Добрыниной да к ро́дной маменьки,

Да сказала она своей маменьки:

60 «Уж ты гой еси, Добрынина родна матушка!

Как идёт-то у нас Добрыня с чесна́ пира,

А идёт-то он да всё шатаитьсе,

А повесил-то буйну голову ниже своих могучих плечь».

А стречала Добрыню молода жона,

65 А как та жа Настасья дочь Никуличьня,

А стречала его да родна матушка,

А как та жа вдова Амельфа^г Тимофеёвна;

А стречели его середи ёго да широка́ двора,

А как брали его да за белы́ руки,

70 Говорила ёму родна матушка да таковы речи:

«А как шьто же идёшь, моё-то чадо милоё, моё любимое,

Не по-старому идёшь, да не по-прежному:

Повесил буйну голову с могучих плечь,

А потупил очи в матушку-сыру́ землю́?

75 Шьто тебе на пиру было не по разуму:

Или князь-от тебя местом о́бсадил,

Или винной чарой тебя о́бнесли,

А питья, есвы тебе разе не по́ души?

Эли глупой над тобой не насмехалсэ жа,

80 Шьто над твоей жа молодой жоной,

Эли, муть, над ро́дной твоей матушкой?» —

«Уж ты гой еси, моя родна матушка,

Как Амельфа ты, сударь, да Тимофеёвна!

Меня местом князь он всё не о́бсадил,

85 А да винной чарой меня всё не о́бнесли,

А нихто^д надо мной не насмехалса жа,

Не тобою, родной матушкой,

Не моей да молодой жоной.

Самому мне доброму молодцу во хмелю-ту захлыснулосе,

90 А как съездить мне-ка князю на Пучай-реку́

За свежо́й водой да всё ключе́вою,

Привезти князю воды ключёвыя

Шьто умытисе тут со княгинёю,

А умытисе, помолодитисе».

95 Говорит-то ёму ро́дна ёго матушка,

Молода вдова Омельфа Тимофеёвна:

«А как жил твой батюшко шестьдесят годов,

А ничим жо он, жил, не хвастал жа;

Ты нималу собе шуточьку нашу́тил жо:

100 Там много дородных добрых молодцов приезживало,

А как руських-то сильних, могучих всё бога́тырей,

А назад ни один не приезживал:

Уносит всё змея лютая,^е

Змея лютая да Сорочинськая

105 Своим-то змеёнышам на съеденьицё.^ж

А тебе будёт назад не бывати во славном городи во Киеви,

А да нам тебя будёт не видати жо!

Ты послуша-ко моёго назаканьиця:

Ты когда приедёшь на Пучай-реку,

110 Почерпни ты скоро свежой воды ключе́вою,

Поежжай ты скоро ко городу ко Киеву».

От хмелины с утра да просыпаитьсе,

На Пучай-реку Добрыня собираитьсе;

А приходит Добрыня на широкой двор;

115 Оседлал Добрыня, уздал добра коня,

Наседил он седе́лышко черкальскоё,

Засте́гивал-то он двенадцать пряжечёк,

А зате́гивал двенадцать отужинок;

Пряжечки-ти были красна золота,

120 А шпёнушки-ти были булатныя,

Отужинки-ти были шелко́выя,

То не ради красы, ради крепости,

Приправы богатырскою;

Красно золото-то не ржавеет,

125 А булат-от гне́тьсе — не сломитьсе,

А шелк-от подтянетьсе — не со́рветьсе.

Провожаёт ёго да ро́дна ёго маменька,

Провожаёт ёго да молода жона,

Провожают они, сле́зно плачутьсе.

130 А да он скоро скакал на добра коня;

А столько видели добра молодца, когда сряжаючись,

А не видели, когда да на добра коня сяжаючись.

Он из города поехал не воротами,

Не воротами он ехал не широкима,

135 А скакал он через стену городовую,

Через башню-ту да наугольную.

Только видели — в чистом поле курева стоит,

Курева стоит да один столб стоит.

А приехал скоро на Пучай-реку́,

140 Почерпнул-то он свежо́й воды ключе́вую,^з

Настрелял-то он гусей, ле́бедей,

А пернастых малых серых уточёк.

Как пороспекло ёго да соньчё красное,

Прираздули ёго да ветры буйные;

145 Захотелось ёму во Пучай-реки окупатисе;

А да скинывал с собя платьё чьветно богатырськое,

А нырал-то он во Пучай-реку́.

А как плават Добрыня по Пучай-реки,

Как увидяла Добрыню змея лютая,

150 Змея-та лютая да Сорочиньская;

Налетела она на Добрынюшку Никитича,

Да сама она ёму говорила таковы речи:

«Как писи́-ти, писали — описалисе,

Как волхвы-ти волховали — проволховалисе:

155 А как хошь ли ты, Добрыня, я тебя водой залью,

Ишше хошь ли ты, Добрыня, я тебя огнём залью,^и

Ишше хошь ли ты, Добрыня, я схвачу тебя

В свои-те двенадцать больши хоботы,

Унесу тя в свои горы Сорочинськия,

160 Своим детям на съеденьицё?»

А как мастёр был Добрынюшка нырком ходить,

Как горазд-от был Микитич всё понырывать;

А нырнул тут Добрыня во Пучай-реку,

Выставал-то Добрыня у крутого жёлта бе́режка;

165 А да выскочил Добрыня на желто́й-от крутой бе́режок,

Прибежал Добрыня ко своёму цьветну платьицю;

Он схватил свою востру сабельку.

Налетела тут на Добрыню змея лютая,

А хотела схватить Добрыню в двенадцать больши хоботы;

170 А отсек-то Добрыня змеи двенадцать больших хоботов,

А как падала змея да на сыру землю;

А как мать-сыра земля да потрясаласе.

Во Пучай-реки вода да сколыбаласе.

А одел-то Добрыня своё платьё цьветноё,

175 А надел он свои латы богатырськия,

А пришол-то он к змее-то лютою,^к

Захотел змеи отсекти буйну голову.

А как ту змея ёму всё взмолиласе,

Она клятву кляла всё ёму великую:

180 «Уж ты гой еси, Добрыня сын Никитич млад!

Не моги меня казнить, моги помиловать;

А да назади лиха тебе не делала,

Ишше впредь тебе лиха не сделаю:

Я нало́жу на собя-то заповедь великую,

185 Шьтобы не лётать мне-ка да на святую Русь,

Не носить с Руси народу православного

А на тя жа на горы Сорочинськия

А своим-то детям да на съеденьицо».^л

А спустил живу Добрыня змею лютую,^м

190 Как прило́жил вси двенадцать больши хоботы,

Как вспорхнула змея со сырой земли,

Полетела змея по-под не́беса,

А да полетела она не на горы Сорочинськия,

Полетела она на святую Русь.

195 А как сел-то Добрыня на добра коня,

Поехал ко городу ко Киеву,

Ко ласкову князю Владимиру.

А сречала змея, ле́тит со святой Руси,

Со святой Руси, из города из Киева;

200 В хоботах-то несёт душу-красну девицю.

Сам поехал он ко городу ко Киеву;

Заезжает он во красен Киёв-град;

А он едёт по городу по Киеву,

А во Киеви всё да не по-старому, не по-прежному,

205 Как народ-от ходят не по-прежному,

Оне ходят в платье че́рном, во печальнём жо.

Как и едёт он по городу по Киеву,

А играют туто малыя робятка жо;

А спросил-то он у малых у робяточок:

210 «Что ж народ ходят не по-старому, не по-прежному,

Они ходят в чёрном платье, во печальнем жо.

А завесили свои да лиця белыя?» —

«После твоёго-то бываньиця,

Налетела-то змея лютая

215 А на тот жа на зе́леной сад ко князю ко Владимеру;

А во ту пору, во то время

А гуляла-то в саду душа Марфа Дмитревна,

А любима-то князя племянниця;

Да во то время налетела на ей змея лютая Сорочиньская,

220 Ухватила ей в двенадцать своих хоботы,

Унесла она на горы Сорочиньския».

А сидит Добрыня на добро́м кони́ да призадумалсэ.

Призадумалсэ да прикручинилсэ:

«А шьто омманила меня да змея лютая!

225 Мне не чесь будёт, похвала да богатырськая,

А не выслуга мне будёт да молодецькая».

А он скоро поворачивал добра́ коня,

А добру коню да приговаривал:

«Уж ты гой еси, мой доброй конь, да Воронеюшко!

230 Побежи-ко ты скоро как стрела кале́ная,

А подымайсе ты выше лесу стоечего,

А пониже облака ходечего,

Ты скачи-тко, горы-долы промеж ног бери,

Ты скачи-тко с горы на гору,

235 Реки, озёра перескакивай;

Да ты бежи прямо на те горы Сорочиньския,

Ишше где живёт да змея-та лютая».

Приежжат Добрыня к горам Сорочиньскиям,

Соходил-то Добрыня со добра́ коня;

240 Во праву́ руку́ берёт востро́ копьё,

Во леву́ руку́ да повод лошадиныя;

А востры́м копьём закопыват ступени жа;

А лево́й рукой коня ведёт на горы Сорочиньския.

А залез-то он на горы Сорочиньския,

245 А садилсэ он скоро да на добра коня,

А как брал-то он трубочку подзорную,

А смотрил он на все четыре сто́роны,

Он смотрил змеиного жилишша жа;

А увидял тут Добрынюшка у змеи высок терем;

250 А стёгал коня по крутым бёдрам.

Как приежжал ко змеиному высо́ку терему,

А соскакивал скоро со добра коня;

Забегал-то он к змеи да всё в высок терем.

А сидит-то Марфа Митрёвна в высоком тереми, на матушки-сырой земли,

255 На коленях дёржит два змеиныша;

А как ссут у неё да груди белыя,

Высысают из ей да кровь горячую;

А как чуть-то в ей душа полуднуёт.

Отрывал-то он от грудей-то он да белыя,

260 Отрывал-то он двух детёнышов,

Розрывал-то он их на́двое,

А вымётывал вон из терема;

Выносил-то он Марфу Дмитрёвну из высока терема,

А садил-то ей ко добру коню.

265 А как тут Добрыня зажог змеи высок терем;

Загорелсэ змеин высок терем.

А увидала змея со святой Руси,

Полетела ко высоку терему,

Надлетела на Добрынюшку Никитича,

270 А хотела Добрынюшку огнём зажечь,

А хотела убить своима большима хоботы.

А отсек-то он змеи двенадцать больших хоботов;

Она падала да на сыру землю;

А как ту змея да замолиласе.

275 А тому Добрыня не поварывал,[261]

Розъерилосе его сердьце ретивое;

Он отсек ей да буйну голову.

А садилсэ да он да на добра коня,

А садил-то Ма́рфушку да позади собя,

280 Привезал он Марфушку позади собя,

Шьтобы не пала она да со добра коня;

Он поехал ко городу ко Киеву,

А ко ласкову-ту князю ко Владимеру.

Как сречает ёго князь да середи двора,

285 Середи двора его со княгиною,

Со своима няньками, кухарками,

Со всема́-то своима придворныма,

Со князьями и с бо́яры.

Пошел-то у них пир наве́сели, на радости.

Как во славном городи во Киеви

А у ласкова князя у Владимера

А заводилось пированьё-столованьицё, поче́сён пир

А на своих-то князей, всё на бо́яр жа

5 А на руських на могучих на бога́тырей,

На купцей, гостей торговыя.

А как красно-то солнышко идёт оно на е́сени,

А почесён-от пир идет наве́сели;

А как вси-то при пиру-ту сидят пьяны ве́селы.

10 Как Владимер-от наш по гридни своей похаживал,

А с ножки на ножку переступывал,

А как белыма ручька́ми розмахивал,

А жолты́ма-ти кудрями приростряхивал;

А как сам он говорит да таковы речи,

15 Таковы речи да таковы слова:

«Уж ты гой еси, стары́й да ка́зак Илья Муромець!

Я пошлю съездить в прокляту́ Литву

А к тому-ту королю ко Прускому.

Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитичь млад!

20 Уж ты съезди-ко к королю-ту к Астрийському,

Получи-тко у ёго пошлины за три годика,

За три годика да сорок тысечей.

Уж ты вой еси, Михайлушко ты сын Игнатьевичь!

Уж ты съезди-ко к королю ко Лиховиньському,

25 К Лиховиньському к королю, ко Шведському,

Получи-ко дани за три годика,

А-то получи всего да сорок тысечей».

Как ставали тут бога́тыри да на резвы́ ноги,

А молились они Спасу́ пречистому,

30 А прошшалисе они со князем со Владимером

Да во ту же всё во рученьку во правую,

А седлали, уздали добры́х коней;

Они скоро, лёкко скакали на добрых коней;

Они видели-то добрых молодцов на добры́х коней сежаючись,

35 А не видели ихной поездки богатырськой — поезжаючись.

Ехали из города не воротами не широкима,

А скакали через стену городо́вую,

А через высоку башню наугольнюю.

А тольке видели — в чисто́м-то поли курева́ стоит,

40 Курева стоит, да только три столба столбит.

Они ехали перьвой день с утра до вечера;

На второй — наехали на роста́нюшки великия,

А на ти жо на три широки дорожочки.

Одержали они тут скоро добры́х коней,

45 Соходили они со добрых коней,

Розоставили-то три шатра поло́тьняных,

А как сами ведь в шатри они спать легли.

А как по утру, утру раннёму,

По восходу-ту было соньчя красного

50 А ставал-то государь да Илья Муромець:

«Вам полно спать да пора ставать!

А ведь надо нам ведь путь дёржать».

Как от сна тут добры молодцы да пробужалисе,

Выходили они да из белы́х шатров,

55 Умывались они свежо́й водой ключе́вою,

Утирались они белыми да полотеньц́еми,

А молились они сами Спасу всё пречистому.

Говорил тут стары́й казак да Илья Муромець:

«Мы положим заповедь да промежу собой:

60 Ише хто из нас привезёт, дак нам делить-то, братцы, натрое».

Они клали заповедь промеж собой великую.

Как скакали они скоро на добры́х коней насту́пчивых,

Они поехали да всяк в дорожички широкия.

А как приезжаё тут скоро́ стары́й казак да Илья Муромець

65 А к тому-то королю ко Прускому да на широкой двор,

А он скоро соходил да со добра́ коня,

А вязал-то ко́ня середи двора да к дубову́ столбу,

К дубову столбу да к золоту́ кольчю,

А как сам он ведь пошол на ново́ крыльцё,

70 Со красна́ крыльца да на новы сени,

А с новы́х сеней в полаты королевськия;

Он не кстит-то своёго личя белого,

А не поклоняитьсе поганым идолам,

Только бьёт целом во рученьку во правую

75 А к тому жо королю ко Прусскому:

«Уж ты здраствуй-ко-се, ты Прусско́й король!» —

«Уж ты здраствуй-ко, дородьнёй доброй молодець,

Уж ты руськия могучия сильний бога́тырь жо!

Ты зачем ко мне приехал жа?

80 А послом ты ко мне послан жа,

Ли служить ты мне приехал верой-правдою?» —

«Не служить-то я приехал тобе верой-правдою;

Я приехал к тебе послом послан жа

От того жо нашого от князя Владимера —

85 Получить от тебя-то дани сорок тысечей».

А как тут король да не ослышилсэ;

А берёт он со спички золоты ключи,

Отмыкал он скоро кованы ларьчи,

Да отсцитывал он дани-пошлины за три годика да сорок тысечей.

90 Как получил-то стары́й казак да Илья Муромець

Ише ту жо дань, всё ведь пошлину;

Как дарил ёму король да всё подарочки,

А подарочки дарил да красна золота.

Как прошшаитьсе стары́й казак да Илья Муромця:

95 «Ты прошшай-ко-се, король до земли Прусськия». —

«Ты прошшай-ко-се, дородьнёй доброй молодець.

Ты скажи-ко про своё отечесьво —

Ты кокого отця да кокой матери,

Звеличеть тебя по имени да по отечесьву?» —

100 «Я из города да всё из Мурома,

Из села-то я ежжу Карачеёва;

А у меня отець всё Иван да Тимофеич жа,

А меня зовут да Ильёй Муромцем;

Я служу у князя у Владимера да верой-правдой неизменою».

105 Провожаёт король да стары́й каза́ка Илью Муромця,

А как с чести провожаёт ёго, с радости.

А да как во ту пору, во то время

А приехал Добрынюшка к королю-ту Астрийському,

А приехал ведь к ёму да на широкой двор,

110 Соходил скоро́ да со добра́ коня.

Привязал коня к дубову́ столбу да к золоту кольчю,

А как сам пошол да на красно́ крыльцё косисчято,

Со красна́ крыльця да на новы́ сени,

А с новы́х сеней в полаты королевськия.

115 Сам приходит он в полаты королевськия,

А не кстит он своёго личя[262] белого,

А не поклоняитьсе он поганым идолам,

Только бьёт[263] королю во-в рученьку во правую:

«А да здрастуй-ко, король земли Астрийския!» —

120 «Уж ты здрастуй-ко, дородьнёй доброй молодець,

Уж ты руськия сильний могучия бога́тырь жо!

А зачим ко мне приехал жа?

Али послом послан жа,

Али служить мне-ка верой-правдою,

125 Верой-правдою да неизменою?» —

«Я приехал к тебе не служить не верою, не правдою да не неизменою;

Я приехал к тебе да послом послан жа

А как тим жо князём всё Владимером

Получить с тебя ти дани-пошлины да сорок тысечей».

130 А как тут король да не ослышилсэ,

А да взял он скоро с спичьки да золоты ключи,

Отмыкал он скоро кованы ларьчи,

Отчитал-то дани-пошлины да сорок тысечей,

Отдавал-то он Добрынюшки Микитичю:

135 «Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

А как тибя звать всё по имени,

Величеть тибя да по отечесьву?»

«Миня и́менём зовут Добрынюшка Микитичь млад,

А по фамильи-то да сын Романович».[264]

140 Как во ту пору, в само во то время

А приехал-то Михайлушко к королю ко Шведьському,

А ко Шведьському-то королю, ко Лёховиньському;

Ён заходит к ёму на широкой двор,

Соходил-то он да со добра́ коня,

145 Как ведь привязал коня к дубову́ столбу да к золоту кольчю,

А как сам пошол да на красно́ крыльцё косисчято,

Как ведь он заходит в полаты королевськия,

А не кстит он своёго личя белого,

А не поклоняитьсе поганым идолом,

150 Тольке бьёт челом королю во рученьку во правую:

«Уж ты здроствуй-ко, король да Ляховиньськия,

Леховиньськия король, ты Шведьськия!» —

«Ты зачем ко мне приехал жа?

Разе служить да верой-правдою,

155 Верой-правдою да неизменою?» —

«Я приехал не служить тебе не верою, не правдою,

А как я к тебе приехал послом послан жа

От того-то ведь от князя от Владимера

Получить с тобя да дани-пошлины да сорок тысечей».

160 А как тут король да не ослышилсэ,

А да брал он со спички золоты ключи,

Отмыкал он тут да кованы ларьчи,

Вынимал он золоту казну,

Отчитал-то дани-пошлины да сорок тысечей,

165 Отдавал-то он Михайлушку сыну Игнатьёву.

Тут-то королю за беду показалосе:

А как жалко-то ёму стало золотой казны.

Говорит-то он да таковы речи:

«Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

170 Мы зыграм-ко с тобой во пешки-шахматы;

Клади-ко-се залогом сорок тысечей,

Я кладу залогом полкоролесьва, полцярсьва своёго».

А как тут-то Михайлушко сын Игнатьёвичь призарилсэ,

А как сел-то ведь играть во пешочки, во шашочки,

175 А да клал-то он дань ведь, пошлину.

Как ступал король во перьво́й након,

Выступал ведь король да во второй након;

Проиграл-то Михайлушко-то дань ведь, пошлину.

А как тут Михайлушко да обзадорилсэ;

180 Клал залогом всё добра́ коня да збрую богатырськую.

А да вот короля призарило;

А как клал-то ведь залогом сорок тысечей.

Как ступал-то король да во перьво́й након,

Выходил-то король да по второй након;

185 На третьём нако́ни король Михайлушку-ту мат даёт.

Проиграл-то Михайлушко добра́ коня

Со всей обру́дой богатырською.

А как клал Михайлушко залогом буйну голову —

А служить-то королю ведь во́ веки:

190 «Ты клади-ко залогом всё добра́ коня;

Я кладу свою да буйну голову во́ веки —

Служить-то верой-правдою да неизменою».

А как тут короля всё призарило.

Как ступал-то Михайло во перьво́й након,

195 Выступал Михайлушко да во второй након;

На третьем нако́ни королю ведь мат даёт.

А как выиграл Михайлушко добра́ коня с обрудой богатырською.

А как тут королю за беду показалосе;

А как клал-то он залогу опеть сорок тысечей,

200 А как клал-то ведь Михайлушко добра́ коня;

А как начели играть во пешочки, во шашочки.

Выступал-то Михайло во перьво́й након,

Выступал-то Михайло во второй након,

На третьём нако́ни королю ведь мат даёт;

205 Отыграл Михайлушко да сорок тысечей.

А как тут королю кажисе за досадушку великую:

«А клади-тко, Михайлушко, дань-ту, пошлину;

А кладу тибе залогом а полцярсьва жа».

А как тут Михайлушко призарилсэ;

210 Они начели играть во пешки-то, во шашочки.

А ступал-то Михайло во перьво́й након,

Выступал-то Михайло во второй након,

На третьём накони королю ведь мат даёт.

Проиграл-то король полцярсьва жа.

215 А как жалко стало королю-ту ведь полцярсьва жа;

А как обзадорило короля играть во пешочки, во шашочки:

«Ты клади, Михайлушко, полцярсьва жа;

А ведь я отдаю тибе всё царсьво жо».

Как ступал-то Михайло во перьво́й након,

220 А ступал-то Михайло во второй након;

На третьём накони королю ведь мат играл.

А ведь проиграл король ведь царсьво жа

А тому ведь Михайлушку Игнатьёву.

Как говорил король да таковы речи:[265]

225 «Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

А да ты прости меня во такой вины,

Не бери-тко моёго цярсьва жа,

А оставь миня во цярсьви жа,

Не садись ты на моё на цярсьво жа.

230 А как есь у мня Овдотья, бела лебедь жа —

А отдам я тибе в замужесьво».

Как выводит король Овдотью, белу лебедь жа.

А как тут Михайлушко обзарилсэ,

А обзарилсэ Михайло взеть собе в замужесьво.

235 А берёт ею́ да за белы́ руки,

А челуёт ей да в уста-ти в саха́рныя;

А повёл-то Михайло Овдотью на широкой двор,

А садил-то Овдотью на добра́ коня,

Он поехал из города да не воротами,

240 А скакал-то через стену городо́вую.

А да как во ту пору, во то время

А приехал-то стары́й казак да ко белы́м шатрам,

А приехал Добрынюшка к белым шатрам;

А Михайлушка-то нету у белы́х шатров.

245 А как едёт Михайлушко да сударь Игнатьевич,

А ведёт сам на добро́м кони́ да красну девицю.

Соходил-то Михайло со добра́ коня,

А сымал-то Михайло Овдотью со добра коня.

А как го́ворил тут старая стары́ньшина да Илья Муромець:

250 «Уж вы гой еси, да братья крестовыя-назва́ныя!

А как станем мы исполне́ть свою заповедь великую —

А да станем-ко мы Овдотью делить на́троё,

Уж мы станём рубить Овдотью натроё».

Говорил-то Михайлушко Игнатьёвич:

255 «Уж ты гой еси, стары́й казак да Илья Муромець!

Я не дам-то вам делить Овдотьи натроё,

А не дам-то ей рубить натроё:

Я Овдотьюшку возьму да за собя замуж».

Говорил-ту старыя старыньшина да Илья Муромець:

260 «Уж ты гой еси, Михайлушко сын Игнатьёвич!

Не жона тебе-то будёт вековечьняя;

Как она, она ведь всё — роду́ змеиного.

Потеряшь ты за ей да буйну голову».

А как стала тут находить да ночка тёмная,

265 Повалились туто спать в шатры поло́тьняны;

Повалилсэ это спать Михайлушко с Овдотьюшкой.

А как было всё во самой во полуночи,

А как обвернула Овдотьюшка Михайла серым волкушком,

А спустила бега́ть да по чисту́ полю.

270 А как убежал-то Михайло во чисто́ полё,

А как бегал-то Михайло по чисту полю,

Прибежал-то к Овдотьи ко белу́ шатру.

Обвернула ёго да че́рным вороном;

Полетел Михайлушко да по темны́м лесам,

275 А летал-то Михайло по темным лесам,

А прилетел-то Михайло ко белу́ шатру.

Обвернула она Михайла белым горностаюшком,

А спустила-ту бегать по подкореньицю.

А как бегал Михайло по темно́м лесу да по подкореньицям,

280 Прибежал Михайло ко белу́ шатру.

Отвернула Михайлушка от горносталика.

А тогда Михайлушко в шатёр спать лёг жа;

А он крепко спал с того уста́точку великого.

А как с-по восходу-ту было соньця красного,

285 А да на зари-то было рано утряной,

Выходил туто старый из бела́ шатра,

А да сам он говорил да таковы речи:

«Тебе полно спать, Михайлушко, с Овдотьюшкой,

Пора тебе ставать да ехать ко городу ко Киеву,

290 А ко ласкову ко князю ко Владимеру!» —

«Уж ты гой еси, осударь наш Илья Муромець!

Не могу я стать да головы поднять;

А болит-то моя буйна голова,

А не служат у мня да руки белыя,

295 А не носят меня всё ножки резвыя».

А ставал-то Михайлушко да из бела́ шатра,

Одевалсэ он во платьё дорожно богатырськое.

Говорил-то ста́рый, государь да Илья Муромець:

«Уж мы не повезём Овдотьи во красен Киев-град!

300 А как не жона тебе будет любимая;

А того жо она роду ведь змеиного.

А да станём-ко мы Овдотью делить натроё,

Уж мы станём рубить Овдотью натроё».

Говорит-то сын Михайлушко Игнатьевич:

305 «А не дам-то я рубить Овдотьюшку натроё;

Не оставлю я Овдотьи во чисто́м поли,

Привезу я Овдотью в красен Киев-град,

А возьму-то я да за себя заму́ж».

А как стал-то Михайло садитьсе на добра коня,

310 А не мог Михайлушко сам сесть да на добра коня;

Посадил-то ведь Михайлушка да Илья Муромець.

Они поехали ко городу ко Киеву,

А ко ласкову князю да Владимеру.

А как приехали ко городу ко Киеву.

315 А как отдали князю да дань, да пошлину.

А во ту пору, во то время

Заводилась у Михайла, пошла свадьба жа;

Как отцём-ту сел сам Владимер-князь,

А как матерью-ту села да княгина жа,

320 А как тысецьким-то стал казак Илья Муромець.

А как обвенчалсэ тут Михайлушко с Овдотьюшкой,

Повели тут Михайлушка спать укладывать

В спальню горницю, в светлу све́тлицю;

Говорил-то стары́й казак да Илья Муромець:

325 «Уж ты гой еси, Михайлушко Игнатьевич!

А как станёт Овдотьюшка класть заповедь великую,

Не клади ты с ей заповеди великия —

Не лёжись-то с ей живой ведь в гроб;

Потеряшь тут свою буйну голову».

330 А как повалились спать Михайлушко с Овдотьюшкой,

А стары́й казак — у дверей ведь слушати.

Говорила Овдотьюшка Михайлу таковы речи:

«Уж ты гой еси, Михайлушко Игнатьевич!

Мы положим промеж-то заповедь великую,

335 А великую-то, ведь немалую:

А которой из нас да напере́д помрёт,

А тому живому повалитьсе со мной во гроб».

А как было во самую во полно́чь жа ведь,

А как померла Овдотьюшка у Михайлушка.

340 А да как по утру, утру ранному

А приходит тут Михайлушко из спальнёю,

Говорит он старому казаку да Ильи Муромцю,

Говорит-то он таковы речи:

«Померла-то у меня Овдотья, лебедь белая!»

345 Говорил-то а стары́й-то казак Илья Муромець:

«А почём ты клал с ей заповедь великую?

Ише не послушал моёго ты наказаньиця.

А ведь жалко всё тебя, Михайлушко,

А как жалко тобя, доброго молодца,

350 А как руського могучого бога́тыря!

Ты послушай-ко меня да во последней раз:

Уж ты сделай-ко-се ей да гроб великия,

Штобы в гроби было где легчи́,

Да штобы стоя стоеть да сидя сидеть;

355 Ты возьми с собою свешши́ да воску ярого,

Ты возьми с собой да саблю вострую к себе во гроб.

Не жалей-то ты Овдотьи, белой лебеди».

А как сделали ведь ей большой-от гроб,

А ведь повезли Михайлушка с Овдотьей во сыру землю,

360 Захоронили тут Михайлушка с Овдотьюшкой;

А задёрнул тут Илья Муромець полосой-то всё железною,

А как стал Илья-то Муромець на гробници ихней слушати.

А как закатилось тут да соньчё красное,

Потыхала тут заря [да] вечерняя,

365 А в ти поры Овдотья в гроби шшевелиласе,

А как лютою змеёю овернуласе.

А как тут Михайлушко да испугалса жа;

А скакал он скоро на резвы ноги,

Выхвати́л он свою саблю вострую,

370 А отсек змеи буйну голову;

Ише тут Овдотьюшки ведь смерть пришла.

Застучал-то саблёй вострой в ту плиту железную.

Услыхал стары́й казак да Илья Муромець,

Отсыпа́л он пески, камешки, отдерьгивал плиту железную,

375 Выпускал-то Михайлушка из гробници вон.

Тут Овдотьюшки конець пришол,

Конець пришол, да старины́ поют,

Старины поют да сказывают.[266]

Как во славном было городи во Киеви,

А у ласкова-то князя у Владимера

А заводилосе пированьё-столованьицё, поче́сной пир

А на всих свои́х-то князей, бо́яр жа,

5 А на всих-то на руських могучих на бога́тырей,

На купцей-то, гостей торговыя,

А на тих-то гостей, калик да перехожия.

А как светел день-от идёт на е́сени,

Красно солнышко идёт на всей вы́шины,

10 А поче́сен-от-то пир идёт наве́сели;

А как вси-то на пиру сидят да пьяны, ве́селы,

А как вси-то на честном сидят пьют-то, едят, хвастают:

Как богат-от хвастат золотой казной ’суда́ревой,

А иной-от фастаёт да широки́м двором,

15 А как сильнёй-от хвастат да своей силою,

А иной-от хвастат всё добры́м конём;

А как глупой-от хфастат молодой жоной,

Неразумной-от хфастат всё родной сёстрой;

А как умной-от всё хфастат родным батюшкой,

20 А разумной-от хфастат родной матушкой.

Как Владимер-князь по полаты-то похаживат,

А с ножки на ножку переступыват,

А жолты́ма-ти кудрями приростряхиват,

А как белыма-ти ручками розмахыват,

25 А златыма-ти перстнями принашшалкиват;

А он сам-от говорил да таковы речи:

«Уж вы гой еси, моя вы князья, бо́яра!

А как вси у мня во Киеви поже́нёны,

Красны девушки заму́ж пода́ваны;

30 А как я един-то князь Владимер всё холо́ст хожу,

Я холост хожу да нежонат слову́.

Вы не знаите ли мне обрушьници,

А обрушьници мне-ка-то супроти́в себя,

Шьто обрушьници-то мне-ка, красной девици:

35 Шьтобы возрастом нема́ла и умом сверстна,

А бело́ лицё-то было у ей снегу белого,

А как ясны очи были как у сокола,

У того же со́кола как переле́тного,

Че́рны брови были у ей как у соболя черно́го всё сибирского,

40 А как я́годйници были у ей ка-быть маков цьвет,

А походочка у ей была павиная,

Ти́ха, кро́тка речь была шьтобы лебединая?»

А как большо́й-от князь хоронитьце за среднёго,

А вот средней-от тули́тьце всё за меньшого,

45 А от меньшого, от бо́льшого ответу нет.

Говорит-то князь Владимер по второй након,

А как говорил-то князь да по-в трете́й након:

«Уж вы гой еси, мои да князи, бо́яра,

Уж вы руськии могучи-сильни всё бога́тыри!

50 А не знаите ли мне обручници, да красной девици,

Красной девици да супроти́в меня:

Чтобы возрастом была нема́ла и умом сверстна,

А бело́-то личё у ей-то было ка-быть белой снег,

А как ясны очи были как у сокола,

55 У того же сокола как переле́тного,

Черны брови были ў ей как у соболя сибирского,

А как ягодьници были у ей ка-быть маков цьвет,

А походочька была ее́ павиная,

Тиха речь-то, кро́тка бы́ла лебединая?»

60 Как большой-от князь хоронитьце за среднёго,

А как средней-от князь хоронитьце за меньшого;

А от ме́ньшого, от бо́льшого ответу нет.

Из-за то́го жо стола да всё око́льнёго,

Из-за той жо скамеячки да белоду́бовой,

65 Из-за той же ествы всё саха́рныя

А ставал-то на резвы́ ноги дородьнёй доброй молодець

А как той жо Добрынюшка Микитич млад;

Ишше сам он говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Владимер князь да стольнё-киевськой!

70 А благослови-тко мне-ка слово вымолвить,

Ты моги меня за слово́-то всё помиловать,

А не будь меня-то не казнить, не весити,

Не садить-то меня в те́мну те́мницю

А за крепкия всё караулы жо».

75 Говорил-то князь да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Добрынюшка ты Микитич млад!

Говори-тко ты, да шьто те надобно.

Я не буду тибя не казнить, не весити,

Не садить тобя да в те́мну те́мницю;

80 Я могу тобя да всё помиловать, пожаловать». —

«А как знаю-то я тебе обручницю-то, красну девицю,

Красну девицю да супроти́в тобя:

Она возростом нема́ла и умом сверстна;

Как бело́ лицё у ей-то бытьто снегу белого,

85 А как ясны-ти очи как у сокола,

А черны́-ти брови как у соболя сибирского,

А да ягодьници у ей были как ведь маков цьвет,

А походочька у ей павиная,

Тиха, кро́тка речь да лебединая.

90 А у того жа коро́ля у Лёховинського

А как есть-то у ёго две-то дочери любимыя:

А больша́ ёго-то дочь Настасья Королевичьня,

А та есть не тобе чета, да не тобе жона —

Она ездит по чисту́ полю, полякуёт;

95 То нама ровна́ и нам чота́;

А меньшая дочь Опраксея Королевичьня,

Она возростом нема́ла и умом свёрстна,

Бело лицё у ей-то бытьто снегу белого,

А как ясны-ти очи как у сокола,

100 У того же сокола как переле́тного,

А черны́-ти брови как у соболя сибирського,

А походочка ее́ была павиная,

Тиха, кро́тка речь да лебединая,

А да ягодьници-ти у ей были как маков цьвет.

105 Я не сам видал, да от людей слыхал,

От того-то брата назва́ного-крестового

А как от Дуная сына всё Иванова.

А он жил-то у короля ровно́ й двенадцеть лет:

А он три года жил у ёго всё ’ дворниках,

110 А да три года он жил ў ёго во конюхах, —

А как ездили они с Настасьёй во чисто́ полё поляковать;

А да три года-та он жил у ёго во ключниках, —

А-то всё было ёму пове́рёно;

А да три года-то жил-то он во стольниках,

115 А во стольниках-то жил, да у столов стоял;

А когды-то ёго дочери сидят кушаю,

А играл-то он во звончяты́ гусли,

Утешал-то у ёго дочери любимыя.

А как топере у тя Здунай да сидит во те́мной те́мници

120 А за крепкима замками-ти заморскима,

А за строгима-ти караулами».

Говорит-ту всё Владимер-князь да таковы слова:

«Уж ты гой еси, Добрыня всё Микитичь млад!

А бери-тко ты у мня со спички золоты ключи».

125 А да брал тут Добрыня, не ослышилсэ,

Ишше скоро брал да золоты ключи,

А пошол он отмыкать да те́мны те́мници;

Отмыкал он те́мну те́мницю,

Заходил-то он да в те́мну те́мницю.

130 А сидит Здунай среди да те́мной те́мници,

Да повесил буйну голову с могучих плеч,

А потупил очи́ ясны в се́реды кирпичьния.[267]

Сам проходит к Здунаю Добрынюшка близёхонько:

«Уж ты здравствуй, брат названыя-крестовыя!»

135 Уж как ’вилял Здунай Добрынюшку Микитьиця,

Он да скоро скоцил на резвы́ ноги,

А как бил челом во рученьку во правую:

«Уж ты здраствуй, ты мой брат крестовыя,

Крестовый ты мой брат, назва́ныя!»

140 А как говорит тут Добрынюшка Микитич млад:

«Уж ты гой еси, Здунай ты сын Иванович!

Мя-то выкупить-то было из неволюшки:

А как я тобой при пиру-то всё похвастал жа

Тому-то князю Владимеру —

145 А ты жил у короля двенадцеть лет,

Увидал у ёго Опраксею Королевичьню.

Ты пойдём топере ко князю на поче́сён пир».

А как ту Здунай да не ослышилсэ,

А пошол ко князю на поче́сен пир,

150 Заходил-то он в полаты в княже́не́цькия;

А как крест-от он кладёт да по-писа́ному

Да поклон-от ве́дет да по-уче́ному,

Ише бьёт челом князю Владимеру во рученьку во правую:

«Уж ты здраствуй-ко, Владимир-князь да стольно-киевской!» —

155 «Уж ты здраствуй-ко, Дунай да сын Иванович!

У тя милости прошу да на поче́сён пир.

А как ты у мня, Здунай, да в забытьи́ прошол».

А садил-то Здуная во большо́ место,

Во большо место, да во большой угол;

160 Наливали Здунаю чару зелена́ вина,

А не ма́лу, не вели́ку — в полтора вёдра,

Подавали Здунаю сыну Иванову;

Принималсэ Здунай да едино́й рукой,

Выпивал-то тут Здунай да едины́м духом;

165 А как ту жа чару наливали пива хме́льнёго;

Выпивал-то он да единым духом,

На закуску, на запивку — турей рог да мёду сладкого.

Как сидит Дунай, нечим не хвастаёт;

А повесил он ведь буйну голову с могучих плеч,

170 А поту́пил очи ясны в се́реду кирпичьнюю;

А сидит он не пьёт, не ест, не хвастает.

А как наливали вторую чару зелена вина,

А не ма́лу, не вели́ку — в полтора ведра,

Выпивал-то он да едины́м духом,

175 На запивку — турей рог да мёду сладкого.

А как тут-то Здунай да стал поглядывать,

А поглядывать ту за́чал, поговаривать,

А как зачал тут Дунай да стал похвастывать.

Говорит-то князь Владимер жа:

180 «Уж ты гой еси, Здунай да сын Иванович!

Уж ты много езживал да по святой Руси,

Уж ты много живал да в проклято́й Литвы.

А не знашь ли мне-ка всё обручьници, да красной девици,

Шьтобы возростом была нема́ла и умом сверстна,

185 А бело́-то лицё у ей-то было ка-быть белой снег,

А как ясни-ти очи были как у сокола,

У того же сокола как переле́тного,

А черны брови были как у соболя сибирьского,

Тиха речь-то кро́тка бы́ла лебединая,

190 А походочька у ей была павиная?» —

«У того-то короля да Лёховинського,

То я знаю, есть две дочери любимыя:

А больша́ ёго-то дочь Настасья-королевичьня,

Она ездит по чисту́ полю, полякуёт —

195 То нам ровна́ и нам чета;

А меньшая дочь Опраксея-королевичьня,

А та есть тобе чета да тобе жона».

Говорит-то князь да таковы речи:

«Привези-тко ты за меня ею́ в замужесьво;

200 Ты бери-тко у мня силы, сколько надобно,

А бери ты золотой казны несчётную».

Говорил-то Дунай князю таковы речи:

«А нашьто мне твоя силушка великая?

А как мне с силой не дратисе, не воеватисе;

205 Мне ненадобна твоя да золота казна несчётная:

Ише мне твоей казной не откупатисе.

Только дай мне-ка двух крестовых братьиц́ей, названыя:

Как перьво́го брат-Добрынюшку Микитьиця,

А второго брат-Олёшеньку Поповиця.

210 Привезём-то мы тебе Опраксею-королевичьню;

Он с чести не отдаст, дак мы боё́м возьмём».

Говорил-тко князь да таковы речи:

«А бери-тко, Дунай, да кто те на́добно».

Они брали со спичьков пуховы шляпы,

215 Как молились они Спасу пречистому

А да матери-то Божьей Богородици,

А пошли они да со чесна́ пира,

Со чесна пира да на широкой двор;

А седлали, уздали своих добры́х коней.

220 А как тольке видели, как бога́тыри срежалисе,

А не видели, как на добры́х коней сежаючись,

А не видели поездки богатырськия;

Тольке видели — в чисто́м поли́ да курева́ стоит,

Курева стоит, да только три столба столбит.

225 А приехали они да к королю да на широкой двор,

Соходили со добры́х коней,

А везали ко́ней середи двора к дубову́ столбу,

К дубову столбу да к золотым кольцю.

Говорил-то Здунай да таковы речи:[268]

230 «Уж ты гой еси, да брат ты мой крестовыя-назва́ныя!

Ты останьсе это, середи двора.

Как учюёшь — зазвенит неровно́ моя да сабля вострая,

Заскрипят-то мои плечи богатырськия, —

А тогды секи на двори, руби ты старого их ведь, малого,

235 Ни единого не оставлей королю на се́мяна».

А как заходят они на красно́ крыльцё,

С красна́ крыльця да на новы́ сени,

Оставляют тут Добрыню на новых сенях:

«Ты останьсе, мой ты брат крестовыя;

240 А как зазвенит-то моя сабля вострая,

А ты руби, секи старого, всё ведь младого,

Не единого королю не оставлей на се́мёна».

А как пошол Здунай в полаты королевськия;

Заходил-то он в полаты королевськия;

245 Отпирал-то он да двери на́ пяту,

Запирал-то он да двери на́крепко —

Шьто полата королеська потрясаласе,

Ставники́ в дверях да помиту́сились;

Он бьёт во рученьку во правую королю да Лёховиньському:

250 «Уж ты здраствуй-ко, король да Лёховиньськия!» —

«Уж ты здраствуй-ко, Здунай ты сын Иванович!

Ты пошьто ко мне приехал жа?

А служить-то мне приехал всё по-старому, по-прежному

А да той же верой, всё ведь правдою?» —

255 «Не служить-то я приехал те́бе́ не по-старому, не по-прежному,

Я не верой служить тебе, всё не правдою,

Не послом-то я приехал послан жа;

А как я приехал к тобе сватом свататьсе

На твоей-то на любимою на дочери

260 А на той жо Опраксеи-королевичьни —

За того жа за нашого князя Владимера,

За Владимера да стольнё-киевська.

Ты отдай-ко ею́ с чести, с радости,

Безо драки отдай да кроволитныя,

265 Не проливай крови напрасныя;

Уж ты с чести не отдашь, дак мы боё́м возьмём,

Той да дракой кроволитною».

Говорил-то король да таковы речи:

«У мня, право, Опраксеюшка просватана,

270 А просватана да запоручена

За того жо вот за поганого Идо́лишша;

А у нас топерече ведетьце пир,

У нас белыя ручки испода́ваны,

Златыма перстне́ми испоме́ненось.

275 А сидит у мня Идолишшо за тима́ столами белоду́быма,

За тима за есвами да всё саха́рныма».

А как говорил Здунай да во второй након:

«Уж ты право, король, Опраксеюшку — за князя за Владимера,

Уж ты чесьти отдай е́ю, с радости,

280 А без драки ты отдай да кроволитныя;

Уж ты с чесьти не отдашь, дак мы боё́м возьмём».

Говорил-то Здунай да во трете́й након:

«Ты отдай-ко, король, с чести, с радости,

Без драки ты отдай да кроволитныя,

285 А не проливай ты чужой крови понапрасному».

Говорил король да таковы слова:

«У мня, право, Опраксеюшка просватана, запоручена

За того жо за царишша за Идолишша».

Как стоит Здунай да призадумалсэ,

290 А повесил буйну голову с могучих плеч,

А потупил очи в матушку сыру землю́,

А как думал думушку да промежду́ собой:

«Нам не чесь-хвала-то будёт да молодецькая,

А не выслуга будёт у князя молодецькая,

295 А не чещь-хвала-то будёт богатырськая,

А шьто не привезём-то Опраксеи мы за князя всё в замужесьво!»

Как его стало рети́во сердьцё розъерятисе,

А горе́чя кровь ёго да розгорятисе,

Лепета́ в лици стала переменятисе;

300 Как у ёго сердцё розъерилосе,

Богатырськи плечи шшевелилисе.

Подходил-то он да ко дубовы́м столам,

А ко тому столу́-то[269] рыта бархата,

А как то́лконул поганого Идолишша во грудь-то ёму в поганую,

305 А как падало Идолишшо со сту́ла рыта бархата.

Ухватил-то он ёго да за резвы́ ноги,

А как начал тотарином Идолишшом по столо́м помахивать,

Ишшо сам он ёму да приговаривал:

«А как жи́ловат тотарин, всё не порвитьце,

310 Косьлив тотарин, всё не сломитьце!»

А под дубовы-то король столы пехаитьсе,

Че́рной шубой соболиной закрываитьсе,

А он говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Здунай да сын Иванович!

315 А бери топерь Опра́ксею за князя за Владимера,

А вези-тко ей да на святую Русь,

Не губи-тко моёго народу понапрасному».

Как бросал-то тотарина да из белы́х-то рук,

А как сам пошол в полаты к Опраксеи-королевичьни,

320 А заходил-то в полату, в светлу све́тлицю

А ко той жо Опраксеи-королевичьни.

Как увидяла-то Здуная Опраксея-королевичьня —

А сидела-то она на стули рыта бархата,

Вышивала-то поганому Идолишшу шириночку,

325 А шириночку-ту вышивала красным золотом —

Она увидяла Здуная сына Иванова,

А скочила она на резвы́ ноги

И бьёт челом Здунаю сыну Иванову:

«Уж ты здрастуй-ко, Здунай да сын Иванович!» —

330 «Уж ты здрастуй, Опраксея-королевичьня!

Ты срежайсе ехать со мной на святую Русь,

На святую Русь да ты в замужесьво

За того-то за нашого-то князя за Владимера».

Ту недолго Опраксея собираласе,

335 Собралась она да покрутёшенько.

А как брал-то Здунай-то ей за рученьку за правую

Выводил-то ей да на новы́ сени;

На новы́х сенях прибито народу всё несчётною.

А идёт она-то, ужасаитьсе,

340 Она горькима слезами заливаитьсе,

А сама она да говорит да таковы речи:

«А умел-то меня батюшко вспоить, вскормить, возро́стити,

Не умел-то меня отдать в замужесьво,

А как с той жо чесьти отдать да с радости,

345 А без драки всё да кроволитныя».

Выводил-то ей да на широкой двор,

А садил-то он собе да на добра́ коня;

Они[270] скоро́, лёкко скакали на добрых коней,

Как из города поехали не воротами,

350 А скакали через стену городо́вую.

А как едут они путём-дорогою,

А наехали они на и́скопеть глубокую.

А как одёржал-то Здунай всё добра коня;

Уж и сам он говорит да таковы слова:

355 «Уж ты возьми-ко-се, Добрыня, у мня Опраксею на своёго на добра́ коня,

Я поеду по этой и́скопыти глубокия».

А как брал-то Добрыня Опраксею на добра коня;

А поехали они ко городу ко Киеву,

А ко ласкову князю ко Владимеру;

360 А как Здунай поехал пода́лече в чисто́ полё.

А во ту пору, во то время

Приехал Добрынюшка во красен Киев-град.

А ко ласкову-ту князю ко Владимеру.

А сречаёт князь всё Владимер жа,

365 А сречаёт середи двора.

Как пошла у Владимера да пир наве́сели,

Повелась у Владимера тут свадьба навесели;

Зачал князь женитисе,

Женитисе на Опраксеи-королевичьни.

370 А во ту пору, во то время

А приехал Здунай да ко белу́ шатру,

Соходил-то он со добра́ коня,

Заходил-то он в бел шатёр в поло́тьняной,

Увидал — в шатри лежит да душа красна девиця,

375 А как та же Настасья-королевичьня;

Она спит лежит да розметаласе,

Она крепким сном засыпала богатырским жа.

А как повалилсэ спать Здунай да сын Ивановичь,

А как обнимал-то Здунай да красну девицю,

380 А от сна девиця пробуждаласе да испугаласе;

Она скоро выскакивала из бела́ шатра,

А кричала она да громким голосом:

«Уж ты гой еси, невежа, доброй молодець!

Ты зачем мне-ка приехал ко белу́ шатру,

385 А зашол ты во бело́й шатёр?

Отчеку-то я тебе-то да буйну голову,

Отчеку-то я да на чисто́м поли́!»

Не познала она Дуная сына Иванова;

А скакала на добра́ коня.

390 Выходил Здунай да из бела́ шатра,

А садилсэ он скоро́ да на добра́ коня.

Как розьехались они да по чисту́ полю,

А как сьехались они да во одно место,

Как ударили они да саблями вострыма —

395 У их сабельки все да пошшербалисе;

А как друг друга они не ранили,

А как не́ дали на собя раны кровавыя.

А они розьехались да по второй након,

А ударились они да палиц́еми тяжолыма —

400 Они друг друга не ранили,

А как не дали на собя раны кровавыя.

А розьехали они да по-в трете́й након,

А ударились они да ко́пьеми да борзоменьскима.

А как падала Настасья со добра́ коня да из седёлышка,

405 А как падала она да на сыру землю.

А как соскакивал Дунай да на сыру землю,

А как сел Настасьи на белы́ груди,

Вынимал он из кинжалишша булатен нож,

Залупал у ей-то груди белыя,

410 Захотел-то спороть белы́ груди,

Досмотрить-то у ей да ретива́ сердца.

Тут Настасья испугаласе,

А бога́тырю Настасья возмолиласе:

«Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

415 Не пори-тко моих белы́х грудей,

Не смотри-ко ты моёго ретива́ сердьця,

А возьми-ко ты меня да за собя заму́ж;

Уж я буду тебе да жона верная,

А как верная — служить те буду верой-правдою».

420 А как брал ставал-то он скоро́ да на резвы́ ноги,

Подымат-то ей да за белы́ руки,

За белы́ руки да за золоты́ персьни,

Чёловал е́ю в уста саха́рныя:

«Уж ты гой еси, Настасья королевичьня!

425 Не узнала ты Здуная сына Иванова».

Как садились они да на добры́х коней,

А поехали они да ко белу́ шатру;

А приехали они да ко белу́ шатру,

Соходили они да со добры́х коней,

430 Насыпа́ли коням шаници белояровой,

А спускали йись травы муравою,

А сами в шатёр зашли, они спать легли;

Они спали поры-время трои суточки;

На четвёрты суточки от сна да пробужалисе,

435 А как в красён Киев они отправлялисе,

А приехали ко князю на широкой двор.

Увидал-то князь да со кнегиною,

А увидяла Опраксея всё родну сестру.

А как тут Здунай-от взял Настасью за собя замуж,

440 За собя замуж да всё в супружесьво.[271]

А сидят-то они на чесном пиру-ту, пьют, едят да хвастают;

А Здунай-от как похвастал своей силушкой:

«А как нет из бога́тырей меня сильне́ да во чисто́м поли,

Дельней меня да стрелеть стрелочкой,

445 Той-то стрелочкой кале́ною».

Говорит-то Настасья да таковы речи:

«Уж ты гой еси, сударь Здунай да ты Ивановичь!

Ты не хвастай-ко да своей силушкой:

А как нет сильней в чисто́м поли да Ильи Муромця —

450 Ише нет ему да супротившыка;

А как нет дельней стрелеть меня, да красной девици —

Ты не стре́лишь, как я стре́лю, доброй молодець:

Я ростре́лю на буйно́й главы злачён персте́нь». —

«Я ростре́лю на буйно́й главы злачён персте́нь».

455 А они поспорили да на чесном пиру;

А как тут Здунаю сыну Иванову за беду показалосе.

А поехали они стрелеть да во чисто́ полё;

Розьезжались они да по чисту́ полю.

Клал-то на свою-ту буйну голову да свой злачён перстень;

460 Натяга́ла тут Настасья свой розрывчат лук,

Она клала стрелочку калёную,

Как ко стрелочки да приговариват:

«А полети моя калена́ стрела далеко да во чисто́ полё,

А не падай моя калена не на́ воду, не на́ землю,

465 А не падай Дунаюшку во правой глаз,

А попади стрела Дунаюшку в злачён перстень,

Росшиби ты перстень надвоё.

Полетела стрелочка да во чисто́ полё,

Она падала не на́ воду, не на́ землю,

470 А как падала Здунаю во злаче́н перстень,

А росшибла она перстень надвоё —

Не котора половинка не больше, не меньше.

Как стреляёт Здунай Настасьюшки в злачён перстень,

А как сам он приговариват ко стрелочки калёною:

475 «А не падай, моя стрелочка, не на́ воду, не на́ землю,

А не на воду, не на землю, не в злачён перстень,

А пади-тко, моя стрелочка, Настасьюшки во правой глаз».

Полетела стрелочка не на воду, не на землю,

А попала Настасьюшки во правой глаз.

480 Падала Настасья со добра́ коня,

Мать сыра земля да потресаласе.

Приезжает-то Здунай к Настасьюшки,

Соходит он со добра коня,

Вынимаёт из кинжалишша булатен нож;

485 А спорол Настасьи груди белыя,

Досмотрил Дунай Настасьи ретиво́ серцо.

Как увидал в утробы два младеня жа,

Два младеня, два́ сына, —

А как тут Здунай брошалсэ на тот жо на булатён нож,

490 Закололсэ Здунай да на востро́м ножи,

А как тут Здунаю с Настасьёй смерть пришла.

Как во славном было городи в Киеви,

Как у ласкова-т’ у князя у Владимира

А заводилосе пированьицё, почесен пир

На всих-то князей, на всих бояр жа,

5 А на руських могучих всих богатырей,

А на купцей-гостей торговых жа,

А на всих-то калик да перехожиёх.

Красно солнышко идёт на е́сени.

Почесён пир идёт наве́селе.

10 Вси-то на пиру пьяны, ве́селы;

Они пьют, едят да и хвастают:

А богатой-от хвастат золотой казной несчётною,

А иной-от хвастат широки́м двором,

А как сильнёй-от хвастат своей силушкой,

15 А как глупой-от хвастат да всё родной сестрой,

А неразумной-от то хвастаёт молодой жоной,

А как умной-то хвастат да ро́дным батюшком,

А разумной-от хвастат ведь ро́дной матушкой.

Как тут, на пиру вси пьют, едят, да кушают,

20 А един-от доброй молодець сидит не пьёт, не ест, не кушаёт,

А бело́й лебёдушки себе не рушаёт.

А как Владимир-от князь по полаты-то всё похаживат,

Русыма-ти кудерьц́еми потряхиват,

Он с ножки на ножку переступыват,

25 Белыма-ти ручками розмахиват,

А как сам он говорит да таковы речи:

«А как вси на пиру, все пьяны, ве́селы,

Вси-то пьют, едят, вси хвастают,

А един-от доброй молодець не пьёт, не ест;

35 Он повесил буйну голову с могучих плеч,

Как по имени Игнатий сын Данилович».

Говорил-то Владимир князь стольно-киевськой таковы речи:

«Уж ты гой еси, Игнатий сын Данилович!^а

Ты сидишь у меня при пиру,^б

35 Разве местом я тебя обсадил,

Или винной чарой тебя о́бнесли,^а

Если кто над тобой посмихаитьце,

...............

Не по разуму тебе, не по́ души?»

Отвечает Игнатий сын Данилович:

40 «Мне место по отчине, по отечесву:

Питья, кушанья мне по разуму,

Винной чарой-то меня не о́бнесли,

И нехто надо мной да не посмехаитьсе.

Благослови-тка мне слово молвити,

45 Не моги-ка меня за́ слово ни казнить, ни весити,

Ни садить меня да в те́мну те́мницю;

Ты моги меня-то за́ слово помиловать».

Отвечаёт Владимер-князь стольне-киевськой:

«Говори-тко-се, Игнатий, что те надобно;

50 Я не буду не казнить тебя, не весити». —

«Жил-то я у тя во Киеви шестьдесят годов,

Я носил-то я у тя во Киеви шестьдесят воёв,

А как срывочных-порывочных числа-снету[273] нет;

Кабы мне нонече нать душа спасти

55 Было у меня погражено-покуряжено;

А под старость лет[274] нать душа спасти,

Душа спасти, кабы в рай спусти,

Как постригтисе в старици в манатырь,^в

Нало́жить на собя скиму спасе́ную».

60 Говорил-то Владимер-князь таковы речи:^г

«Гой еси, Данило сын Игнатьевич[275]

А да кто у нас будет во Киеви оборанивать

Шьто от той жо от Литвы, орды поганыя?

Пойдёт тут славушка великая по всей земли,

65 Дойдёт-то славушка в прокляту́ орду, Литву поганую;

Взволнуеться тут орда, Литва поганая, —

Что во Киеви бога́тыри пристарились.^д

Постриглисе они в ризы чёрныя,

Надели на собя скимы спасёныя». —

70 «Уж ты гой еси, Владимер-князь стольнё-киевськой!

Останетьсе у мя мило чадо моё любимое,

А как мо́лодый Михайлушко сын Игнатьевич;

Он можот оборонить красён Киев-град.

А как от роду ему двенадцать лет;

75 Он ведь можот^е владеть моим добры́м конём,

Всей моей сбруей богатырською;

Латы-те мои-ти ёму не сходяться;

Он ведь скоро, лёкко^ж скачет на добра коня,

А он ездит всё по широку́ двору,

80 Моей-то палиц́ей да забавле́етьце,

Котора была палиця во сорок пуд:

Высоко-то он ей мечет по-под не́беса,

А подхватыват во праву́ руку,

Не спускат на матушку-сыру землю».

85 Воспрого́ворил Владимер-князь таковы речи:

«Уж ты гой еси, Игнатий сын Данилович!

А я не слыхал про твово чада милаво,

Ты пришли, приведи своего-то чада милаго,

Покажи-ко мне на посмотреньицо».

90 Ставал-то Игнатьюшко из-за того стола из дубового,^е

Ставал-то на резвы́ ноги,

Брал-то он пухову шляпу со спичечьки,

А пошол-от со чисна́ пира, с широки́х полат

Ко своёму-то широку́ двору.

95 Увидало его чадо милоё,

Милоё чадо, любимоё;

А сречает-то его середи широка́ двора,

Берёт-то его за белы́ руки,^з

И челует своего родна батюшка в уста саха́рныя.

100 Говорит-то ему родной батюшко:

«Уж ты гой еси, моё да чадо милоё!

И поди-тко ко князю на посмотреньицё на почесен пир.

.....оденьсе в цветно платьицё,

Поди-ко ко Владимиру на широкой двор,[276]

105 На широкой двор на посмотреньицё;

Зайдёшь ты в полаты княженецькие, —

Крест-от клади по писа́ному,

А поклон-от веди по уче́ному,

Бей челом князю во рученьку во правую».

..................

110 И поклонялсе всим князьям, бо́ярам.^и

..................

Садил-то Михайлушка за дубовой стол,[277]

За питья, ества саха́рныя,

Приказал наливать да чару зелена́ вина,

А не малу, не вели́ку — в полтора ведра;

115 Принималсэ^к Михайло едино́й рукой,

Выпивал он на единой дух;

На запивку, на закуску турей рог да мёду сладкого.

Да сидят при пиру пьяны весело.

Почесён пир да под конец пошол;

120 Красно солнышко идёт ко западу.

Вси князья, бо́яра на росход пошли

По своим домам да ко своим жёна́м.

А немного тому поры время миновалосе,

А прошла тут славушка по всей земли, по всей укра́ины,

125 Что во Киеви бога́тыри состарились,

Состарились, ины преставились;

Ушли^л к Федосию в Пешшер-ма́настырь,

Нало́жили на собя да ризы че́рныя,

А надели на головы скимы-ти да все спасёныя;

130 А прошла-то слава скоро в прокляту́ Литву, в орду поганую;

Тут взволновалась проклята́ Литва, поганая,[278]

Собрала тут силушку великую, —

Розорить красён Киев-град,

Запленить князя Владимера,[279]

135 Церковь Божию по огонь спустить.[280]

Тут подходит силушка великая,

Великая силушка поганая

Под тот Киёв-град.

Учюл втепоры Михайлушко Игнатьевич,

140 Пошел-то просить благословленьица ко князю ко Владимеру

Росказать про эту силушку великую,

Взеть-то его[281] благословленьицё

А как ехать в эту силушку великую,

Прибить эту силушку до единого.

145 А приходит в полаты княженецькия;

Он как молитсе Спасу пречистому,

Поклоняитьсе-то матери Божьей Богородици,

Говорит-от князю Владимеру таковы слова:

«Уж ты здраствуй, князь Владимер стольнё-киевськой!

150 Благослови-ко меня съездить во чисто́ поле с има подратися,

Побить мне эту силушку великую,

Побить мне эту силушку^м до единого

Не оставить эту силушку^м на се́мена».

Отговорит-от князь Владимер таковы речи:

155 «Ты молодой зобзун, ты рано всё попа́рхивашь;

Потеряшь ты свою буйну голову по-напрасному».^н

Тут-то Михайлушку за беду стало,

За досаду показалосе;

Его серьдче розярилось, розъерилосе ретиво́ серьдце,

160 Горечя кровь разгореласе, роскипеласе;

Пошол-то он с полаты вон,

Отпирает он двери на́ пяту,

Запирает он двери на́крепко;

Шьто полаты с боку на бок потрясалисе,

165 Ободверины помиту́сились,[282]

Из околенок слу́дочки[283] посыпались.

Приходил-то к себе^о на широкой двор,

Скоро оседлал, уздал коня своего богатырського,

Оседлал и обуздывал,

170 Надевал на себя платьё богатырськое,

Богатырсько платьё, всё военное,

А да ти жа латы всё........^п

И легко́-скоро скакал на добра́ коня,

Поехал по городу по Киеву,

175 Приворотил-то он к ма́настырь-спасёному,

Ко своёму-то родну батюшку;

Подходит он к ему на крылечечько,

Стучит он во колечечько потихошенько.

Услыхал-то у дверей да родной батюшко,

180 Отпирал он двери потихошеньку да помалёшеньку,

Выходил он на крылёчушко.

А как падал-то Михайлушко во резвы́ ноги,

Просил-то благословленьиця вековечного

Подратисе с поганыма татарами,

185 И побить эту силушку великую.

Говорит-то его родной батюшко

Игнатий-ёт сын Данилович:

«Уж ты гой еси, моё чадо милоё!

Я буду тебе наказ наказывать;

190 Ты послушай-ко моё да наказаньицё:

Ты приедешь в силы в поганыя —

Не заезжай ты в силушку великую,

Там накопаны у их подкопы ти широкия, глубокия;

Уж ты ездь кругом силу больши́ полки

195 Бей-ко-се ты сь меньши́х полков;^р

Середины там накопаны подкопы глубокие

А наставлёны у них там копья вострыя,

Востры копья булатныя.

Потеряшь ты свою буйну голову с добры́м конём».

200 Роспростилсэ тут Михайло с родным батюшком;

Выезжал-то он да поехал во чисто́ поле,

Доезжат он до силушки великия;^с

Он начял с краю рубить силу великую,

Меньши́ полки до единого;

205 Розъерилось его сердьце богатырськое,

Розгореласе кровь да горячая,

Шевелилисе плеча богатырськия;

И забыл он наказаньицё отцёвськое.

Стёгал^т он коня по крутым бедра́м плёточькой шелко́вою,

210 Заезжал-то он, скакал силу великую.

Доброй конь розъерилсэ,

Скачёт он силушкой великою.

Кого ..... втрое .... конем топтал.^у

..............^ф

Заезжает он во больши́ полки, в середину силушки;

215 Наехал на эту по́дкопь широкую,

Широкую подкопь, глубокую;

Скакал-то его доброй конь через эту подкопь — перескакивал;

Наехал он на другу — и другу-то перескакивал;

Приехал он на третью́ жа —

220 Не мог его доброй конь переско́чити.

Падал он на ко́пьиця на вострыя;

А как падал-то Михайлушко со добра коня;

Наскакали тут татаровя поганыя,

Опутали его во пу́тины в шёлко́выя;

225 Провели к поганому царишшу татарину,[284]

Приказыват ему отсекти буйну голову.

Тут розъерилсэ да Михайло сын Игнатьевич,

Срывал-то с собя пу́тины шелко́выя,

А сватил-то он скоро свою да саблю вострую,

230 Он отсек поганому царишшу буйну голову;

Он начал ходить по силушки, пошаривать;

Куды махнёт, туды улочька,[285]

Вперёд махнёт — дак улиця,

Назад махнёт — переулочек.

235 Со ..... билсэ он да трои суточки,

Ни пиваючись, ни ядаючись,

Не едаючись и не сыпаючись;

Захотелосе ему да отдохнути.

Ввалился в трупья всё поганыя, в татарськия,[286]

240 А он спит, спал да трои суточьки

Крепким сном да богатырськиим.

Как схватился его да ро́дной батюшко,

Как брал с собой клюку да подорожную

Игнатий сын Данилович

245 Сам он говорит да таковы речи:

«Уж не просто нет моего чада милаго,

Нет желанного на сырой земли!

Убит от поганыих татаровей».

Он походит до силушки великия;

250 Взята была клюка да подорожная

Перемётывал трупья поганыя, пересчитывал,

Высоко мечет под не́беса,

Сам он приговариват:

«Убили да уходили моего чада милаго!»

255 Как от сна-то втепор^х Михайло пробуждаитьсе,

Как от хмелинки доброй молодец просыпаитьсе;

Учул он своего батюшка,

Скоро ставал на резвы́ ноги,

Походил он ко своему батюшку,

260 Ещэ падал ему да во резвы́ ноги.

«Прости меня, батюшко, да во перво́й вины:

Не послушал я твоё да наказаньицё;

Розъерилось мое сердьцё богатырськое, —

Позабыл-то твой наказ великия».

265 Пошли-то они от силушки поганыя,

Пошли-то они во красён Киев-град.^ц

Игнатий пошел в Пешшер-ма́настырь,

А Михайлушко пошел к широку́ двору,

К широку двору да к своей ро́дной матушки.

Как шло-то два тура́ возьле синё морё,

Как два тура́ да златорогия;

А как по́плыли туры́ да на Буян-остров.

А как шли-то туры́ по Буян-острову́,

5 Да как тут настречю им тури́ця да златорогая,

Златорогая туриця да одношорстная:

«Уж вы здравствуйте, туры́ да златорогия,

Златорогия туры́ да одношорстныя!

Да откуль идьте́, да откуль путь лежит?» —

10 «Мы идём-то, идём да со сьвятой Руси,

Со сьвятой-то Руси, из города из Киева

Да от ласкова князя да от Владимера». —

«Ише шьто эт’ ноньче деитьце во Киеви?» —

«Да во Киеви у нас да не по-старому,

15 Не по-старому да не по-прежному:

Как ходит народ да в платьи че́рном же,

В чёрном платьици ходит, в пёчальнём же.

Как подошла тут силушка великая,

Подошол тут сам Кудрева́нко-царь

20 А как со любимым с зятём всё со Кы́ршиком;

А под зятём силы сорок тысечей,

А под самим цярём сто тысечей.

Да хотят розьбить, разорить красен Киев-град,

Ише Божьи церьквы на конюшни взять,

25 Ише манастыри спасе́ныя на дым спусьтить,

А князя со кнегиною в полон ведь взеть.

Да как мы видели ише чудо чудное,

Уж мы видели ише диво дивноё:

Как пресьвята-та да Богородиця

30 Вышла ис церьквы ис соборныя,

На ру́ках вынесла книгу всё Еваньгельё,

Она вышла на быстру́ реку,

Она села на горючёй серой ка́мешок».

А как во ту пору, во то время

35 Да бога́тырей в Киеви не случилосе,

Не случилосе их, не пригодилосе:

Да уехали они да по своим местам,

По своим местам, к отцям, к ма́теря́м,

К отця’, к ма́теря́м да к молодым жона́м.

40 Как во ту пору, во вто время

Да приходит ко Владимеру калика-та перехожая.

Он молитьце тут Спасу всё пречистому,

Поклоняитце князю да Владимеру:

«Уж ты здрастуй-ко, Владимер князь киеськой!

45 Ты о чём ходишь невесел, нерадостён?

Да повесил буйну голову с могучих плечь.

Не тужи ты, не печялуйсе:

А как есь у тебя во Киеви Васька, горька пьяниця,

Ише пьёт в кабаки вино безпро́сно жо;

50 Он можот поехать во чисто́ полё,

Он можот побить силушку великую».

Да он скоро надевал шубу че́рных со́болей,

Надевал-то шапку черну му́рванку,

Побежал он от ца́ря на большой кабак;[287]

55 Лёжит-то Васька-пьяниця на печи кабачьния,

На печи лёжит кабачния на кирпичния.

«Уж ты здрастуй-ко, Васька пьяниця!» —

«Уж ты здрастуй-ко, Владимер князь стольне-киевськой!»

Говорит Владимер-князь да таковы речи:

60 «Уж ты гой еси, Васька да горька пьяниця!

Ты вино-то пьёшь, ничего не знашь, не ведаёшь».

Говорит-то Васька таковы речи:

«Ише о́хте мне тошнёшенько!

Да болит-то моя буйна го́лова,

65 Горит-то, горит да ретиво́ серьцо́,

Да не служат мои да ручки белыя,

Да не носят меня да ножки резвыя:

Да как не́чим Васьки всё оправитьце,

Ише нечим Васьки опохме́литьце».

70 Говорит-то князь да таковы речи:

«Уж ты гой еси, чумак, ты чёловальник жа!

Наливай-ко ты Васьки зелена́ вина,

Шьтобы Васьки да оправитьце,

А оправитьце Васьки да опохме́литьце».

75 Наливал-то Васьки чару зелена́ вина,

Да не ма́лу, не вели́ку — полтора ведра,

Подавал же Васьки на печку жа.

Принима’-то Васька да едино́й ей рукой,

Выпивал-то Васька едины́м духом,

80 На запивку пива хмельнёго,

На закуску мёда сладкого.

Говорил-то Васька таковы речи:

«Уж и о́хте мене́ тошне́шенько!

Да болит-то, болит моя бу́йна голова,

85 Да горит-то, горит да ретиво́ серьцё́:

Нечим мне-ка оправитьце,

Нечим мне-ка опохме́литьце».

Говорил-то Владимир таковы речи:

«Наливай-ко, чёловальник, втору чару зелена́ вина,

90 Подавай-ко Васьки, горькой пьяници».

Принимал-то Васька едино́й рукой,

Выпивал-то Васька едины́м духом,

На запивку турей рог да пива хмельнёго,

На закуску ему мёду сладкого.

95 Ише сел-то Васька на печку на кабацькую,

Как зачял Васька с князём поговаривать,

Ише зачял Васька с князём розговаривать:

«Уж ты гой еси, Владимер-князь, красно солнышко!

Нет-то у меня тепереча добра́ коня

100 И нету у меня збруды богатырськии,

Збруды нету лошадиного:

Как збруда у мня пропи́та в петсот рублей,

Да как платьицё военно в челу тысечю,

И нету у мня не сабли вострыя,

105 И нету паличи чяжолою,

И нету у меня копья да борзоми́ньского —

Да как пропито всё чёловальнику».

Говорил князь Владимер таковы слова:

«Уж ты гой еси, чумак, чёловальник жа!

110 Да отдай ты Васьки скоро добра́ коня,

Да отдай ему ты безьденежьнё,

Ты безьденежьнё да бескопеечнё».

Как отдавал чёловальник всё безьденежьнё,

Безденежьнё да бескопеёчьнё.

115 Говорил-то он да таковы речи:

«Да болит-то, болит моя буйна голова,

Да горит-то, горит да ретиво́ серьцо́,

Да не носят мня да ножки резвыя:

Как нечим мне-ка всё оправитьце,

120 Ише нечим мне-ка опохме́литьце».

Говорил-то князь Васьки да таковы слова:

«Уж ты пей-ко, Васька, сколько хочитьце».

Начедил он меру зелена́ вина,

Да не ма́лу, не вели́ку — в полтора ведра.

125 Выпивал-то Васька едины́м духом,

Запивал он пивом хмельним жа

Да закусывал он мёдом сладким жо;

Как сам он надевал жо на собя платьё военноё,

Да военно платьё, богатырскоё;

130 Он пошол, седлал, уздал всё добра́ коня,

Оседлал он, обуздал коня доброго,

Он брал-то палицю тяжолую,

Он скоро лёкко скакал на добра́ коня,

Он поехал во силушку великую,

135 Ише в то во чисто́ полё.

Приежаёт в силушку великую,

Приежаёт он ко белы́м шатрам;[288]

Приежал он-то да ко белым шатрам,

Ко тому жа царю Кудреванку жа;

140 Как сам он говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Кудреванко-царь!

Я не дам-то тебе розьбить, разорить да красен Киев-град,

Я не дам тебе взеть Божьи черькви да под конюшны жа,

Да не дам-то я тебе манасты́ри на дым спусьтить,

145 Да не дам-то я князя в плен со кнегиною;

Да вам дам тольке обирать кнезей, бо́яр жа:

Обирайте их жо именьицё,

Обирайте у их золоту казну».

А как согласилсэ на то да Кудреванко-царь.

130 Да поехали в красен Киев-град,

Обирали тут князей, бояр,

Повезли именьице из города обозами,

Вывозили именьиче во чисто́ полё,

Во чисто́ полё да ко белы́м шатрам.

155 Да приехали ко белым шатрам;

Да просил-то Васька у их такова́ паю́ —

Не дают-то Васьки да такова́ паю́;[289]

Да просил-то Васька у их полу́-паю —

Не дают-то Васьки всё полу-паю;

160 Да просил-то Васька една треть паю —

Не дают-то Васьки и треть паю;

Как просил-то Васька тольке одной четьверти —

Не дают-то Васьки едной четьверти.

А как говорил тут Кудреванко-князь:

165 «Уж вы гой еси, мои тотаровья!

А как при делах-то Васька перьвой был,

А при делу-ту Васька посьледной стал.

Вы нема́лу себе шуточку шутите;

Ише как вам эта шутка с рук сойдёт?»

170 Как сидит-то Васька на добро́м кони, думу думаёт,

Думу думаёт да совет советуёт;

А как его серьцё стало розьерятисе,

Лепета́ в лици стала да переменятисе;

А как розьерилось ёго да ретиво́ серьцо́,

175 Роськипелась в ём кровь горячая,

Да хватил-то он свою паличю тяжолую,

Он на́чял по силушки поежживать,

Цяжолой палицёй помахивать:

А как вперёд махнёт, дак делат улицёй,

180 Да назад оборотитьце — переулками.

Он рубил силушку великую,

А он бил и конём топтал,

Он тут по силушки поежживал

Да прибил, прирубил всю ту силушку великую,

185 А Кудреванка-царя жива́ спусьтил

Со любимым зе́тём всё со Кы́ршиком.

А как повёз он назад именьицё, живот-от ведь,

Да повёз он обозами

Да ко князю ко Владимеру на широкой двор.

190 Стречяёт его Владимер-князь:

«Уж ты здраствуй, здраво, Васька-пьяниця!» —

«Уж ты здраствуй-ко, Владимер стольно-киеськой!»

Говорит-то Васька да таковы речи:

«Да бери-тко ты, Владимир-князь, моё богачесьво,

195 Да богачесьво, платьё цьветноё,

Платьё цьветноё бери да золоту казну». —

«Уж ты гой еси, Васька, горька пьяниця!

Ты бери сам да золоту́ казну

Да проживай ей, да скольки можошь жа». —

200 «Мне ненадобно эта золота казна —

Да ненадоть берекчи мне-ка,

Не берекчи, не хранити жа.

Ты куды тут хошь — дарить-роздаривать.

Тольке дай ты мне волю пить безденежно,

205 Ише в кажном кабаки бескопеешно». —

«Уж ты пей-ко-се, Васька, вина, скольке хочитьце!»

Как во славном было городи во Киеви,

У ласкова князя Владимера,

А как был-то у его почесен пир

На своих князей, на бо́яров,

5 А на руських-то могучих на бога́тырей.

А как вси-то купци, гости торговые

Сидят, пьют-едят, прохлаждаютьсе.

Красно солнышко идёт на есени, —

Почесён пир идёт наве́сели;

10 Красно солнышко идёт ко западу,

Ко западу, ко за́кату, —

Почесён пир да под конець идёт.

Как Владимер-от князь по гридни-то похаживат,

А своима-ти русыма кудрями приростряхиват,

15 А белыма-ти ручками да прирозмахиват,

А златыма-ти перстнями принашшалкиват;

А как сам ведь говорил да таковы речи,

Таковы речи да таковы слова:

«А как вси у мя во Киеви поже́нёны,

20 Красны девушки у мя замуж подаваны;

Как един-от доброй молодець холо́ст живёт,

Он холо́ст живёт, да он холо́ст словёт,

Как по имени Иванушко да сын Годенович.

Ты женись-ко-се, Иванушко, да где те хочетьсе:

25 Хошь во Киеви женись, да хошь в Чернигови,

Хошь у князя ты женись да у боярина,

Ай у купця, гостя ты женись да у торгового,

Хошь у хресьянина женись да чёрнопахотна».

Говорил-то Иван да таковы слова:

30 «Не хочу я у тя женитьсе не во Киеви, ни в Чернигороди,

Не у князя же нече, не у боярина,

Не у купця, гостя торгового,

Не у хресьянина чернопахотна;

А как буду я женитьсе в проклято́й Литвы,

35 У того короля да ляховиньского

А на той жо Овдотьи, белой лебеди;

Он чесью не отдаст, дак я й боём возьму,

Той дракой кроволитною». —

«Женись-ко, где те хочетьсе».

40 А как брал ставал Иван на резвы́ ноги;

А седлал-то ён своёго всё добра коня,

Он и скоро скакал на добра коня;

Он поехал по чисту́ полю,

В прокляту Литву, орду в поганую,

45 К тому жо королю да ляховинскому.

Он в город едет не воротами,

Не воротами не широкима;

Скакал-то через стену городовую,

Через башенку наугольную;

50 Заезжал-то к королю да на широкой двор,

Соходил-то со добра коня,

Становил коня да середи широка́ двора,

Середи широка двора, у дубова́ столба,

У дубова столба, у золота кольця;

55 А как сам ведь пошол на красно́ крыльце;

Он не спрашиват у ворот да подворотников,

У дверей не спрашиват да придверников.

Заходил-то в полаты в королевьския;

А не кстил[290]-то он своёго лиця белого,

60 Не поклонялсэ он поганым идолам;

Тольке бьет целом королю во праву́ руку.

«Уж ты здраствуй-ко, король земли да Лёховиньския!» —

«Уж ты здраствуй-ко, сильней могучей бога́тырь жа!

Ели ты ко мне приехал, послом послан жа,

65 Иль служить ко мне приехал верой-правдою?»

Говорит тут Иван да таковы речи:

«Не послом к тебе приехал по́словать,

Не служить тебе приехал верой-правдою,

Верой-правдою, неизменою;

70 Я приехал к тебе сватом свататьсе

На твоей же на любимою на дочери,

На той жо на душочки Овдотьи белой лебеди».

Говорит-то король да таковы речи:

«Уж ты гой еси, дородней доброй молодець!

75 Уж ты руськии могучия бога́тырь жа!

А не знаю я тебя, как именём зовут,

Величеть тебя по отечесьву». —

«Как зовут меня Иваном сыном Годеновым». —

«Уж ты гой еси, Иванушко Годенович!

80 У мня, право, Овдотьюшка просватана,

Просватана Овдотья, запоручена

Как за сильнего царишша Вахрамеишша».

Говорил-то Иванушко во второй након;

Говорит король да таковы речи.

85 Говорит Иван по третей након;

Отвечает король да таковы речи:

«У мня, право, Овдотьюшка просватана

За того жо царишша Вахрамеишша;

У их белыя-ти ручьки исподаваны,

90 Златыма-ти перстнями поменя́носе».

Стоит-то Иван да призадумалсе;

Как повесил буйну голову с могучих плеч,

А поту́пил очи в се́реду[291] в кирпичьнюю,

А как думат думушку вели́ку промежду собой:

95 «Мне не чесь-хвала приехать в красён Киев-град!»

Как ёго шевелились плечи богатырьския,

Розъерилосе ёго да ретиво́ сердьце,

Роскипеласе его кровь горячая;

А хватил-то он свою да саблю вострую,

100 Он как начал по столам сабелькой помахивать.

Заревели[292] тут татаровя поганыя,

А король-от под столы-ти всё пехаитьсе,

Соболиной чёрной шубой закрываитьсе,

А серы́м котико́м всё пехаитьсе

105 Ише сам говорит да таковы речи:

«Ты не бей-ко, Иван, народу по-напрасному,

Хушь оставь ты мне на семяна;

Ты бери-тко Овдотью с чести, с радости;

А сидит она в светлой све́тлици,

110 Во столовой новой горници

За девятью замками заморськима,

За крепкима караулами».

А пошол-то Иванушка ко Овдотьи в светлу светлицю,

Приломал замки заморськия,

115 Убил-то сторожов до единого;

Отпирал-то он светлу све́тлицю.

А сидит-то Овдотьюшка на стули на рытом бархатном,[293]

Вышивает шириночьку красным золотом,

А й высаживат дорогим-то мелким жемчугом.

120 Как увидяла Овдотьюшка Иванушка,

Она скоро скочила на резвы́ ноги,

А брала ёго за белы́ руки,

Человала ёго в уста саха́рныя.

«Мне-ка звать гостя, да не дозватисе,

125 Мне-ка ждать гостя, да не дождатисе, —

А топере сам ко мне всё приехал жо!»

Брал-то Овдотьюшку за праву́ руку,

Повёл-то Овдотьюшку на новы́ сени;

А идёт Овдотья, ужахаитьсе,

130 А слезами она да обливаитьсе:

«Ай умел меня отець вспоить-вскормить, возро́стити,

Не умел замуж отдать с чести, с радости!»

Выводил-то Иванушко Овдотью на широкой двор,

А скакал-то он на добра коня,

135 А содил-то Овдотью позади собя;

Как из города поехал не воротами не широкима,

А скакал через ту стену́ да городовую,

Через высоку башню наугольную;

Как во чистом поле курева стоит,

140 Курева стоит, стольке столб столбит.

Как во ту пору, во то время

А писал король царишшу Вахрамеишшу

Ярлык да скорописцятой:

«Что приехал из города из Киева дороден доброй молодець,

145 А увёз у тя Овдотью, белу лебедь жа,

Как во славной-ёт Киёв-град».

Приезжаёт[294] ко царишшу Вахрамеишшу,

А кричал-то своим зычным голосом:

«Уж ты гой еси, царишшо Вахрамеишшо!

150 Тебе полно пить есть да прохлаждатисе;

Ты здоро́во женилсэ — тебе не с ким спать!

Увёз у тя Овдотьюшку Иванушко Годенович».

Брал-то ён ярлык да скорописчятой,

Прочитывал, всё просматривал.

155 Розъерилось ёго сердьцё поганое,

Погано-то сердьцё татарськоё;

Закричал он зычным голосом:

«Уж вы гой еси, мои слуги верныя!

Вы седлайте-тко, уздайте моего добра коня».

160 Тут слуги его не ослышались,

Скоро седлали добра коня.

Одевалсэ в платьё богатырськое,

Выходил-то он на широкой двор,

Он скоро, лекко скакал на добра коня;

165 А поехал он из города не воротами,

Не воротами да не широкима,

А скакал-то через стену городовую,

Через высоку башню наугольную.

Он ведь едёт по чисту полю

170 Да стегат он свого ко́ня, лошадь добрую.

Как по утру-ту, утру было ранному,

По восходу было соньця красного,

Он наехал бел шатёр поло́тьняной,

А в котором-то шатри спит Иванушка с Овдотьюшкой.

175 Подъезжает он да ко белу шатру,

А кричал он зычал да зычным голосом.

Мать-сыра земля да потрясаласе;

Полога-то полы розмахнулисе;

Ото сна ведь то Иванушка пробуждаитьсе;

180 Выходил-то он да из бела́ шатра,

Ай умывалсэ он свежой-то водой ключе́вою,

Утиралсэ он да белым полотёнышком,

Да молилсэ он да Спасу-ту пречистому,

А как матери жо Божей, Богородици;

185 Как он помолилсэ Господу-Богу жа,

А оделсэ он в платьё военно богатырськое.

Розьезжалисе бога́тыри да по чисту́ полю,

А сьезжалисе богатыри всё в одно место;

Ай ударились они паличи-те тежёлыма;

190 Ише мать-сыра земля да потрясаласе,

А как сы́ро ду́бье пошаталосе;

Они друг дружка не ранили,

А как не́ дали на собя раны кровавыя;

А дак у них паличи да пошорбалисе.[295]

195 Розьезжалисе богатыри во второй након,

Ай ударились они да сабли вострыма;

Не по Божьей то было милости,

Не по Ивановой то было учести:

Ай усек-то Вахрамеишшо^а праву́ руку.

200 А поехал-то он[296] да ко белу́ шатру.

«Уж ты гой еси, Овдотья-душа белая!

Уж ты выйди поскору́ да из бела́ шатра,

Завежи ты у меня платочком праву́ руку:

А посек-то у мня поганое царишшо Вахрамеишшо».

205 Тому Овдотьюшка не ослышилась,

Завезала ему праву́ руку.

А поехал Иван да во чисто́ поле;

Ай ударились они да копьеми вострыма,

А вострыма-ти копьеми ворзамецкима;

210 Друг дружки не ранили,

Не́ дали на собя раны кровавыя;

По ру́ку у их копьиця свернулисе.

Да соско́чили они да со добры́х коней,

А схватилисе они да схваточку боротисе;

215 Ай да они борютьсе с утра до вечера;

По колен в сыру землю́ втопталисе.

Как по Божьей то было по милости,

По Иванушкову то было учести:

Порвалосе у него да платьё цветное,

220 А здала[297] у царишша всё права́ рука,

Подвернулась у его да всё лева́ нога;

А бросал-то Иванушко царишша на сыру землю,

А садилсэ-то царишшу Вахрамеишшу да на белы́ груди,

Да хватилсэ он остра ножа булатного, —

225 А забыл-то он в шатри да свой булатен нож.

А скричал он ей Овдотьюшки громким голосом:

«Уж ты гой еси, Овдотья-лебедь белая!

Обнеси-тко скорея из шатру мой булатен нож».

А как тут Овдотьюшка да не ослышилась:

230 Принесёт-то ему булатен нож.

Говорит тут царишшо Вахрамеишшо да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Овдотья, бела лебедь жа!

Не давай-ко-се Иванушку ножа булатного,

А что было мне^б спороть моих грудей-то белыя,

235 А не до́смотрит ён сердьця богатырського.

А ты не ходи-тко за Иванушка в замужесьво:

У Иванушка ведь своёго дому нет,

А живёт он во двори у князя у Владимера;

А ты будёшь жа у князя всё кухаркою,

240 Составлеть на князя со княгиной кушаньё,

А да будёшь всё на князя со княгиной шити цьветно платьицё.

А как ты за меня заму́ж пойдёшь,

Уж ты будешь у меня-то жить царицёю;

Тее князи мои, бояра будут поклонятисе,

245 А как вси будут поганыя татаровя кланятьсе до единого,

Называть будут цярицёю».

Ай как сказано — у бабы волосы долги, ум короткой жа:

А стянула Иванушка за русы кудри́ всё с грудей поганыя;

А как ско́чил тут царишшо на резвы́ ноги,

250 Сел-то Иванушки на белы́ груди,

А он хочет спороть ему белы́ груди,

А он хочёт досмотрить всё ретива́ сердьця.

Говорила Овдотьюшка-бела́ лебедь:

«Не кровени-тко ты своих рук белыя,

255 Не смотри его ретива́ сердьця;

Ты опутай ёго во пу́тины шёлковыя,

Привежи его к сырым дубам во те́мну ночь».

Он опутал его в пу́тины шелковыя,

Привезал к дубам его на те́мну ночь.

260 А как сами они пошли да ко белу шатру,

Ко белу шатру, дошли они во бел шатёр,

А во бел шатёр зашли, они спать легли.

Как было́ по утру-ту, да утру ранному,

По восходу-ту было́ да соньця красного,

265 Прилетело два-то сизых голуба,

А не два-то сизых голуба прилетело, два-то ангела:

А послал Господь берегчи Иванушка Годенова.

А как начели голубы они воркувать по-голубиному;

А от сна Овдотьюшка да пробуждаласе;

270 Выходила-то она да из бела́ шатра,

Она смо́трила на тих-то сизых го́лубов,

Она слушала да то воркованьицё,

А да как ведь зашла она во бел шатёр:

«Уж ты гой еси, сильнё царишшо Вахрамеишшо!

275 Ты ставай-ко, выходи-тко из бела шатра:

Прилетело богатыри два-то голуба;

А сострель ты мне-ка этих сизых голубов;

Захотелось шьто-то мне этой голубятины».

А как тут царишшо не ослышилсэ;

280 А не мыл-то своёго личя поганого,

А не кстил-то он своего личя че́рного,[298]

А как брал-то свой розрывчат лук,

А натегивал тетивочку шелко́вую,

А накладывал он стрелочку калёную,

285 Он накладывал, ко стрелки приговаривал:

«А лети моя стрела во чисто́ поле,

А не падай на воду, не на́ землю, не в сы́рой дуб;

Ты пади-ко стрела в двух сизых голубов».

Полетела стрелочка не на́ воду, не на́ землю,

290 Она падала стрела да всё во сы́рой дуб,

От дуба царишшу в черны́ груди поганыя,

А в поганыя груди во само ретиво́ серьчё,

Ведь она жо в самое да в ретиво́ серьчё;

А как падал царишшо на сыру землю,

295 А как тут царишшу Вахрамеишшу ведь смерть пришла.

Тут Овдотьюшка заплакала:

«Охти, мне тошнёшенько!

От одного бе́режка откачнуласе,

Ко другому бе́режку не прикачнуласе».

300 А брала-то она саблю вострую,

А пошла-то она ко сырым дубам;

Ишё хочёт Иванушку отсекци буйну голову.

Отвели ти́ ангелы востру сабельку

От Ивановой буйно́й головы;

305 Тюкнула она во пу́тины шелко́выя,

Отсекла Иванушка от сырых дубов;

Ско́чил Иванушка на резвы́ ноги,

Пошол-то он ко белу́ шатру,

Ко белу шатру да ко добру́ коню;

310 Убирал-то Иванушка бел шатёр свой поло́тьняной;

Он скоро скакал на добра коня,

Садил-то Овдотьюшку да позади собя,

Он поехал ко городу ко Киёву.

Как доехал он до речиньки Смородинки,

315 Захотелосе ему напитисе свежо́й воды.

«Ты сойди-тко-се, Овдотья, со добра коня,

А сойми-тко-се у меня с право́й ноги сафьян сапог,

Почерьпни-тко ты мне-ка из реченьки свежой воды напитисе;

Этко, право, пить мне да захотелосе!» —

320 «Не воды-то хочёшь пить, да хочёшь мою кровь пролить».

Говорил-то Иван во второй након:

«Ай сойди-тко-се, Овдотья, со добра коня,

А сойми-тко-се с право́й ноги сафьян сапог,

Почерьпни-тко мне-ка из реченьки свежой воды напитисе:

325 Этко, право, пить мне да захотелосе!»^в

Она говорит да таковы речи:

«Ты не пить хочёшь, мою ведь кровь пролить».

Не послушала Иванушка да во второй након.

Говорил-то Иван во-в трете́й након:

330 «Ты сойди-тко-се, Овдотья, со добра коня,

А сойми-тко у меня с право́й ноги сафьян сапог,

Почерьти-тко ты мне-ка из реченьки свежой воды ключе́вою».^г

Не послушала Иванушка да во-в трете́й након.^г

«Не воды-то хочёшь пить, да хочёшь мою кровь пролить».^в

335 А как розъерилось у Иванушка да ретиво́ сердьцё,

Соскочил он скоро со добра́ коня,

А как сде́рьгивал Овдотью со добра коня,

Как бросал Овдотью на сыру землю;

Да отсек он Овдотьюшки праву́ руку:

340 «А мне эта твоя правая рученька ненадобно:

Обнимала она поганого царишша Вахрамеишша».

Ай отсек он Овдотьюшки леву́ ногу.

«Эта ножечька мне ненадобно:

Оплетала она поганого царишша Вахрамеишша».

345 Ай вдосталь у ей отрезал белы́ груди.

«Ише эти титочьки мне ненадобно:

А как шшупало поганое царишшо Вахрамеишшо».

А как со право́й ноги скидывал сафьян сапог,

Напилсэ он свежо́й воды;

350 Поехал он ко городу ко Киеву,

Ай ко ласкову ко князю Владимеру.

Приезжаёт он к Владимеру да на широкой двор;

А стречал его Олёшенька, попоськой сын:

«Ты здоро́во, ты Иванушко женилсэ всё, да тобе не с ким спать!»

355 Отвечаёт ему Иванушко Годенович:

«Уж ты гой еси, ты брат крестовыя!

А женилась у меня да сабля вострая,

Обвенчаласе она у речиньки Смородинки:

Тут я сходил Овдотьюшки буйну голову».

Из-за моря-то, моря, братцы, синего,

А из-за́ синего моря из-за Ка́рьского,

Из-за Карьского моря, Арапського

А приходило три чернёных три-то ка́рабля,

5 А [в] тих-то караблях пришло поганое Идо́лишшо

Как ко ласковому князю ко Владимеру.

Он пришол ведь к ёму сватом свататьсе

На любимыё всё ёго племяньници

Как на душочки всё Марфы Дмитрёвны.

10 Говорил-то он да таковы речи:

«Уж вы гой еси, мои да три тотарина,

Уж вы мла́дые мои всё карабельшички!

Вы подите-ко ко городу ко Киеву,

А ко ласкову-то князю ко Владимеру;

15 А как сватайтесь на ёго любимой на племяньници,

Шьтобы с чести он отдал за меня, с радости,

А без драки ведь да кроволитныя.

А роскажите про меня, про Идолишша:

А как руки мои по трёх сажо́н,

20 А как тулово моё как сильной бугор,

Голова моя да как пивной котёл,

Глаза-ти у меня да как пивны́ чаши.

А как при́дите ко князю ко Владимеру,

А да станете вы да свататьсе,

25 А как будёт просить сроку на три годика —

Не давайте-ко да сроку на три годика;

А как будёт просить да на три месеця,

Не давайте сроку на три месеця;

Будёт просить да на два месеця —

30 Не давайте ёму сроку на два месеця;

А как станёт просить на три неделёчьки;

Не давайте ёму на три неделёчки;

А как станёт просить на три суточки —

А безсрочнёго време́ни на свети нет».

35 А приходят три-то карабельшичка ко князю ко Владимеру да в светлы све́тлици,

А не кстят они лиця поганого,

Не молятсэ да чудным о́бразом,

Как бьют они челом князю Владимеру,

А князьям, боярам не бьют челом, не кланятсэ:

40 «Уж ты здрастуй-ко, Владимер стольне-киеськой!» —

«Уж вы здрастуйте, дородьни добры молодци,

А да три-то мла́дых вас да карабельшичков!

А ведь разе пришли вы торговать товарами да розноличныма?

Вы торгуйте у мня безданно и безпошлино».

45 Говорят тут три тотарина:

«Не товарами пошли торговать да розноличнима,

Мы пришли к тебе да сватом свататьсе

На твоею на любимой на племянници

За того жо за поганого Идолишша.

50 Ты отдай за ёго да с чести, с радости,

А без драки отдай да кроволитныя;

А ты с чести не отдашь, мы боём возьмём.

Руки, ноги у Идолишша по трёх сажон,

А как тулово ёго как сильно́й бугор,

55 Голова ёго да как пивной котёл». —

«Уж вы гой еси, мла́ды три да карабельшички!

Уж вы дайте мне-ка сроку на три годика подумати». —

«Не даи́м мы те сроку на три годика,

Не даи́м-то мы те сроку на два годика,

60 Не даим тебе строку на единой год,

Не даим тебе строку и на три месеця,

Не даим тебе строку на три неделёчки». —

«Ах отдайте мне-ка строку на три суточки!»

Говорят тут три тотарина, да три му́рина:[299]

65 «А безсрочьнёго, братцы, време́ни на свети нет».

А давали князю сроку на три суточки.

А да как пошли они на че́рны ка́рабли,

Да приходят они на че́рны ка́рабли.

Говорит поганоё Идолишшо:

70 «Уж вы гой еси, мои млады́ да карабельшички!

А я дам ему-то строку на три месеця».

А во ту пору, во то время

Собирал-то Владимер-князь почесен пир

А на кнезей своих, на бо́яр жа;

75 А как вси на пиру сидят, пьют, едят да проклажаютьсе.

Говорил-то Владимер таковы речи:

«Как ведь вси да князя, бо́яра!

А пришло ко мне-ка свататьсе поганоё Идо́лишшо

На любимой-то моей племенници

80 Как на душичьки на Марфы всё да Дмитревны.

Заступите-ко за ей, за мою племенницю».

А как говорили князи, бо́яра:

«Мы не будем губить народу православнёго

За твою-ту ро́дную племянницю,

85 А не будём проливать крови понапрасному».

Как пошол-то Владимер-князь да со чесна́ пиру,

А повесил буйну голову с могучих плеч;

Он пошол прямо к Марфы Дмитревны в светлу све́тлицю.

А как уви́дала Марфа Митревна,

90 Как идёт ее́-то дядюшка не по-старому, да не по-прежному,

Не по-прежному да не по-досе́льнёму,

А да как спрошала Марфа Дмитревна:

«Ише шьто жо ты, дедюшка Владимер-князь,

А придёшь[300] ты ко мне не по-старому, не по-прежному:

95 Ты повесил буйну голову с могучих плеч?» —

«Уж ты гой еси, моя родна, любимая племянниця!

А как подошло туто поганоё Идолишшо,

А как сватайтсе на тобе, всё на Марфы Дмитревны,

А как сам он говорил да таковы речи:

100 Ише с чести не отдам, дак «мы боё́м возьмём».

Как ёго-то руки, ноги по трёх сажон,

А ведь тулово как сильно́й бугор,

Голова ёго да как пивной котёл,

Очи ясны у ёго да как пивны́ чаши,

105 А как нос его как палка дровокольная».

Говорит тут Марфа Дмитревна:

«Уж ты гой еси, дедюшка мой родимыя!

Не губи народу понапрасному,

А не проливай крови горечею,

110 А отда́вай меня да с чести, с радости,

Без драки отдай да кроволитныя.

А тольке дай прида́но — три черных три ка́рабля:

А перьвой-от ка́рабель грузи ты зелены́м вином,

А второй-от ка́рапь нагрузи да пивом хмельным жа,

115 А трете́й-от ка́рапь нагрузи да мёдом сладким жо;

Провожатых дай моих братьев крестовых, всё назва́ных жа:

А перьво́го-то брата дай Добрынюшку Микитьиця,

А второго-то брата дай Михайлушка Игнатьёва,

А третьёго брата Олёшеньку Поповичя».

120 А как дават ей князь три че́рных ка́рабля,

Нагружат напитками розоноличьнима.

Повелась у князя тут ведь свадьба жа.

Посылали звать Добрынюшку с Михайлушком душей-то красных девиц́ей;

А пошли они-то звать к Марфы Дмитревны на де́вью плачь.[301]

125 Они ходят, зовут да красных девиц́ей;

А зовут они молодых-то вдов,

А зовут-то они жон ведь мужния:

«Уж вы милости просим, души красны девици,

К Марфы Дмитревны на девью плачь!

130 Вас зазвала-то Марфа Дмитревна на девью плачь».

А как тут скоро збирались красны девици,

А как белыя лебёдушки на заводи слеталисе.

А как не бела́ тут на заводи бела́ лебедь воски́кала,

А как сле́зно Марфа Дмитревна восплакала;

135 Тут заплакали да сле́зно красны девици,

А да тут пушше заплакали по ей молоды вдовы,

Ишше пушше тут заплачут жоны мужния.

А да как отплакали тут да красны девици,

А пошла у Владимера свадьба наве́сели.

140 Как пришол-то тут поганоё Идо́лишшо,

А садилсэ он за столы да белоду́бовы,

За питья, за есвы саха́рныя.

А как ест он, тотарин, по-звериному,

А как пьёт-он да по-скотиному.

145 А как пили, ели, напивалисе;

А пошли они, повели Марфушку на че́рны ка́рабли,

А как провожают ей народ да православныя,

Провожают ей да сле́зно плачутсэ.

А как приходила Марфушка на свой чернён карабь,

150 А заходит она в каюту карабельную;

А при е́ю тут Добрынюшка Микитич млад.

Потянула по́ветерь тиха́ способная,

А пошли тут карабли да во синё морё,

Во синё морё да во своё село.

155 А как Руськая земля да потаиласе,

Как поганая земля да замениласе.

А как по Божьей-то было́ по милости,

По Марфушкиной было учести:

А как пала тут ведь ти́ха ти́шина;

160 Не несёт-то некуда да че́рных ка́раблей.

А как выходила из каюты всё ведь Марфа Дмитревна на палубу,

А сама она ведь говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, да брат крестовыя!

Постарайсе-ко ты изо́ всих жа,

165 Подорожи моей да буйной го́лово́й:

А кричи поганому Идолишшу во всю голову,

А штобы он стянулсэ вси́ма карабли да во едно место,

Уж вы пойте-ко тотарове’ всих до́пьяна,

А я сама пойду поить поганого Идолишша».

170 А да как закрычал Дорыня громким голосом:

«Уж ты гой еси, поганоё Идолишшо!

А зовёт тибя Марфа-та Дмитревна стегатисе да черныма ка́рабли:

Она хочет сделать пир на радости,

Шьто своя земля да потаиласе,

175 А как ваша земля да сремениласе».

Как услыхал тут поганоё Идолишшо,

А весьма он сделал весьма радостён;

Приказал он во едно место свезатисе.

Повела ли тут Марфа Митревна поганого Идолишша в свою каюту карабельнюю,

180 А садила ёго на стул на ременчат жа,

А садила за ти есвы за саха́рныя;

Она стала наливать-то чары зелена́ вина.

А как стала наливать да чары пива хме́льнёго,

На закуску, на запивку мёду сладкого.

185 А как начял тут Идолишшо пить, есть да без опасности;

А он пьёт-то вино до́суха;

Запиват да пивом хмельниим,

Закусыват да мёдом сладкиим.

Вдостали́ зашаталасе ёго да буйна го́лова;

190 А валила ёго да на кроваточьку тисовую,

На мекку́ перину на пуховую.

Захватил-то он Марфу в охапочку;

А как за́спал он сном да богатырськиям,

А со сна на ей накинул руку правую,

195 А накинул на ей да ногу правую.

А да чуть под им жива лежит, душа в тели полу́днуёт.

Закрычала она громким голосом:

«Уж ты гой еси, ты брат мой крестовыя!

А сойми с миня руку Идолишша,

200 А скинь с миня ногу поганого».

Прибежал Добрынюшка в каюту карабельнюю;

А как смётыват с ей праву́ руку,

А как скидыват он с ей всё леву́ ногу.

Как соскакивала Марфа с кроваточки,

205 А выскакивала она на палубу-ту карабельнюю.

Как хватил Добрыня востру саблю жо,

А отсек Идолишшу да буйну голову;

Заскакало тут поганоё Идолишшо;

А как он присек ёго ведь намелко,

210 А сметали ёго да во синё́ морё;

Как рубили тотаровей да до единого.

Потянула им-то по́ветерь да всё способная —

А да как ко городу ко Киеву,

А ко ласкову князю-ту ко Владимеру.

215 Как приходят они в красён Киев-град,

Услыхал тут всё Владимир князь да со кнегиною;

Как стречели со всего города со Киева,

А как собиралисе наро’ да православныя.

Тут пошол у князя пир наве́сели, на радости.

А как падала погодушка да со синя́ моря,

А со си́ня морюшка с Корсу́ньского

А со дожжами-ти, с туманами.

А в ту-ту погоду в синёмо́рьскую

5 Заносила тут неволя три чернёных три-то ка́рабля

Шьто под тот под славён городок под Ко́рсунь жа,

А во ту-то всё во гавань всё в Корсу́ньськую.

А во том-то городи во Ко́рсуни

Не цяря-то не было, не цяревичя,

10 А не короля-то не было и не королевичя,

Как не князя не было и не княже́вичя;

Тут жила-была Маринка дочь Колда́ёвна,

Она бледь, еретиця была, безбожьниця.

Она как ведь в гавани заходили, брала пошлину,

15 Паруса ронили — брала пошлину,

Якори-ти бросали — брала пошлину,

Шлюпки на́ воду спускали — брала пошлину,

А как в шлюпочьки садились, брала пошлину,

А к мосту проставали — мостову́ брала,

20 А как по́ мосту шли, да мостову́ брала,

Как в таможню заходили, не протамо́жила;[302]

Набирала она дани-пошлины немножко, немало — сорок тысечей.

А да взяла она трои́ рука́вочки;

Что да ти трои́ рукавочки, трои́ перчаточки;

25 А как эти перчаточки а не сшиты были, не вязаны,

А выши́ваны-ти были красным золотом,

А высаживаны дорогим-то скатным жемчугом,

А как всажено было́ каменьё самоцьветноё;

А как перьвы-ти перчятки во петьсот рублей,

30 А други-ти перчятки в ц́елу тысечю,

А как третьим перчяткам цены не́ было.

Везаны́ ети перчятки ’ подареньицё

А тому жо ведь князю всё Воло́дьёму.

Отбирала ети че́рны карабли она на́чисто,

35 Розгони́ла она трёх младых карабельшичков

А как с тих с чёрных с трёх-то ка́раблей,

Она ставила своих да крепких сто́рожов.

А как ка́рабе́льшички ходят по городу по Ко́рсуню,

Они думают-то думушку за единую,

40 За едину-ту думу промежду́ собой.

А да што купили они чернил, бумаг,

А писали они да ёрлыки-ти скорописчяты

Шьто тому жо князю Глебову Воло́дьёму:

«Уж ты гой, ты князь да Глеб ты сын Воло́дьёвич!

45 Уж как падала погодушка со синя́ моря;

Заметало нас под тот жо городок под Ко́рсынь жа.

А во том жо было городи во Ко́рсыни

Не царя не было, не цяревичя,

Не короля-то не было и не королевичя,

50 А не князя не было́ и не кнежевичя;

Как кнежила Маринка дочь Кайда́ловна;

Она бледь, еретиця была, безбожьниця.

А мы как ведь в гавань заходили, брала с нас ведь пошлины,

А ведь как паруса ронили, брала пошлину,

55 Якори-ти бросали — брала пошлину,

Шлюпки на́ воду спускали — брала пошлину,

Уж мы в шлюпочки садились — брала с нас ведь пошлину,

А как к пло́ту приставали, плотово́ брала,

А ведь как по мо́сту шли, дак мостово́ брала,

60 А в таможню заходили — не протамо́жила;

Да взяла она дани-пошлины сорок тысечей,

А взяла у нас трои перчяточки —

Везёны́ были́ тебе, да князю, в подареньицё:

А как перьвы-ти перчятки во петьсот рублей,

65 А вторы-ти перчятки в ц́елу тысечю,

А третьи́м перчяткам ц́ены не́ было».

Они скоро писали, запечятали,

Отослали князю Глебову Воло́дьёву.

А тут скоро пришли ёрлыки к ёму,

70 Он их скоро роспоцятывал, просматривал.

Как его же серьдьцо было неуступчиво;

Розьёрилось ёго серьцо богатырськоё.

А он скоро брал свою-то золоту трубу розрывчяту,

Выходил-то скоро на красно́ крыльчё косисчято,

75 Он крычял-то, зычял зычним голосом,

Зычним голосом да во всю голову:

«Уж вы гой еси, дружины мои хоробрыя!

Уж вы скоро седлайте, уздайте добры́х коней,

Уж вы скоро, лёкко скачите на добрых коней,

80 Выезжайте вы скоро́ да на чисто́ полё».

А как услыхала ёго дружья́-братья́-товарышши,

Они скоро-то добры́х коней да собирали жо,

Выседла́ли, уздали ’ни добры́х коней,

Да скоро садились на добрых коней,

85 А из города поехали не воротами,

Не воротами-то ехали, не широкима,

А скакали через стену городо́вую.

Выежжала-се дружина на чисто́ полё,

А как съехалось дружины тридцеть тысечей.

90 Выежжал-то князь Глеб сударь Воло́дьёвич

Со своей дружиночками хоробрыма;

Прибирал он дружью́-ту, дружины всё хоробрыя,

Шьтобы были всё да одного росту,

А да голос к голосу да волос к волосу;

95 А ис тридцеть тысечь тольке выбрал триста добрых мо́лодцов,

Их-то голос к голосу да волос к волосу:

«Уж вы поедемте, дружина моя хоробрая,

А ко тому-ту славну городу ко Ко́рсыню,

А ко той жо ти Марины дочери Кайдалевны,

100 А ко той Маринки, еретици, бледи, всё безбожьници».

А как садились они скоро на добры́х коней,

А поехали они путём-дорогою.

Как доехали они до города до Ко́рсыня,

Становил-то Глеб своёго добра́ коня:

105 «Уж вы гой еси, дружина моя хоробрая!

Соходите вы скоро́ ведь со добры́х коней,

Становите вы шатры поло́тьняны,

А да спите-тко, лёжите во белы́х шатрах,

А дёржите караулы крепкия и строгия;

110 Уж вы слушайте — неровно́-то зазвенит да моя сабля,

Заскрипят да мои плечи богатырськия, —

Поезжайте-тко ко городу ко Корсыню,

А скачите вы через стену городо́вую,

Уж вы бейте-ко по городу старого и малого,

115 Не единого не оставлейте вы на се́мёна.

Я как поеду топерече ко городу ко Корсыню,

К той Маринки дочери Кайдаловны».

Подъежжаёт Глеб под стену-ту

Да под ту жа башню наугольнюю;

120 Закричал-то он да зычным голосом:

«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!

А зачем ты обрала́ у мня да че́рны ка́рабли,

Ты зачем жа у мня згони́ла с карабле́й моих трёх-то карабельшиков,

А нашьто поставила да своих караульщиков?»

125 Услыхала Маринка дочь Кайдаловна;

Скоро ей седлали, уздали всё добра́ коня;

Выезжала она на ту же стену городовую:

«Здрастуй-ко, Глеб ты князь да сын Воло́дьёвич!» —

«Уж ты здрастуй-ко, Маринка дочь Кайдаловна!

130 А зачем ты у мня взяла мои-то три-то ка́рабля,

А згони́ла моих трёх-то карабельшичков со ка́раблёй?» —

«Уж ты гой еси, ты князь да сын Володьёвич!

Я отдам тебе три чернёных три-то ка́рабля;

А да только отгони-тко три мои загадки хитромудрыя —

135 Я отдам тобе-то три чернёных ка́рабли». —

«Только загадывай ты загадки хитромудрыя;

А как буду я твои загадочки отгадывать». —

«А как перьва-та у мня загадка хитромудрая:

Ише шьто же в лете бело, да в зимы зе́лено?»

140 Говорит-то Глеб да таковы речи:

«Не хитра твоя мудра́ загадка хитромудрая,

А твоей глупе́ загадки на свети нет:

А как в лети-то бело́ — Господь хлеб даёт,

А в зимы́-то зелено́ да тут ведь ель цьветёт». —

145 «А загону тебе втору загадку хитромудрую:

А да шьто без кореньиця ростёт да без лыж кататьце?» —

«Без кореньиця ростут белы́ снеги,

А без лыж-то катятьце быстры́ ручьи». —

«Загану тебе третью́ загадку хитромудрую:

150 А как есть у вас да в камянно́й Москвы,

В камянно́й Москвы да есть мясна гора;

А на той на мясной горы да кипарис ростёт,

А на той париси-дереви соко́л сидит». —

«Уж ты гой еси, Маринка дочь Кайдаловна!

155 Нехитра твоя загадка хитромудрая,

А твоей загадочки глупе́ на свети нет:

Как мясна-та гора — да мой ведь доброй конь,

Кипарисо дерево — моё седёлышко,

А как со́ловёй сидит, то — я уда́лой доброй молодець». —

160 «Я топерече отсыплю от ворот да пески, камешки,

А сама-то я, красна́ деви́ця, за тобя заму́ж иду».

Как поехала Маринка с той стены да белокамянной,

Приежжала к собе да на широкой двор,

Наливала чару зелена́ вина да в полтора ведра,

165 А да насыпала в чару зелья лютого,

Выезжала на ту жо стену городо́вую,

Подавала Глебушку она чару зелена вина:

«Уж ты на-тко на приезд-от чару зелена вина!»

А как принимаитьсе-то Глеб да едино́й рукой,

170 Ише хочёт он пить да зелена вина;

А поткнулсэ ёго конь на ножочку на правую,

А сплескал-то чару зелена вина

А да за́ тою да гриву лошадиную.

Загорелась у добра́ коня да грива лошадиная.

175 А как ту да Глеб испугалсэ жа,

А бросал-то чяру на сыру землю;

Ише как тут мать сыра земля да загореласе.

А как розьерилось ёго серьцо богатырськоё,

А стегал он добра́ коня да по крутым бёдрам;

180 Как поскочит ёго конь во всю-ту прыть да лошадиную,

А как скакал с прыти ёго доброй конь да через стену городо́вую,

А сустиг-то[303] ей Маринку середи двора,

А отсек тут ей Маринки буйну голову;

А как тут Маринки и смерть пришла,

185 Смерть пришла ей да середи двора.

А к чему жо, братцы, приуныла луна небесная,

А помолкло-то сончё красноё?

А подымаласе туто Литва поганая,

Как подымалосе поганое Идо́лишшо

5 А на тот жо на Киев-град,

А на ласкова-то князя на Владимера.

Собирал-то он силы соро́к царей,

А да со́рок царей, сорок царевичей,

А да сорок-то королей со королевичей,

10 А как сорок-то атаманов, сорок атаманьшичков;

Под каждым-то было царём силы сорок тысяч,

Под каждым было царевичем силы по сороку́ тысяч,

Под каждым королём силы было по сороку тысяч,

И под каждым королевичем силы было по сороку тысяч,

15 И под каждым-то атаманом, под атаманьшичком силы было по сороку тысяч;

Под самим-то Идолишшем — числа-сметы не было.

А как учул-то тут да князь Владимер жа,

Он повесил буйну голову с могучих плечь,

А как сам ведь говорил да таковы речи:

20 «Уж ты гой еси, Добрынюшка Никитичь млад!

Ты бери-тко скоро чернил, бумаг;

Ты пиши-тко ярлыки да скорописчаты,

А да ты пиши-тко всих руських могучих всё бога́тырей

А ко мне, ко князю, всё да на поче́сён пир,

25 Пиши-ко ко мне на Камськоё побоишшо.

А садись-ко-се, Добрыня, на ременчат стул,

А пиши-то ёрлыки да скоропищяты:

У тебя рука лёкка́ и перо востро.

А как перьву-ту голову пиши Самсона сына Колубаёва,

30 А другу-ту голову пиши Дуная сына Иванова,

Во третьих-то пиши Святогора Гурьева,

Святогора-то пиши да со племянником,

А Ремянника пиши да со племянником,

Пересмёту ты пиши да со племянником,

35 Перемяку пиши да со племянником,

А да Ро́шшу, Рошшу-Рошшиби колпак да со племянником,

А пиши-тко двух-то брателков Петровичёв,

А двух брателков пиши-тко ты Сбродо́вичей,

Пиши-тко-се Иванушка сына Годенова,

40 Пиши-ко-се Гаврила Долгополого:

Он силой-то силён, тольке полы́ долги́;

А пиши-тко-се По́тыка́ сына Иванова,

А пиши-тко-се Олёшенька Поповича:

Он хошь силой-то не си́лён, дак напу́ском смел».

45 А как написали все ёрлыки да скорописцяты,

Они скоро-то писали, запецятали.

А как го́ворил-то тут сам Владимер-князь:

«Уж ты гой еси, Михайло сын Игнатьевич!

А да как-то есть у тя, Михайлушко, ко́ничёк малёшенёк,

50 А мале́шенёк твой ко́ничёк Голубанушко, удале́шенёк;

В трои сутки ты объезьдей по святой Руси,

Облови-тко ты всих руських могучих бога́тырей,

А не забывай ты их ни единого».

А как брал-то Михайло ёрлыки да скорописцяты

55 А как в сумочьку-то, в котомочьку,

А как молитьсе он Спасу-то пречистому,

Поклоняитьсе-то матери-то Божьей Богородици,

А прошшаитьце-то с князем со Владимером,

А прошшаитьце-то с князем да во рученьку во правую,

60 Со всима́-то руськима бога́тыри.

А он скоро пошол да на́ свой на широкой двор,

Как седлал-то он, уздал скоро добра́ коня;

А как падал родной-то матушки да во резвы́ ноги,

А просил он благословленья ехать на святую Русь.

65 А давала-то ёму всё ро́дна матушка да бласловленьицё,

А как та жа Омельфа Тимофеёвна,

А как на́веки давала нерушимоё

А как съизьдить на святую Русь.

Выходил он, молилсэ-то Спасу пречистому,

70 Поклонилса-то матери Божьей Богородици,

Што прошшалсэ он с своей да ро́дной матушкой,

Выходил-то он да на широкой двор,

А он скоро, лёкко скакал на добра́ коня,

А да как стёгал-то коня по крутым бёдрам,

75 А добру́ коню да приговаривал:

«Ты бежи-тко, мой конь, скоро, как стрела калёная,

А бежи-тко скоро по чисту́ полю».

Как не видели ёго поездки богатырьския:

Он из города поехал не воротами не широкима,

80 А скакал он через стену городовую,

А да через ту же башню наугольнюю;

А как тольке видели: во чисто́м поли́ да курева́ стоит,

Курева стоит, да тольке столб столбит.

Он поехал скоро к Самсону Колубаёву под окошочко косисцято,

85 А крычал-то своим зычным голосом:

«Уж ты гой еси, Самсон да Колыбаев жа!

А как бил челом тебе да низко кланялсэ

А как наш жо Владимер-князь да стольне-киевской,

А как звал-то он тебя да на поче́сён пир».

90 А да подавал-то он из сумочьки ёрлык да скорописцятой;

Принимал-то из окошочька Самсон да Колыбаёв сын,

А он скоро всё роспечатывал, прочитывал.

А скочил-то он да на резвы́ ноги,

Ретиво́ ёго да серьдчё розъерилосе,

95 Лепета́ в лици перемениласе,

Горе́чя кровь в ём да роскипеласе,

Богатырськи плечи шшевелилисе;

Сам он говорит да таковы речи,

Таковы речи да таковы слова:

100 «Уж вы гой еси, мои слуги верныя!

А подите ко мне да на широкой двор,

Выводите моёго́ всё добра́ коня,

Надевайте-ко на его седёлышко черкальскоё,

А накладывайте мои пришпехи богатырськия».

105 А как ту слуги да не ослышились.

Как во ту пору, во то время

А приехал-то Михайлушко к Дунаю к широку́ двору,

А кричал он ёму да громким голосом:

«Уж ты гой еси, Сдунай сын Ивановичь!

110 Ты живёшь — да ничего не знашь, не ведаёшь:

А как те бьё челом да всё Владимер-князь —

А на то жо сильнёё на Камскоё побоишшо,

А да тебя звал-то он на понесён пир,

На почесён пир всё да пива пить,

115 А побить-то силы всё неверныя».

Отпирал-то он окошечка немножочко,

Увидал он тут Михайла сына Игнатьева.

«Уж ты здрастуй-ко, мой названой брат,

А названой брат да ты крестовыя!

120 Собирайсе ты да к нам на понесён пир, на Камськоё побоишшо».

Как поехал тут Михайлушко да по святой Руси,

А ка по́звал тут руських всих могучих всё бога́тырей.

А как за́чели бога́тыри съезжатисе,

А к Самсону съезжатись на широкой двор;

125 Как за́чели бога́тыри съезжатисе —

Как ясны соколы да всё слетатисе;

Они скоро собрались, да не ослышались.

Как поехали бога́тыри от Самсона широка́ двора,

А как едут бога́тыри по чисту́ полю —

130 Ише мать сыра земля да потрясаитьсе,

А в реках, озёрах вода да колыбаетьсе,

А как со восточьню-ту стороночьку

А не тёмная туча ту́чилась,

А как тёмна туча как ведь грозная,

135 А как туча тучилась, как бы гром гремел,

Как бы гром гремел, да частой мелкой дожжик шол:

А как вдруг наехали тут всё бога́тыри;

Они в город Киев едут не воротами да не широкима,

А скакали через стену городо́вую;

140 Как стречаёт князь Владимер со кнегиною,

А стречаёт их-то сударь Илья Муромець,

Как стречает их да середи двора,

А стречает их да низко кланитьсе.

Они скоро скакали со добры́х коней;

145 А как бьют челом да низко кланятсе

Князю со кнегиною, государю Ильи Муромцю.

Говорит-то Илья Муромець:

«Уж вы здравствуйте, руськия могучии бога́тыри!

А нам милости просим хлеба-соли покушати,

150 А вина, пива попити жа,

А нам на Камское побоишшо:

С поганыма татарами побитисе».

А весьма бога́тыри они ведь стали ве́сёлы-радостны;

А пошли они во гридни княженецкия,

155 А как в ти в полаты в белокамянны,

Как садились за ти столы окольния,

А как за́чели пить-есть да веселитисе;

Они пили, веселились трои суточки.

Как не вёшня-та вода да розливаитьсе,

160 Не морська волна да колыбаитьсе,

А погана сила неверна ко Киеву да подвигаитьсе.

Как от того ведь пару лошадиного

Как помолкла луна небесная.

А приходит тут Владимер-князь:

165 «Уж вам полно, братцы, пить — пора ехать во чисто́ полё;

А да полно вам да поклаждатисе,

Надо ехать с неверной силой управлятисе!»

Как скричал-то тут старая стариньшина Илья Муромець:

«Мы без тобя-то знаем, без тебя ведаём!»

170 Тут Владимеру за беду пало, показалосе;

Он пошол-то со чесна́ пира, из гридни вон

Ко своей-то молодой жоны, к Опраксеи Королевишны.

Говорил тут старая старыньшина да Илья Муромець:

«Уж ты гой еси, Пересмёта сын Стёпанович!

175 Уж ты съезди-ко со своим да со племянником,

Уж ты съезди-ко в чисто́ поле, на шо́ломя окатисто,

А возьми-тко-се трубочку подзорную,

А как пересчитай-пересмечи эту силу великую,

Великую силу неверную».

180 Туто Пересмёта не ослышилсэ;

А да шол-то он да на широкой двор

Со своим-то он да со племянником.

(В ти по́р-то бога́тыри да они спать легли,

Спать легли и отдо́х иметь).

185 А садились они скоро на добры́х коней,

А поехали из города не воротами и не широкима,

А скакали через ту стену́ да городовую,

Через высокую башню наугольнюю;

Они скоро выежжали на шо́ломя да на окатисто,

190 Они брали трубочки подзорныя,

Как смотрили во вси четыре сто́роны —

Не могли они узрить-усмотрить коньця, не краечку

А как той-то силушки великия.

Не могли они сосчитать-сосмётать силы великия:

195 А как вёшняя вода да розливаитьсе,

Как морська волна да колыбаитьсе,

Ише мать сыра земля да потресаитьсе.

Как приехал Пересмёта ко князю на широкой двор;

Как не спитьсе старыя старыньшины да Ильи Муромцю;

200 А сречаёт их да середи двора,

Говорит-то он да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Пересмёта сын Стёпанович!

А пере́цита́л ли ты силы великия?»

Говорит-то Пересмёта сын Стёпанович да таковы речи:

205 «А не мог-то я пересчитать силы великия:

Всё ровно как вёшна вода розливаитьсе,

А морська волна да колыбаитьсе —

Как неверная сила ко городу ко Киеву заподвигаитьсе».

А как приходил тут старая старыньшина Илья Муромець,

210 А как сам он говорил да таковы речи:

«А вам полно, братцы, спать-то, вам пора ставать,

А пора ставать, надоть нам ведь путь смекать,

Нам побрататьсе с Идолишшом надоть, поздороватьсе».

А как тут богатыри да не ослышались;

215 Они скоро ведь скакали на резвы́ ноги,

Умывалисе они свежо́й водой ключе́вою,

Утиралисе они да полотеньц́еми,

Как молились они Спасу пречистому,

Поклонелисе они да матери Божьей Богородици;

220 Пошли-то они да на широкой двор,

Скоро, лёкко скакали на добры́х коней,

Поехали по городу по Киеву,

Скакали через стену городовую,

Через башню-ту да наугольнюю;

225 Отъезжали они подале во чисто́ поле,

Остановили они да добры́х коней,

Они соходили со добры́х коней,

Становили они белы́ шатры поло́тьняны;

А как ставили они крепких сторожов, да караульщиков,

230 А как двух-то руських могучих-то бога́тырей:

А как перву голову — Гаврила Долгополого,

А другую голову — Олёшеньку Поповича.

Говорит-то старик Илья Муромець:

«Уж вы гой еси, два бога́тыря!

235 А как буду я вам наказ наказывать:

Не побежат ли эти поганыя татаровя —

А как бейте их да до единого,

Не оставлейте их ни единого на се́мяна».

А ка тут скакали богатыри да на добры́х коней,

240 А поехали бога́тыри к силы великия,

Доежжали до той силы великия,

А да как остановили тут добры́х коней.

Говорил-то Илья Муромець, государь да таковы речи:

«А кому, братцы, из нас ехать в середину-матицю

245 Ко тому жа ко поганому Идо́лишшу,

А как с им поздороваться, побрататьсе,

А отсе́кци ему буйна голова́?»

Говорит Самсон-то, сын Иванов, Колыбаёвич:

«Уж ты гой еси, сударь Илья Муромець!

250 Не кому́ ж-то ехать, как тебе, в силу великую,

А отсекци Идо́лишшу буйну голову:

А тебе-то, Ильи Муромцю, во чисто́м поли смерть не писана».

Говорил тут стары́й казак да Илья Муромець:

«Я когда уеду как в силу великую,

255 Зазвенит-то моя сабля вострая,

Заскрипят-то мои плечи богатырськия —

А тогда вы розьезжайте по силушки великия,

А рубите ведь татар да до единого».

Как поехал старо́й-то в силушку великую,

260 А он мнёт-то всё конём силу поганую;

Он доехал до поганого Идо́лишша.

Говорит-то Илья Муромець таковы речи:

«Уж ты здраствуй-ко, поганое Идолишшо!

Я не дам тебе розорить-то города Киева,

265 В полон взеть князя Владимера,

А черьквей-то Божьих под конюшни взеть,

И не дам-то розорить монастыри спасе́ныя».

Тут спроша́ёт поганое Идолишшо:

«Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

270 Ты скажи-тко, какой есть у вас да Илья Муромець?» —

«Я скажу про ста́ра козака про Илью Муромця:

Сколь я толст, велик — столь Илья велик, толст;

Ишше платье мы носим с одного плеча,

А как кушаём да из одной чаши».

275 Говорил тут поганое Идолишшо:

«А кабы был-то вас сла́вён Илья Муромець,

На доло́нь бы посадил, другой — сверьху прижал,

Промежду долонеми одно мокро́ осталосе,

А да я-то ем хлеба по пети пече́й,

280 А вина-то пью да сороковками». —

«Уж ты гой еси, поганое Идолишшо!

У нас-то на Руси у Ивана-свешшенника

А была-то у ёго корова бурая;

Много пила-ела — у ей брюшина лопнула;

285 У тебя, Идолишша, скоро лопнёт жа!»

А как тут-то закрычал поганое Идолишшо:

«Уж вы гой еси, палачи да немило́слива!

А сватите мужика да со добра коня,

Отсеките-ка ёму да буйну голову».

290 А как то Ильи Муромцю за беду да показалосе;

Ёго серьчё розъерилосе да розсердилосе;

Лепета́ в лици да в ём перемениласе,

А горе́чя кровь да роскипеласе,

А как плечи ёго да шшевелилисе;

295 Он ведь скоро хватал саблю тяжолую,

А тяжолую, саблю вострую,

Стегал-то он добра́ коня по крутым бедрам;

Он поско́чил ёго доброй конь в силушку великую;

А махнул-то он да саблёй вострою

300 А как са́му-то Идолишшу да в буйну голову

А во всю-то свою силу богатырськую,

А розсек он буйну голову вплоть до са́мого седёлышка;

Розвалилсэ тут Идо́лишшо всё на́двоё.

Начал-то в силы поежживать, помахивать;

305 А вперёд махнёт — сделат уличёй,

А назад махнёт — да делат переулками:

А зазвенила ёго да сабля вострая,

Заскрипели ёго плечи богатырськия;

Услыхала тут дружина-то хоробрая,

310 А как начели ездить, рубить по силушки великия.

А вперёд махнут — тут ведь улицёй,

А назад махнут — тут да переулками.

Они ко́ё бьют, коё коне́ми топчут жа;

Они били-рубили немножко, немало — шестёры суточки,

315 Не пиваючи добры молодцы, не ёдаючи,

Со добры́х коней да не сходяючись;

Што они прибили эту силушку да до единого.

Утомились их всё добры́ кони,

А у них да приустали всё белы́ руки;

320 Они чуть сидят-то на добры́х конях съежжаючись;

Ихны добры кони и́дут ступью всё бродовою.[304]

Как доехали они да ко белы́м шатрам,

Соходили они да со добры́х коней,

Насыпа́ли им шаници белояровой,

325 А спускали ко́ней во чисто́ полё

А шшипать-то, йисть травы мура́выя.

А да как во ту пору, во то время

Караульшиков у шатров не случилосе:

Угонилисе они да за татарами поганыма,

320 За тима́ же за ихныма бога́тыри.

Тут-то бога́тыри в шатры спать легли;

Они крепко спали ше́стеры суточки;

А не спит-то ’суда́рь Илья Муромець,

Жалет-то двух бога́тырей.

335 А как едут богатыри да из чиста́ поля,

Они едут да сами хвастают,

Как хвастают, таковы речи гово́рили:

«А кабы была на небеса да лисьниця,

А прибили бы силу небёсную».

340 А не спит в-те-пор ’суда́рь Илья Муромець,

Не спит он, так лежит, всё дело слушаёт,

Выходил-то он да из бела́ шатра,

Говорил-то им да таковы речи:

«Вы нема́лу себе, ребята, шуточку нашу́тили;

345 Ише как нам эта шутка с рук сойдёт?»

А ка спят-то бога́тыри, ничего не ведают.

А прошли тут ше́стёры суточки;

А от сна старой казак да пробужаитьсе,

А выходит он да из бела́ шатра,

350 А как смотрит он подалече в чисто́ поле:

А как воста́ла́ тут вся сила поганая,

Говорит тут старый таковы речи:

«Вам, братцы, полно спать, пора ставать!

Как остала-се сила поганая;

355 А как надоть нам с има побитисе».

Выходили богатыри да из бело́в шатров,

А как мылисе они свежой водой ключе́вою,

Утирались они да белы полотеньце́ми,

А молилисе они Спасу пречистому,

360 А как матери-то Божей, Богородици;

Они скоро, лёкко скакали на добры́х коней,

А поехали к той силы поганыя,

А как начели рубить силу великую;

А кого секут на́двое,

365 Из того рожаитьсе двое жо;

А кого секут на́трое,

Из того всё трое рожаитьсе.

Они перьвой день билисе с утра до вечера,

А силы всё не убавляитьсе.

370 Говорит-то ’сударь наш Илья Муромец:

«Уж нам полно, братцы, битисе, живым с мёртвыма дратисе!

Уж простит нас Господь а в такой вины?»

Как молилисе они Спасу пречистому;

А тут пала вся сила поганая.

375 А поехали в-ти-по́р да ко белы́м шатрам,

А Олёшенька с Гаврилом — во чисто́ полё;

На востры́х копьях они скололисе.

А приехали бога́тыри да ко белы́м шатрам,

А да обирали ти шатры поло́тьняны;

380 Роспростилисе да вси бога́тыри,

А поехали богатыри да по своим местам,

По своим местам, к отчям, к матерям,

А да к отчям, к матерям да к молодым жонам.

Как стары́й казак да Добрынюшка Микитич млад,

385 Они осталисе в чисто́м поли поляковать.

А как спят-то они, по утру ранному,

По восходу-ту соньчя красного

Как наехала баба Латынгорка на ту силу великую:

Она ме́чёт на востро́м копьи ту́лова по-под не́беса,

390 А сама она мечет, приговариват:

«Ише кто это прибил да силушку великую?

А прибила бы я всих бога́тырей да до единого».

А как ту богатырям за беду показалосе;

Да поехал Добрынюшка к бабы Латыягорки;

395 А ударились они да сабли вострыма —

У их сабельки да поломалисе;

Ударились они ко́пьеми борзоменьскима —

По рук копья у них согнулисе:

Не дали на собя раны кровавыя;

400 Они ско́чили со добры́х коней

И начели боротисе.

Не по Божьей-то было всё по милости,

Не по Добрыниной-то было учести:

Порвало́сь-то у ей платье цьветное,

405 А права́ рука у ёго да скольёну́ласе,

А лева́-то ножка у ёго да подвернуласе;

А как падал Добрынюшка на сыру́ землю,

А как села баба Латынгорка на белы́ груди,

А хоче́т спороть да Добрыни всё белы́ груди,

410 Досмотрить Добрынина да ретива́ серця.

Она едет своей ж... по белу лицю,

Она едет да приговариват:

«А целуй-ко-се мою ж... белую!»

Как во ту пору едет стары́й казак Илья Муромець;

415 Понюжа́л скоро добра́ коня,

Доставал тут, шьтобы не спорола грудей белыя,

Не досмотрила Добрынина ретива́ серьдця,

Надъехал Илья Муромець на бабу Латынгорку

Да спехнул ей со добра́ коня право́й ногой;

420 Пала баба на сыру землю,

Тут сел-то Добрыня на белы́ груди.

«Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитич млад!

Не знаешь ты бабьей ухватки:

Хватай бабу за пе́льки, пинай по́д гузно —

425 Тут будет бабы рана кровавая».

Тут-то Добрыня стал с сырой земли,

А садилсэ Добрыня на добра́ коня,

Отъезжал-то Добрыня во чисто́ поле;

Со того-то со стыду да со великого

430 А втыкал он востро́ копьё да во сыру землю,

Ишшо падал Добрыня на копьё ретивы́м сердьчем;

Тут-то Добрынюшки и смерть пришла.

Собираласе дружиночка и хоробрая

Из того жо манастыря Валыньского,

Собиралосе соро́к калик да со каликою.

Они брали собе суночки-котомочки-то рыта бархаты,

5 А как лямочьки у сумочёк шолко́выя,

А как в лямочьки было сажоно́ по камню самоцьветному.

А как надевали суночьки на плечи на могучия

А да брали во правы́ руки копьиця вострыя;

Как пошли калики путём-дорогою,

10 Выходили калики на шо́ломя, да на окатину,

А к тому жо кресту всё Леванидову,

Они помолилисе кресту да приложилисе;

Они стали калики во единой круг.

Говорил тут Касьян да немило́сливой:

15 «Уж вы гой еси, дружиночки-то вы хоробрыя!

Уж мы выберём меж собой атамана жа,

Уж мы выберём промеж собой подата́мания».

Как выбирали туто атаманом Касьяна немило́слива,

А подата́маньём Михайла Михаи́лова.

20 А как го́ворил тут атаман да немило́сливой:

«Уж вы гой еси, дружья́-то вы хоробрая!

А как мы положим про́меж заповедь великую:

А шьто нам ведь не ходить не под цярськой суд, не под княжеськой;

Али кто как из нас заплутуитьсе ели заворуитьсе,

25 Не ходить-то нам под цярськой суд, не под князь-бояр;

Такова́го будём судить своим судом,

Всё своим будём судом судить да во чисто́м поли:

Во перьвы́х будём силитру жегчи на белы́х грудях,

Во вторых-то будём язык тянуть ис ко́реня,

30 А как ясны очи тянуть косиц́еми,

Ретиво́ серьцё да промежду ребра,[306]

А тогда отсе́кци ёму руки белыя да ноги резвыя,

Вдостали́ отсекци буйну голову,

Розмётать ёго да по чисту́ полю

35 А серы́м ёго волкам на та́сканье,

А черны́м ворона́м на ку́рканьё».

Как пошли тут калики путём-дорогою;

А да как стречалась им стрета́ немалая,

А немалая стрета́, да сам Владимер-князь

40 Со своима-ти с князе́ми и с боярами,

А с могучима, сильнима бога́тыри.

«Уж ты здраствуй-ко, Владимер-князь да стольнё-киевськой,

Со своима-ти с князьями-ти, всё бо́я́ры!» —

«Уж вы здраствуй-ко, калики-гости перехожия!

45 А куды у вас путь лежит, дорога-я?» —

«А лежит наш путь-дорожка во перьвы́х-то в красен Киев-град —

А да тут светым местам да помолитисе;

А да вдо́стали наша дорожка долгая,

А как долгая дорожка, дальняя —

50 А да вдостали ити в Ерусалим-от град

А как Господнему кресту да поклонитисе,

Ко Господнёму-то гробу приложитисе,

Как тут по святым местам да помолитисе». —

«Вы добро́-то, калики, думайте;

55 А Господь-от вам даст поры и времени».

Говорил-то Владимер таковы речи:

«Уж вы гой еси, калики перехожия!

Уж вы спойте-тко-то, братцы, мне Еле́ньськой стих;

Навеку-ту я не слыхал стиха Еленьського».

60 А как тут калики друг на дружку запоглядывали,

А как суночки снели с могучих плеч,

Востры копьиця потыкали да во сыру землю,

А как суночки повесили на копьиця,

А как становилисе калики во единой круг,

65 Как запели калики стих Еле́ньськия.

А как мать сыра земля затряса́ласе да сколыбаласе,

И в реченьки вода да сколыбаласе;

А у князя с плечь да покатилась буйна го́лова́,

Подломились у ёго да ножки резвыя;

70 А под правую руку подхватил да старая стары́ньшина,[307]

Под леву́-ту руку подхватил Добрынюшка Микитич млад,

За серёдочку-ту захватил Олёшенька Поповськой сын.

Говорил тут старый казак да Илья Муромець:

«Уж вам полно, вам братцы-калики, петь стиха Еленьського!

75 Покатиласе у князя с плечь да буйна го́лова́,

Подломились его да ножки резвыя».

Перестали тут калики петь стиха Еленьского;

Надевали суночки на плечи свои на могучия,

Они брали востры копьиця да во праву́ руку,

80 Как просили у князя милостины спасе́ныя:

«Уж ты гой еси, красно солнышко, ты Владимер-князь!

Ты подай жа нам милостину спасёную

А как ради самого Христа небесного».

Отвечает им Владимер-князь да стольнё-киеськой:

85 «Уж вы гой еси, калики перехожия!

А подать-то у мня топере вам-то нечего,

У мня золотой казны при себе не пригодилосе.

Вы подите-тко топере в красен Киев-град,

А подите ко мне да на широкой двор,

90 А во ти полаты княженецькия;

А как примёт вас Опраксея Королевичьня,

А накормит вас ведь до́сыта,

Напои́т вас она ведь допьяна,

Она много вам подаст да золотой казны».

95 Как пошли-то калики путём-дорогою,

А приходят они в красён Киев-град,

А как в красён Киев-град, ко князю на широкой двор;

Заходили в ти полаты в княженевськия,

Они молилисе Спасу всё пречистому,

100 А как матери-то Божьей Богородици;

А как бьют челом кнегины Опраксеи Королевичны:

«Уж ты здрастуй-ко, кнегиня Опраксея Королевичьня!

Ты напой-ко нас, калик да перехожия,

А подай ты нам-то милостину спасе́ную:

105 Приказал-то нам Владимер-князь».

А да напоила их ведь, накормила жа,

А дала им милостину спасе́ную,

А да как сама почивать пошла,

А да почивать пошла да в спальню горницю,

110 А послала тут ведь всё кухарку жа,

Приказала привести-то к собе в горницю

А того жо старшого подъата́манья.

«Ты поди-тко, Михайло Михаи́лович,

А зовёт тобя Опраксея Королевичьня:

115 У ней есть с тобой наказ — наказывать».

А как тут Михайлушко да не ослышилсэ,

А пришол-то к кнегины в спальню горницю.

А как захватила тут Опраксея Королевичьня в охапочку:

«Повалимсе, Михайло, спать со мной на те́мну ночь».

120 А не согласилсэ с ею спать на те́мну ночь,

Убежал-то он из спальнёй вон.

А как тут Опраксеи за беду да показалосе,

За великой стыд да показалосе;

Приказала Михайлушку в коша́лечьку поло́жить всё злату́ чашу,

125 Ис которой чары по приезду пьют;

Положили тут чару в суночьку Михайлушку.

Как ставают калики тут по у́тру всё по ранному,

А походят тут калики в путь-дороженьку,

А прошшаютьсе с Опраксеей с Королевичьней.

130 А да как они ушли да с широка двора,

А во ту пору, во то время приехал сам Владимер-князь,

А спросил-то той золотой чары —

А з дороги ёму выпити.

Не нашли они да той златой чаши.

135 Говорит тут Опраксея Королевичьня:

«Видно, ў нас украли калики перехожия».

Говорил-то Владимер таковы слова,

А да таковы слова, да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Олёшенька Попович жа!

140 Состыди́-тко-се[308] калик да перехожия:

Не унесли ли моей златой чаши?»

А как тут Олёшенька да не ослышилсэ,

А как скоро побежал да на широкой двор,

Обуздал, оседлал добра́ коня,

145 А он скоро скакал да на добра́ коня,

А поехал в суго́н да за каликами;

Увидал-то калик — идут путём-дорогою:

«Уж вы стойке-ко, воры калики перехожия!»

Как остое́лисе калики перехожия;

150 Ише тут каликам за беду да показалосе:

Как стёгали, толкали Олёшеньку Поповича.

А поехал Олёшенька ко городу ко Киеву,

А ко ласкову князю да ко Владимеру,

Росказал Олёшенька да про свое́й поступок жа.

155 Говорил Владимер да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитич млад!

Поезжай скоро за каликами да перехожима,

Допроси их да потихошенько».

А поехал Добрыня путём-дорогою,

160 А согнал он калик да на чисто́м поли;

Подъезжает он ко каликам-то ближехонько,

Говорил-то им да потихошенько:

«Уж ты гой еси, атаман Касьян да немило́сливой!

А как не взял ли кто у нас чаши князя Владимера?»

165 А как говорил тут Касьян да немилосливой:

«Уж вы гой еси, моя дружья́-товарышши,

А да вси наши калики перехожия!

А пос’лать посла да во второй након —

Кто ли из вас взял да золоту чашу?

170 Осмотрите-ко вы суночки-котомочки».

А как зачели сымать они суночки-котомочки с могучих плеч,

Они стали в суночках друг к дружки всё высматривать;

А нашли эту чарочку тут у Михайла Михаи́лова,

У того жо у полуатаманья жо,

175 А как отдали Добрынюшки злату чашу.

Взял-то Добрынюшка злату чашу,

Он поехал-то ко городу ко Киеву.

А как розьдевали тут Михайлушка до́нага,

А как жгли селитру-ту Михайлу на белы́х грудях,

180 А тянули очи ёго косицеми,

Ретиво́ серьцё промежду ребра,

А да тут отсекли ёму руки белыя,

А да как отсекли ёму ножки резвыя,

А отсекли ёму буйну голову,

185 А броси́ли ёго во чисто́м поли.

А как пошли тут калики перехожия,

Как послал тут Бог-Господь да с нёба аньгела

Оживить тут Михайлушка Михаи́лова,

Шьто бы убили понапрасному.

190 Как будто Михайлушко от сна да пробужаитьсе,

А одел-то он своё-то платьё цьветноё,

А надел он суночку-котомочку на могучи плечи,

Побежал он состыгать братье́й-товарышшов:

«Уж вы гой еси, братья-товарышши!

195 А пошьто меня оставили в чисто́м поли?»

А как тут калики испугалисе,

А как думали бежит да всё ведь бла́зник жа;[309]

А они присекли ёго опеть на́мелко;

Розьметали ёго во чисто́м поли.

200 Как ушли калики от Михайлушка,

А Господь-от ёму по́слал аньгела;

А как взял-то Михайла склал да во едно место,

А он дунул-то ёго святы́м духом;[310]

А как тут-то Михайло как от сна пробудилсэ жа,

205 А как взял свою сумку-котомочку да во́стро ко́пьицё,

А как шол он состыгать свою дружью́-братье́й-товарышшей;

А кричал-то он да громким голосом.

А как остояласе калика перехожая,

А говорил Касьян да немило́сливой:

210 «Это нам, братцы, чудо чудитьсэ.

А не понапрасну ли мы рубили Михайла Михаи́лова,

А не ложь ли кака есть от княгины Королевичьни?»

А как пришол Михайлушко к товарышшам,

Во перьвы́х-то падал во резвы́ ноги Касьян да немило́сливой:

215 «А прости миня, Михайло, во перьво́м греху,

А прости миня, Михайлушко, да во втором греху».

А как падали в ноги вся дружин’-братья-товарышши,

А как вси калики перехожия:

«А прошшай-ко нас, Михайло, во таком греху!» —

220 «Уж вас Бох простит да во таком греху!

Я прошшаю вас да во таком греху.

Я терпел-то ето понапрасному:

А я того дела не делывал,

А я той златой чаши да не воровывал,

225 Себе в суночку-котомочку не кладывал».

Во Царигради-то жил прекрасной цярь Иван Оку́льевич,

А в Ерусалиме жил Соло́ман-цярь премудрыя

Собирал-то прекрасной цярь Иван Окульевич почесен пир

На кнезей-то своих, всё на бо́яр жа.

5 А до как вси-то на пиру да пьяны, веселы,

А да сидят, пьют, едят да хвастают;

А прекрасной царь Иван Окульевич по полаты похаживат,

А русыма-ти кудрями приростряхиват,

А златыма-ти перстнями принашшалкиват,

10 А как сам он говорит таковы слова да таковы речи:

«А как вси у мня в Цари́гради поже́нёны;

Красны девушки у мня заму́ж подаваны;

А как я един-от царь холо́ст хожу,

А да я холо́ст хожу да не жонат слову.

15 А не знаёт ли кто у мня[311] обручьници, да красной девици,

Красной девици да супроти́в миня —

Штобы возростом нема́ла и умом сверсна,

А бело́ личё у ей кабы было снегу белого,

А как ясны очи были как у сокола да переле́тного,

20 Чёрны брови как у соболя сибирьского,

А походка была павина, кро́тка речь была бы лебединая?»

Как из-за того стола окольнёго

А ставал тут на резвы́ ноги дородьнёй доброй молодець,

А как тот жо Васька Тороканов Пустоволо́дьёвич;[312]

25 Он подходит-то к царю близёхонько да поклоняитьсе низёхонько,

Говорил-то он да таковы речи:

«Благослови-тко-се, прекрасной царь Иван Окульевич, мне́-ка слово́ сказать,

Не моги меня за слово ка́знить, меня весити». —

«Говори-тко-се, тебе-ка што те надобно;

30 Не буду не садить, не весити». —

«Как я знаю тбе обручьницю да супроти́в тобя,

Супроти́в тобя да хошь не красну девицю:

А как есь в Ерусалими-гради у царя цариця Солома́ниха,

А как столь она прекрасна — такой красоты нигде на свети нет».

35 Говорил тут прекрасной царь Иван Окульёвич:

«Уж ты гой еси, Васька Тороканов Пустоволодьёвич!

Ишше как можно́ у жива́ мужа жона отнять?» —

«Не хитро́-мудро́ жона отне́ть:

Только дай мне-ка че́рной ка́рабель;

40 Привезу-то я царицу тебе Соломаниху

А со разныма со товарами».

Как давал ёму-то че́рной ка́рабель,

Нагрузил ёго товары розноличнима.

Как пошол-то Васька Тороканов Пустоволодьёвич,

45 А приходит он в тот же Ерусалим-от-град,

А приходит, приезжаёт в Ерусалим-от-град,

А во ту пору царя Соло́мана-та в доме не случилосе.

А да ходит Васька, торгуёт товарами, по городу;

А увидяла цариця Соло́мина:

50 «Уж ты гой еси, дородьнёй доброй молодець!

А продай-ка мне товару-ту, какой мне-ка ведь надомно».

Говорит-то Васька таковы речи:

«А приезжай ко мне на че́рной ка́рабель;

Покажу тобе товары цярьськия».

55 А ушол-то Васька на че́рной карабель.

А приехала цариця Соломаниха, —

А да сам он приказал: «Как взойдёт цариця Соломаниха да на чернён карабь,

Выпускайте вы вязки, мечите на́ воду,

Роспускайте паруса белы поло́тьняны».

60 А зашла тут цариця в каюту в карабельнюю

Выбирать товары, каки надобно;

Отвязали тут да вязки да тут верёвки жа,

А метали верёвки на́ воду,

А поднели паруса тонки поло́тьняны,

65 А пошли они да во синё морё.

Закачалсэ их да че́рной ка́рабель;

Ишше тут-то говорит цариця Соломаниха:

«А как што у тя каче́етьсе да че́рной ка́рабель?»

Говорит Васька Тороканов Пустоволодьевич:

70 «Это он всё качаитьсе со старого,

А не можот он да остое́тисе».

А да как набрала она товаров розноличьния,

А как выходила тут из каюты вон на палубу, —

Не увидяла она да всё своей земли:

75 «Охти, мне топерече тошнёшенько!

Я куды топерече деваюсе?»

Говорит-то Васька Торокан Пустоволодьевич:

«Ты молчи-тко-се, прекрасная цариця Солома́ниха!

Я везу-то тебя за прекрасного царя Ивана Окульёва».

80 А да как приходит он во Царь-от-град,

А стречат тут царь Иван Окульевич,

А берёт-то ей да за белы́ руки,

Челуёт ей в уста саха́рныя;

А повёл в свои полаты белокаменны.

85 Как во ту пору, во то время

А приехал царь Соло́ман из чиста́ поля,

А спрошал-то он у своих придворников:

«А как где моя цяриця Соломаниха?» —

«Уж ты гой еси, Соломан-царь премудрыя!

90 Как пришол-то из Цяряграда-то Васька Торокан Пустоволодьевич,

А увёз твою царицю Соломаниху

За прекрасного цяря Ивана Окульёва».

А как скоро он да брал свою да золоту трубу,

Выходил-то на крыльцё косисчято,

95 А кричал он в трубочку-ту золочёную:

«Уж вы гой еси, дружина-я хоробрая!

Уж вы оседлайте своих добры́х коней».

А как дружина не ослышилась;

А седлали, уздали добры́х коней,

100 А скакали они да на добрых коней,

А поехали они к Царю́граду

Да к прекрасному царю Ивану Оку́льёву

Отымать цярици Солома́нихи.

А да как приехали-то ко Царю́граду,

105 Оставлял-то он Соло́ман всё добра коня,

Как ведь сам им говорил да таковы слова:

«Уж вы гой еси, дружины мои хоробрыя!

Составлейте белы́ шатры поло́тьняны,

А караулы ставьте крепкия, всё ведь верныя.

110 Как заиграю я в звончаты́ гусли во перьвой раз,

А да как заиграю во второй након,

А скочите вы всё на добры́х коней,

Поезжайте вы во Царь-от-град;

Заиграю токо в трете́й након,

115 А тогда рубите и старого, и малого,

А хватайте прекрасного Ивана всё Окульёва,

А да хватайте вы Ваську Тороканова,

А цярицю-ту я ведь сам сдёржу».

Как приехал тут Соломан-царь к Ивану Окульёву на широкой двор,

120 Заходил-то он да на красно́ крыльцё.

А да как стречала цяриця Соломаниха:

«Уж ты здрастуй-ко, Соло́ман-царь премудрой жа!

А прости меня да во перьво́й вины:

А увёз меня неволёй Васька Торокан Пустоволо́дьёвич».

125 Она на́чела поить, кормить царя Соломана;

А во ту пору наехал прекрасной царь Иван Окульёвич.

«Куды я топере спречусь жа?»

А как стоит тут у ей высок сундук.

«А замкну-то я тебя топерече в высок сундук».

130 Повалилсэ царь Соломан в сундук-от жа.

А стречала она цяриця Ивана-то Окульёва:

«Уж ты гой еси, душочка мой, прекрасной царь Иван Окульёвич!

Шьто сказали — царь Соломан хитёр-мудёр,

А сидит-то он под гу́зном под бабьим жо!» —

135 «Отмыкай-ко-се да ты сундук-от жа,

Выпускай-ко-се царя Соломана».

Отмыкала она замочки-ти заморськия,

Отпирала она кова́н сундук,

Выпускала царя Соло́мана.

140 «Уж ты здрастуй-ко, премудрой царь Соломан жа!» —

«Уж ты здрастуй-ко, прекрасной царь Иван Окульёвич!

А зачим жо ты у мня увёз да млоду жену?» —

«Как не я увёз, да Васька Тороканов жа».

Говорит-то ёго молода жона:

145 «Уж ты гой еси, прекрасной царь Иван Окульёвич!

Отсеки царю Соломану да буйну голову:

Отойдёт-то царь Соломан своей хитростью».

Говорит прекрасной царь Иван Окульёвич:

«Мне рубить-то головы у ёго ведь не́ за што:

150 Некакого навеку́ лиха́ не делал жа».

Говорил тут ведь царь Соломан жа:

«Уж ты гой еси, прекрасной царь Иван Окульёвич!

Не руби-тко мне-ка с плеч да буйной головы,

А как зделай-ко мне-ка высокой рей

155 Да повесь-ко на рей три-то пе́тёлки:

А как перьву петелку зделай-ко-сь липовую,

А другу-ту петелку зделай всё варо́вую

А третью́-ту петелку зделай ты шолко́вую;

А [в] липову-ту мне поло́жить буйну голову,

160 А белы́ руки поло́жить в петелку варовую,

А резвы́ ноги поло́жить в петелку в шолко́вую».

А да как приказал да зделать всё высокой рей,

А да всё зделать три-то пе́тёлки;

А да повестил прекрасной царь палачей да немило́сливых:

165 «А ведите-ко царя Соломана да на высокой рей».

А как повели царя Соло́мана,

А позади идёт прекрасной царь Иван Окульёвич с царицёй Соломанихой,

А как с Васькой да с Торокановым;

А со всего народ граду сбегаитьсе

170 А смотрить смерти царя Соломана.

А как приходил-то царь ко рею всё высокому;

А как хочет ступать да на перьву́ ступень,

Ишше сам он, царь Соломан, говорит да таковы речи:

«Уж ты гой еси, прекрасной царь Иван Окульёвич!

175 А позволь-ко мне зыграть, на перьвой ступени поиграть да попотешитьсе,

А во ти жа поиграть да в звончаты́ гусли».

Говорит-то царь Соломан таковы речи,

А как говорила цариця Соломаниха:

«Не давай царю Соломану в звончаты́ гусли:

180 Отойдёт-то царь Соло́ман своей-то хитросью-ту, мудростью». —

«А да тут где же отойти царю Соломану?

А топерече-то я, царь Соломан, всё у вас в руках».

Заиграл тут в звончаты́ гусли;

Услыхали тут дружиночки в чисто́м поли,

185 Они скоро обирали белы́ шатры поло́тьняны,

А да как поехали к Царюгра́ду жа.

Заступал Соломан-царь да на втору ступень:

«Уж позволь-ко, прекрасной царь Иван Окульёвич, да зыграть во второй након,

Мне потешить собя и тебя со царицёю».

190 Говорит тут да цариця Соломаниха:

«Не давай ты ёму играть да в звончаты́ гусли:

Отойдет-то царь Соломан своей хитросью-ту, мудростью;

А как царь Соломан был весьма хитёр».

Говорил тут всё Иван Окульёвич:

195 «Играй-ко, царь Соломан, скольке надомно».

Как тут заиграл-то во второй након,

Заезжали ти-то молодцы во Царь-от-град,

А скакали через стену городо́вую.

А да как обступать-то царю Соломану на третью́ ступень,

200 Сам он говорит да таковы речи

(Позади идёт прекрасной царь Иван Окульёвич,

А по бокам идут палачи да немило́сливы),

Говорил тут Соломан-царь премудрыя:

«Ты позволь-ко мне сыграть в последнёй раз,

205 А мне-ка тебя, царя, потешити».

Говорит цариця Соломаниха:

«Не давай играть цярю Соломану». —

«А как где жа ёму отойти да своей хитростью?

А играй, царь Соломан, скольке тебе надобно».

210 А как заиграл-то царь Соло́ман во-в трете́й након,

Наскакала его дружиночка хоробрая.

Как топерече играт да приговариват,

А царю с цяриц́ей наговариват:

«Не видать вам смерти царя Соломана!»

215 Во перьвы́х схватила Ваську Тороканова,

Во вторых схватила прекрасного царя Ивана Окульёва;

А царицю он Соломан сам в руках держи́л.

А как клали Ваську Тороканова в петлю липо́вую,

А царицю клали всё в варо́вую,

220 Как царя Ивана Окульёва в шолко́вую;

А да тут им всим трём смерть пришла.

А к чему жа, братцы, приуныли порожки всё быстра́ река,

Не гремят-то поро́жки быстрыя?

А к чему жа, братцы, приумолкло-приуныло солоно́ морё?

А к чему жа, братцы, приуныли, не шумят-то да лесы те́мныя?

5 А к чему жа, братцы, поднебесная звёзда с неба отпа́дала?

А к чему жа, братцы, воску ярого свешша да потыхала жа?

А как благоверная цяриця приставляласе;

Порушалась эта наша вера православная.

А к чему жа, братцы, приуныли берега да речки быстрыя?

10 Говорит-то она таковы речи:

«Уж вы дети, мои-то два царевиця,

Два царевиця мои-то, два любимыя,

Два любимы вы уче́ные!

А подите-тко ко своёму родну батюшку,

15 Ко грозно́му-то цярю Ивану всё Васильицю;

Вы сходите-тко к ему в сенот-от жа,

Позовите-ко-се мне его проститисе;

А вы знаите, как прийти к ему, всё слово́ сказать:

Вы придите, станьте на ти жа жилы подколенныя,

20 Да вы говорите грозну царю, своёму родну батюшку:

«Уж ты гой еси, грозны́я цярь Иван Васильевиць!»

Вы подите-тко к ему, позовите ко мне-то всё проститисе».

А как тут-то два царевиця да не ослышились;

А надели оны своё платьё цьветноё,

25 А приходят они в сенот к своёму родну батюшку,

Ко грозно́му-ту царю Ивану-то Васильицю;

А он сидит-то на престоли всё на цярьском же,

А на го́ловы надет да венець цярськия,

А в руках держи́т-то он чудно́й-от крест.

30 Они стали на жилы-ти на подколенныя,

Они били[313] своему цярю-батюшку:

«Уж ты гой еси, грозны́я царь Иван-сударь Васильевиць!

А зовё тебя цяриця наша матушка

Во последней-от раз с тобой проститисе».

35 А тому-то ведь царь не ослышилсэ;

Соходил-то он со престола-то со цярського,

Скидывал-то он венець всё цярськия,

А сымал с себя порфиру цярськую,

А он клал на престол на цярськия,

40 Он пошел-то скоро ко цярици-то, своей к молодой жены,

Он ведь скоро ’ходил к ей в светлу све́тлицю.

Увидала его молода жона,

Ише та же цяриця благоверная:

«Уж ты гой еси, грозны́я цярь Иван Васильевиць!

40 А как буду я тебе наказ наказывать:

Ты не будь жа горечь, не будь спальчив жа,

До своих ты малых деточек будь ты милостив,

А до двух-то всё младых цяревиц́ей;

Я ишше́ тебе буду наказ наказывать:

50 Ты постой-ко-се за веру православную,

Ты постой-ко за монастыри-ти спасе́ныя,

А за ти же за черквы-ти за Божия;

Я ише́ тебе буду наказ наказывать:

Уж ты будь ты кроток, будь ты милостив

55 До чужих-то до деточок,

Новобраных всё солдатушок:

Стоят-то они за веру православную,

За тобя, цяря Ивана Васильиця,

За всих-то князей, за бо́яр;

60 Я буду ише́ наказ наказывать:

До своих-то до князей будь ты кроток, будь ты милостив,

А до тих жа ты князей, всё бо́яр жа;

Я ише́ тебе буду наказ наказывать:

Уж ты будь ты кроток, будь ты милостив

65 А до тих жа хрисьян да чёрнопахотных:

Ты наложь-ка на их подати по три денёжки, —

Наберёшь ты многи тысячи;

Ты положь на их по три копеечьки, —

Уж ты много насбирашь казны несчётныя;

70 Я ишше́ тебе буду наказ наказывать:

После мо́его-то бываньиця,

Не женись-ко-се ты в проклято́й Литвы,

В проклятой Литвы, орды поганыя

У Кострюка-Небрюка на родной сестры,

75 На той жа на Марьи Небрюковны:

Как порушитсе ваша вера православная».

А как тут царь розьерилса жа,

Розьерилса он да розсердилса жа;

Убежал-то он от царици, из спальнёй он.

80 А во ту пору, во то время

Поднебесная звезда с нёба отпа́дала,

Воску ярого свешша да потыхала жа,

Православна вера порушаласе;

Благоверная цариця приставляласе.

85 А потухла свешша да воску ярого,

А преставилась цяриця благоверная,

Поруши́лась наша вера православная.

Как задумал Грозны́й-от царь

Иван Васильевич женитисе,

Женитисе да обручатисе

Не в камянно́й Москвы,

5 Да не в святой Руси,

Не на святой Руси,

Да в проклято́й Литвы в поганыя —

У Кострю́ка-Небрю́ка моло́дого

На той жо на родной сестры

10 На Марьи Небрюковны.

Да просил он приданого

Полтораста просил улановей,

Триста просил татаровей,

Петсот просил доньских казаков,

15 Удалы́х добрых мо́лодцов;

Три телёги просил он красна золота,

Три телёги просил он чиста се́ребра,

Да три телёги просил меди всё козарочки,

Три телёги просил он скатна дорогого, мелка жемчуга.

20 Давал-то он полтораста улановей,

Триста давал татаровей,

Петсот давал доньских казаков,

Удалы́х добрых мо́лодцов;

Да три телёги давал он красна золота,

25 Три телёги давал он чиста се́ребра,

Три телёги давал он меди-козарочки,

Три телёги скатна жемчуга.

Как задумал наш Грозны́я царь

Иван Васильевич ехати

30 В прокляту́ орду поганую,

Да в поганую Литву, Литву женитисе

На той же на Марьи Небрю́ковны.

Да как начал он збиратисе,

Собруня́тисе да отправлятисе

35 В ту жа в прокляту́ Литву в поганую.

Он здра́восцал[315] да грези че́рныя,

Он здравосцал да лесы те́мныя,

Он здравосцал да речки быстрыя,

Он здравосцал да в прокляту́ Литву.

40 Приежаёт к Дюку Кострюку на широкой двор;

Как стречаёт Дюк Кострюк-от,

Да стречае молоды́я Грозного царя,

Да ведёт он в свои светлы све́тлици

Да во столовы новы горьници;

45 А садил-то Грозна царя да за дубовы́ столы,

За дубо́вы столы, за скатерти браныя,

А за ти же за ествы саха́рныя.

Как вси сидят и пьют, едят и хвастают;

Грозны́я царь Иван Васильевич

50 Сидит не пьёт, не ест, ничем не хвастаёт.

Кострюк Небрюк по полаты похаживат,

С ножки на ножку переступыват,

Жолты́ма кудрями принатряхиват,

Златыма-ти перснями принашшалкиват.

35 Сам он говорит да таковы речи, да таковы слова:

«Как вси у меня-то на пиру сидят, пьют, едят,

И вси у меня да хвастают;

Как приезжей-от гость сидит

Не пьёт, не ест, не кушаёт,

60 Нечи́м он у меня не хвастаёт.

Уж я разе тебя местом о́бсадил,

Или винной чарой тебя о́бнесли,

Мои ествы тебе не по́ души,

Не по́ души, не по разуму,

65 Эли князи мои, бо́яра

Над тобою посьмехаютце?» —

«Уж ты вой еси, Небрюк Кострюк моло́дыя!

Питья, ествы мне-ка по разуму,

Винной меня чарой не о́бнесли,

70 И нехто́ надо мной не посьмехаитьце.

Да как я к тебе приехал

Не пить, не есть, не кушати —

Ты дай же мне нарьчо́ноё, посулёноё».

Чечас Кострюк Небрюк

75 Писал триста татаровей,

Полтораста писал улановей,

Петсот писал доньских казаков,

Удалы́х добрых мо́лодцов.

А насыпал он три телёги красна золота,

80 Насыпал он телёги чиста се́ребра,

Три телёги он меди всё козарочки,

Три телёги скатна мелка жемчуга.

Да как начал Грозной царь Иван Васильевич

Сряжатисе, отправлятисе

85 На ту жа на сьвятую Русь, в камянну́ Москву.

Как поехал наш Грозной царь Иван Васильевич;

Он здраво проехал грези чёрныя,

Он здраво проехал лесы тёмныя,

Он проехал речки быстрыя;

90 Он здраво приехал во матушку да в камянну́ Москву

Со тою́ со Марьей Небрюковной.

Тут пошол у их чесён пир наве́сели.

Вси тут пьют, едят, хвастают;

Как любимой-от ёго шурин сидит,

95 Не пьёт, не ест, не кушает

И ничим сидит не хвастаёт;

Он повесил голову с могучих плеч,

Он поту́пил очи в се́реду кирпичнюю.

Говорил тут Грозны́я царь Иван Васильевич:

100 «Шьто же ты, любимой шурин, не кушаешь?

Эли место тебе не по вотчины,

Питья, ествы тебе разе не по разуму?» —

«Место-то мне-ка по вотчины,

Питья, ествы по разуму, по́ души;

105 Винной-то чарой меня не о́бнесли,

Нехто надо мной не посьмехаитьце,

Не князи, не бо́яра.

Я у тя спрошу: есь ли у вас в камянно́й Москвы

Таковы борьци, таковы борьчи,

110 Удалы́ добры молодци?»

Да как брал-то тут Грозны́я царь Иван Васильевич

Золоту трубу розрывчяту,

Выходил он на крылечко косивчято,

Кричал-то он в золоту трубу:

115 «Ише есь ли у нас в камянно́й Москвы таковы борьци?»

Услыхал тут из того ряду́,

Из того ряду коже́венна,

Умлыхал тут Потанюшко Хроменькой;

Хроменькой, сам тоненькой,

120 По животу он пережимистой,

На праву́ ногу подпадыват,

На леву́ подковыриват,

Костыльком он помахиват,

К цярському дворцю подвигаитьце.

125 Увидал тут Кострюк Небрюк:

«Это чорт идёт, не бо́ровшшик

Водяной идёт, не роспотешильшик!»

Он скачёт через вси столы дубовыя,

Через ествы саха́рныя,

130 Да бежал-то он да на новы́ сени,

Да на красно крыльцё да на широкой двор.

Как го́ворит тут Потанюшко Хроменькой,

Хроменькой да сам тоненькой:

«Уж ты гой еси, Грозны́я царь Иван Васильевич!

135 Мы положим промеж собой заповедь великую:

Неровно́ которой которого бросит,

Руку, ногу сломит,

Хребетну ли кость повыломит,

Из платья ли повылупит»

140 Смотрит тут Грозны́я царь

Иван Васильевич с Красна́ крыльця.

Как начели Кострюк Небрюк боротисе

С Потанюшкой Хроменьким,

С Хроменьким с им, с тоненьким,

145 Как начели боротисе, водитисе,

Как Потанюшко Хроменькой,

Хроменькой, сам тоненькой,

По животу пережимистой

На праву́ ножку подпадывал,

150 На леву́ подковыривал,

Костыльком он помахивал,

Как метал тут Кострюка Небрюка

На матушку сыру́ землю́,

Он ведь его из платья повылупил,

155 Хребётну кость повыставил.

Да скакал Кострюк Небрюк да на резвы́ ноги,

Побежал да по широку́ двору,

Захватил черну́ .... в праву́ руку,

Побежал, где-ка собаки шшеня́тятьсе,

160 Где-ка свиньи-ти приносятьсе,

Где-ка кошки люшшятьсе.

Говорит тут Марья Небрюковна:

«Это чорт, не бо́рошьство,

Водяной, не роспотешельсьтво!» —

Как не белая берёска она к земли клонитце,

Как не сырой дуб да погибаитце,

А просил-то своей-то родной матушки благословленьиця:

«Уш ты гой еси, моя родна маменька,

5 А как молода вдова Омельфа Тимофеёвна!

А уш ты дай же мне благословеньицо съезьдить во чисто полё,

Ай во чисто́ полё съезьдить тольке на двенадцеть лет,

А да што мне съезьдить по Святой земли

Ай да што мне съезьдить в прокляту Литву».

10 Давала ёму благословленьицо да на двенадцеть лет

Ай как ехать во чисто поле,

А говорила ёму родна матушка:

«Уш ты гой еси, да чядо милоё!

А ты уедёшь во чисто полё подалече,

15 А ты уедёшь в прокляту Литву поганую,

А уедёшь ты да на Дунай-реку́ —

А как там тобя да распекёт да красно солнышко,

Прираздуют тя да ветры буйныя, —

А не купайсе ты да во Дунай-реки:

20 А Дунай-река весьма быстра,

А как вывалит тибя да на синё морё».

А да как тут поехал Добрыня на Почай-реку.

А распекло Добрынюшку красно солнышко,

А роздули ёго ветры буйныя;

25 А от того жару захотелось Добрыни закупатисе

А во той ли во Дунай-реки.

А как скинывал с собя платьё цьветноё,

А как купался во Дунай-реки.

Отвалило^а Добрыню на перьву́ струю;

30 А нырнул как Добрыня во второй након,

Отвалило^б Добрыню на втору струю;

А как нырнул Добрыня во трете́й након,

Отвалило Добрыня да на синё морё;

А как начал Добрыня плавати.

35 А как с тих-то гор увидела змея-та лютая,

Она с тих же со Пещер-горы;

Налетела она на Добрынюшку Микитича,

А сама она говорит да таковы реци:

«Как писи-ти писали — описалисе,

40 А волхи-то волховали — проволховалисе:

А да шьто сказали-ти, убьёт миня^в Добрынюшка;

А топерь Добрынюшка у мня в кохтях.

А да хошь ли ты, Добрынюшка, я тебя огнём сожгу,

И хошь ли ты, Добрынюшка, водой залью,

45 Ише хошь ли ты, Добрыня, схвачу во двенацеть больших хоботов,

А как хошь ли то, Добрыня, унёсу тя на Пещор-гору,

А да как во свой всё высок терем

А да ко своим-то малым детоцькам тибя да на съеденьицё?»

Говорил Добрыня таковы реци змеи лютыя:

50 «А да на воды человека взеть — ведь как мертвого!

А дай ты мне-ка выплыть на сыру землю, —

Тогды миня убей, хошь ты живьём неси,

А тогды, шьто хошь, то делай-то».

А да как спустила змея Добрыню на сыру землю;

55 Выплывал-то Добрыня на кротой-от жёлтой песок,

Как пошёл-то Добрыня по матушки сырой земли.

А как нету у Добрыни платья чветного,

Ише нету ни доброго коня, лошади,

Нету у ёго да сабли вострыя.

60 Как по Божьей было милосьти,

По Добрыниной-то было учесьти:

А как лёжал то тут да серой камешок.

А как увидела с Пешшер-горы змея та лютая,

А да хочёт несьти, схватить двенацеть больших хоботов.

65 Схватил-то Добрыня этот серой камешок,

Э как бил-то он змею лютую по хоботам,

А отшиб у ей-то вси двенацать больши хоботы.

А как падала змея да на сыру землю,

Как у ей отшиб вси буйны головы.

70 А как змея всё взмолиласе:

«А для моих то младых деточёк!

Когда дам ему платьё чьветноё,

Чьветно платьё богатырьскоё,

Отдам-то я свою паличю чяжолую,

75 Отдам-то я тебе свою саблю вострую,

Отдам вдостали́ своёго коня да Воронеюшка.

А да приложь ты ко мне вси двенацеть хоботов».

А да притянул, приложил двенацеть хоботов;

И полетела змея на Пещер-горы,

80 А пошёл-то Добрыня за змеёй за лютою.

Как приходит тут Добрыня к высокому ко терёму,

А как выходит тут змея всё из терёма,

Выносит Добрыни платьё чветноё.

А одевалсэ, снаряжалсэ Добрыня в платьё чьветноё,

85 А во чьветноё платьё, богатырьскоё;

Отдала она своё платьё богатырьскоё,

А как одел-то Добрынюшка Микитич млад;

А как выводила она коня, лошадь добрую,

А да своёго любимого да Воронеюшка,

90 А говорила она ёму ко́ню доброму:

«А уж ты конь, ты конь, да Воронеюшко!

Как мне служил, так и Добрынюшки служи».

Выносила она саблю вострую:

А как взял Добрыня у ей саблю вострую,

95 А отсек-то Добрыня у змеи да буйну голову,

А как зажёг-то Добрыня зьмеин высок терём.

А да он скакал скоро́ да на добра коня,

А как начал добра коня постёгивать

А как той жа плёточькой шолковою;

100 А подымалси его доброй конь выше леса стоячого,

А выше леса стоячого, ниже облака ходячого,

А как скачёт он с горы на гору,

А как ру́ц́ейки,^г озёры мелки́ перескакиват.

А как приехал ту Добрыня во свои села.

105 А как езьдил тут Добрыня по чисту полю,

А как розгуливал-то он на добром кони зьмеином жа;

А как наступала тут ёму да ночька тёмная,

А тогда сходил с добра коня,

А разоставил собе бел шатёр поло́тьняной,

110 А как сам он в шатёр спать лёг.

А как по утру, утру ранному,

По восходу-то было сонча красного,

А как бьёт ёго конь си́льнё во сыру землю;

А как мать сыра земля потрясаитце.^д

115 А от сна Добрыня пробужаитсе,

А как выходил Добрыня ис бела шатра,

А как брал он собе трубочьку подзорную,

Как смотрил-то во вси читыри сто́роны.

А некого́-то он не у́смотрил,

120 А как сам взошол^е в белой шатёр, спать ведь лёг.

Как забил-то ёго доброй конь да во второй након.

Выходил-то Добрыня ис бела́ шатра,

А как смотрил-то здрил во ту же трубочьку подзорьную,

А зашол-то он опеть в бел шатёр, спать ведь лёг.

125 А забил-то конь да во трете́й након;

А выходил-то Добрынюшка да ис бела́ шатра,

А как смотрил-то во трубочьку позорную

А по чисту полю да во вси четыри стороны.

А как говорил-то ёго доброй конь:

130 «Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитич млад!

А поежай ты, заставай скоро, домовь:

А как твоя-та молода жона^ж идёт в замужесьво».

А как тут Добрыня крутёхонько собираитсе;

А как скоро обирал свой белой шатёр поло́тняной,

135 А да скоро, лёкко скакал да на добра коня,

А да он добру коню да приговариват:

«А бежи ты, мой доброй конь Воронеюшко,

А уж ты так бежи, как стрела лётит кале́ная;

А скачи-тко ты да с горы на гору».

140 А да как побежал ёго добрый конь как стрела каленая,

А да как скачот^з с горы на гору,

Как озёра, мелки реки перескакиват.

А как скоро-то приехал в красён Киёв-град,

Ко своёму широку двору.

145 А заехал он к собе всё во широкой двор.

А никто добра молода не стретил жа:

А не стречаёт ёго матушка родна ёго

А как та жо Омельфа Тимофеёвна,

А не стречат ёго молода жона Настасья королевисьня,

150 Королевишьня она да дочь Микулишня.

А как заходит весь в новы горьници,

Во свои полаты белокаменны,

А как молитсе Спасу пречистому,

Поклоняитце-то Матери Божью-то Богородици.

155 Как сидит-то ёго родна матушка

А на том-то на стули рыта бархата.

А не узнала-то она своёго чяда милого,

А как милого чяда, любимого,

А того жа всё Добрынюшку Микитича,

160 А говорит-то Добрыня таковы слова:

«Уж ты здрастуй-ка, Добрынина родна матушка!»

А да говорила Добрынина родна матушка:

«А уж ты где видал, ты ведь где слыхал

Как про моёго чяда милого?» —

165 «А мы вчорашнёго^и-то дни с ним розъехались:

Как поехал всё ведь на́право,

А как он поехал всё ведь на́лево;

А он велел тобе да ниско кланитце.

А сегодняшнёй день наедёт к вечору.

170 А да где же ёго да молода жона?»

А говорила Добрынина-то ёго родна матушка:

«А как ёго жена всё замуш идёт

А за того за Алёшеньку Поповичя,

А да за того за бабьёго просьмешника,

175 А как которого не любило моё чядо милоё.

А да он ей наказывал, крепко да наговаривал:

А как пройдёт-то мне ровно двенацеть лет,

А хошь за князя поди, хошь за боярина,

А за купча ты пойди, госьтя торгового,

180 А хошь за хресьянина подь прожитосьна;

А не ходи тольке за Олёшеньку Поповиця.

А как я ведь не люблю роду всё попоського.

А как он был охочь хвастать красныма девушкам по-напрасному.

Да он охочь был смеетьсе молодыма жонами мужьнима,

185 А он всё ведь хвастал все молодыма вдовами всё безмужныма».

А да говорил-то Добрыня таковы речи:

«Уж ты гой еси, ты Добрынина родна мамушка,

А как та же молода вдова Омельфа Тимофеёвна!

А как дай жа ты Добрынине да платьё цьветноё

190 А пойду-то я смотрить Олёшеньки ко князю ко Владимеру».

А да приносила она платьё чьветноё.

А как обувал Добрынюшка сапожоцьки-обролочьки,

А надевал на собя шубу ц́ерных соболей,

А да надевал шляпу Добрынюшка пуховую.

195 «А уж ты гой еси, Омельфа Тимофеёвна!

Уж ты дай Добрынины и гусельци».

А как подала она со спичьки ёго гусьлици.

А как пошёл Добрыня ко князю-ту Владимеру.

А приходил-то он к ёму да на широкой двор,

200 А со широка двора да на красно крыльчё косисьчято,

А со красна крыльчя да на новы́ сени,

А с новых сеней в полаты княженейськия.

А как заходил-то он в полаты княженейськия,

А как молитц́е он Спасу всё пречистому,

205 А поклоняитц́е-то Матери-то Божию-то Богородици,

А как бьёт челом князю да со кнэгиною

А о ту жа о рученьку о правую:

«А уж ты здрастуй-ка, Владимер княсь да стольнё-киёвськой!

А уж ты здрастуй-ка, старый казак да Илья Мурамець!

210 А уж вы здрастуйте, вси руськи́ бога́тыри!

Ай уж ты здрастуй-ка, Олёшенька Попович жа!»

А как при пиру Добрыни не признали жа.

А стал-то Добрыня к той печьки муравлёнки,

А говорил Добрыня таковы речи́ да таковы слова:

215 «А ты позволь-ка, княсь Владимер, поиграть на звоньчаты на гусьли,

А потешить тибя, князя со кнэгиною,

Да потешить тут Олёшеньку Поповича

А со той жо с Настасьёй всё с Микулисьнёй».

Говорил тут княсь Владимер жа:

220 «Ты играй-то, молодець, скольке тибе хочитсе».

А зача́л играть Добрыня в звоньчаты гусьли;

Как играт он, в гусьлях выговариват,

Молодой жоны да наговариват,

А как тут выговаривать да наговаривать:

225 «А уж ты гой еси, Настасья дочь Микулисьня!

Не исполнила моёго наказаньиця»,

А как тут Настасья догодаласе,

А как признала она Добрынюшку Микитича,

А выходила она и-за того стола, стола окольнёго,

230 А да брала она Добрыню да за белы руки,

А как чёловала ёго в уста сахарныя,

А сама она говорила таковы речи:

«А здорово ты, Олёшенько, женился, — тибе не с кем спать!»

А как тут розъерилось Олёшеньки да ёго ретиво серьцо;

235 Как схватил-то тут свою-ту саблю вострую,

А хотел всё Добрыни отсечь буйну голову.

А захватил ёго праву руку старый казак да Илья Мурамечь:

«Уж ты гой еси, Олёшенька Поповичь млад!

А ты серьди, ни груби Добрынинава ретива серьця.

240 Да как я был не тобе чёта, не тобе ровна,

А сидел-то у меня Добрыня на белы́х грудях,

А хотел-то спороть мои да груди белыя,

А досмотрить-то моёго ретива серьця».

А как поло́жил-то Олёшенька да саблю вострую.

Как пошол-то Добрыня от князя от Владимера,

А как брал жону да за праву руку,

Да ведёт-то к широку́ двору.

А как увидела-та Добрынина та родна матушка,

А как идёт тут приежой гось, ведёт Добрынину жону да за праву руку,

250 А как тут Омельфа догадаласе:

«А как не гось был у мня, было моё чядо милое!»

А как то Добрынюшки конець пришол,^к

Про ёго писаньё коньчилось.[317]

Как во славном городи было во Киёви,

А как у ласкова князя́ у Владимера,

А заводилсэ почесён пир

А на всих князей-то ёго, на бо́яр жа,

5 На руських-то могуцих бога́тырей,

Ай на тих же на купцей, госьтей торговыя,

Да на тех же на калик да перехожия.

А как светёл день идёт на есени,

А почесён пир идёт наве́сели.

10 А как красно солнышко идёт ко западу,

А ко западу идё, ко за́кату,

А почесён пир да под конесь и́дёт.

А как вси тут сидят, пьют, едят и хвастают,

А тольке един сидит, не пьёт, не ес, не кушаёт.

15 Говорил тут княсь Владимер таковы слова:

«А как што ж ты у мня, Игнатьюшка,

Не пьёшь, сидишь, не кушаёшь?

А разве тибе место не по разуму,

Или виной чарой тибя о́бнесли?

20 Или кто над тобой посьмехаитце?»

А как го́ворил Игнатий сын Данилович:

«Уж ты вой еси, красно солнышко Владимер княсь!

Э как мне-то место всё по разуму,

А петия и едьё мне всё по́ души́,

25 Э да как виной чарой меня не обнесли,

Да как ведь никто надо мной не посьмехаитце.

Да как ведь жил я у тя во Киёви да шесьдесят годов,

А да как сносил я у тибя во Киёви да шесьдесят боёв,

Как срывосьных-порывосьных цисьла-смету нет.

30 А как был у меня во Киёви с молодосьти погре́жено,

А погрежоно у меня да покуре́жоно;

А под старость мне-ка хочитце кабы душа спасьти,

А душа спасьти, мне-ка в рай сполсти,

Ай да пострицисе в ризу че́рную

35 А да нало́жить на собя скиму спасе́ную,

А постригсите мине к Федосию, Антонию в Пещер^а-манастырь».

А как говорил тут всё Владимер княсь:

«Ай от ты гой еси, Егнатий сын Данилович!

А ка кто будёт у нас во Киёви да оборанивать?

40 А как пройдёт тут про нас слава великая,

А што во Киеви богатыри состарились,

А состарились богатыри, преставились,

А да как постриглись они в ризы че́рныя,

А надели на собя скимы́ спасе́ныя,

45 А как к Антонию, Федосию в Пеще́р^б-манастырь,

А как пройдёт тут славушка по всей земли,

А по всей земли да по святой Руси,

А да как во Киёви богатыри состарились, преставились,

А как тут зволнуитце орда-Литва поганыя,

50 А да как тут розо́рят, розо́бьют наш Киёв град,

А у нас некому во Киёви да оборанивать». —

«А уж ты вой еси, Владимер княсь да стольнё-киевськой!

А как останитце у мня да чядо милоё,

А как тот же Михайлушко Игнатьевич.

55 Э как от роду ёму двенацеть лет;

Он ведь можот^в владать моим добрым конем;

А как латы мои ему не сходятце,

А как палецю мечет по поне́бесам,

А скоро подъежат да на добро́м коне,

60 Во ту же во праву руку;

А как палиця у мня тольке сорок пуд». —

«А уж ты вой еси, Игнатий сын Данилович!

А не видал-то я твоё́го чяда милого;

А приведи ты ко мне на почесен пир,

65 Ай на почесён пир мне на посмотреньицо;

Я не видал твоёго чяда милого,

Я не видал, не слыхал, что есь у тя да чядо милоё».

А как пошол^г Игнатий со чесна пи́ру́,

А да как приходит к своёму широку двору́,

70 А как сречаёт Михайлушко да середи двора.

А как бьёт челом отьчу да ниско кланитсе.

«Ай уж ты гой еси, моё да чядо милоё,

А мило чядышко моё, любимоё!

А да ты поди-тко ко князю на посмотреньицо да на почесён пир».

75 А как одеваитце Михайлушко да снаряжаитце,

А как говорил-то ёму родной батюшко:

«А как придёшь ко Владимеру да светлу светлицю,

Ай отпирай-ко-се ты дьвери на́-пяту,

А запирай-ко-си их всё накрепко,

80 Ай да ты крес-от клади да по-писаному,^д

А поклон-от веди да по-учоному;

Да уж ты кланейсе да на вси стороны;

Ай ка бей челом князю Владимеру

А да о ту же о рученьку о правую.

85 Сиди-тко на пиру, ешь, пей и кушай жо».

Да как пошол^г Михайлушко да на почесён пир.

А как заходит он да на широкой двор,

А с широка двора да на красно крыльцё,

А со красна крыльчя^е в полату княженецськую;^ж

90 Отпират он дьвери на́-пяту,

А запираёт он ведь накрепко;

Как полата у князя потрясаласе.

Да как крес кладёт да по-писа́ному,

Поклон-от ведёт да по-ученому,

95 А как бьёт челом князю Владимеру:

«А да здрастуй, Владимер князь да стольнё-киевськой!» —

«А уж ты здрастуй, ты Михайло сын Игнатьевич!»

Как садил-то Михайлушка в место отьчёвскоё;

А да наливали чяру Михайлу зелена вина,

100 Да не малу, не велику — в полтора вёдра.

Принимал-то Михайло едино́й рукой,

А выпивал-то Михайло чяру единым духом,

На запивку, на закуску турей рог да мёду сладкого.

А как отошол^з у князя всё почесён пир.

105 А как немного тому времни ни прошло, не миновалосе,

Да как прошла тут славушка великая

А как по всей земли, по всей украины,

А да прошла слава в прокляту Литву поганую.

Да как подымаитце поганоё Идо́лишшо

110 А да те то на красён Киев град —

А запленить князя Владимера,

А как Божьей церьквы под конюшней жить,^и

А святы-ти мана́стыри на дым спусьтить,

А как князя Владимера в полон забрать.

115 А как тужил тут княсь Владимер стольнё-киевськой.

А как у́чул-то тут Михайлушко Игнатьевич,

А да пошол^г-то он ко князю ко Владимеру.

А как приходит он ко князю ко Владимеру,

Ише бьёт цолом да ниско кланитце:

120 А уж ты вой еси, княсь Владимер стольнё-киевськой!

Как подходит под нас сила великая поганая.

А благослови-тко мне съезьдить во чисто полё

Да побить ту силушку великую».

А как говорил Владимер княсь Михайлушку:

125 «Уж ты гой еси, молодой, зобзун, попархивать!»[318]

А как тут Михайлушку да за беду да показалосе,

Росердилось, розгневилось ретиво́ серьцо;

А да как ведь пошол^г ни с радосьти, ни весельиця.

Отпирал он дьвери на́-пяту,

130 А как запирал он крепко-на́-крепко, —

А как обе дверёнки да помитусились,

А да из околёнок^к слутки посыпались.[319]

А да и приходит он на свой широкой двор,

Да как седлал, уздал он всё добра коня,

135 А да как накладывал узьдечю-ту тесьмяную,

А на сьпину настилал он ведь войлучок,

А да как на войлучок накладывал седёлышко черкальскоё,

А да затегивал двенацать всё отужинков,[320]

А застегивал-то он двенацать пряжочок;

140 Как пряжочки^л те были золочёныя,

Как стегнышки были да всё булатныя,

А оттуженки были шелковыя.

А ето всё не ради красы, ради крепосьти:

Эй шёлк подьтенитця, не сорьветце,

145 А што то не ради красы, ради крепосьти,

А красноё золото ведь не ржавеёт,

А булат-от погнетце, сам не сломитце.

А как собралсэ Михайлушко, снарядилсэ жа,

А как скоро лёко скакал он на добра коня,

150 А как поехал по городу по Киеву,

А приворачиват к Федосию в Пешшер-монастырь

А к своёму родну батюшку,

Да к тому жо Игнатью всё Данилову.

Да всё взеть-то благословленьицо да вековесьнёё,

155 Э как на веки свои да нерушимоё

Э как съездить в чисто полё с тотарами побитисе.

А да как приехал тут Михайлушко ко келейки,

А как колотице он в окошоцько да потихошеньку,

А да как ведь говорит ведь он да помалёшеньку.

160 Как услышил тут Игнатий сын Даниловичь

А как своёго чяда милого,

А да как выходит скоро на крылечико;

А как падал Михайлушко да во резвы ноги,

А просил-то ёго да благословленьиця

165 А как ехать в чисто поле с тотарами подратисе.

А как говорит тут Игнатий сын Данилович,

А даёт-то ёму благословленьицо на веки да нерушимоё,

А даёт да сам ёму наказыват:

«Уж ты гой еси, моё да чядо милоё!

170 Ты приедешь к той силы неверныя,

Ты не езьди в силушку в серединушку,

А ты бей силу ты ей всё ведь с краюшку,

Уж ты бей силу всё меньши полки,

А ты не езьди ты в больши полки:

175 А там накопаны подкопы широкия, глубокия,

А как наставлёны там ведь копья вострыя;

Да ты хоть заедешь в больши полки

Да перекопы перескочишь жа,

А да дай-ко ты добру коню вздохнуть;

180 А перескочит перекопу во второй рас,

А тут подкопы-ти широкия, глубокия,

А как упадёт тут ведь доброй конь,

Он заколитце на тих копьях на вострых жа».

Как скочил он ведь во перво́й након,

185 Перескочил он подкупу широкую;

А скакал-то ёго доброй конь да во второй након,

Эй перескочил он втору-то по́дкопеть широкую, глубокую;

Эй наехал он на третью подкупеть широкую, глубокую,

А как сговорил-то ёму доброй конь:

190 «Уж ты дай мне-ка, Михайлушко, добру коню вздохнуть».

Как стёгал коня да по крутым бёдрам,

Как скочил ёго конь да во третей након,

А как не мог-то ёго доброй конь перескочить жа,

А как падал на ти жа на копьиця на вострыя,

195 А закололсэ ёго доброй конь да Воронеюшко;

А да как падал Михайлушко да со добра коня.

А как наскакали тут погановя тотаровя,

А да как вопутали во путани шолковыя,

А повели ёго к поганому Идолишшу.

200 А как говорило ёму поганоё Идолишшо:

«Уж ты гой еси, молодый да доброй молодець!^м

А поди ко мне служить да верой-правдою,

А верой-правдою да не изьменою», —

«Уж ты гой еси, поганоё Идолишшо!

205 Не хочу у тебя служить ни верою, ни правдою.

Как бы я был всё на воли жа,

Послужила бы у мня тибе да сабля вострая».

Говорит тут поганоё Идолишшо:

«Уж вы палачи мои немилосливы!

210 Осеките-ка Михайлу, доброму молодцу, да буйну голову».

А как розъерилось у Михайла да ретиво серьцо.

Как махал-то своима руками-ти белыма,

Как розорвал-то на себе вси путины шолковыя,

А да ско́чил он на резвы ноги,

215 А да хватил-то свою саблю вострую,

А да отчек тут поганому Идолишшу да буйну голову.

А как начал Михайлушко по силушки похаживать,

Вострой сабелькой своей помахивать;

А как перёд махнёт, падёт их ведь уличёй,

220 Назадь-ту отмахнет, то делат переулками.

Ей как билсэ-дралсэ с има шесьтеры ровны сутоцьки.^н

А как прибил-то всих тотар да до единого.

А как устали у Михайла руки белыя,

А не носят ёго больше ноги резвыя;

225 А как повалилсэ тут же в трупля-ти поганыя.

А как спал он немножко, немало — шесьтеры-то сутоцьки.

А как сватилсэ[321] ёго родной батюшко

А как тот же Игнатий сын Данилович:

«А должно^о быть, нету живого чяда милого,

230 А убили тут погановя тотаровя.

А кабы знал я всё это, ведал тут,

Не спустил бы ехать чяда да во чисто полё,

А да съезьдил я, подрался бы с поганыма татарами».

Как выходит Игнатий на чисто полё,

235 А ко ти же ту́ловя поганыя.

А идёт-то он ужасаитце,^п

А как горькима слезами убливаитце.

Высоко-то мечёт туловья да по подне́бесам.

Как от сна Михайлушко да пробужа́итце,

240 С того же устаточку великого да просыпаитце,

А да стаёт-то скоро на резвы ноги,

А как смотрит-гледит по силушки великия:

Как увидел-то, ходит старичишша да в платьи че́рныя.

Он пошел-то к своёму родну батюшку:

245 «А просьти-ко миня, батюшко, да в перьвой вины!

А как не послушал твоёго наказаньиця,

А уходил-то твоёго коня Воронеюшка!»

А как прощшал-то отець в таковой вине:

«Ты не делай впредь да таково дело.

250 А как где же возьмешь ты топерича добра коня?

А да ты поди-тко-ко таперь да на Ефрат-реку́:

Ей там есь один кони́чок невелик собой,

А хоть маленькой Голубанушко, удалёнькой».

А как брал-то он свою узду тесьмяную,

255 А да брал-то он с собой седёлышко черкальскоё,

А да пошол-то Михайло на Ефрат-ре́ку́,

А увидел тут дорожоцьку широкую;

А становился он всё под сырой дуб.

А как по утру было по-ранному,

260 А как бежит-то впереди доброй конь Голубанушко.

А как выскакивал Михайлушко из-под сыра дуба,

А как испугалсэ ёго доброй конь,

Ей как падал на колени на сыру землю;

А захватил Михайлушко за гриву лошадиную;

265 А право́й рукой держит добра коня,

А лево́й рукой накладыват узьдечю всё тесьмяную.

А как оседлал-то, обуздал добра коня,

А как скакал скоро, лёко на добра коня,

А как горы, долы он да промеж ног берёт,

270 Как скачёт да с горы на́ гору,

А он поехал ко городу ко Киёву.

А как приехал Михайло ко своёму широку двору.

А как жил-то был князь Михайло Коромыслов-то.

А да ёго молода княгина чада всё споро́дила,

А спороди́ла она, на хлеб не приняла,

А как отдала ёго всё бабушки-задворенки;

5 А велела поить-корьмить гнилым хлебом с гнежиною,^а

А поить-кормить водой болотною со ржавчиной.

А как того-то бабушка не пова́ровала,[322]

А как поила-кормила Козарушка белым хлебом круписчятым,

А да поила свежой водой мёдовой.

10 А да как тут стал Козарушко пети-шти[323] лет.

А как за́чал Козарушко ходить на улошку,

А играть с малыма ребятками, боротися;

А как малы-ти ребята двадцети пети годков, —

А да не стало у Козарушко да поединщичка

15 А как мастёр ведь был Козарушко со крутой метать.[324]

Да как за́чали дразьнить Козарушка Петровича:

«Уж ты гой еси, Коза́рушко!

Не своя очечька[325] наживы-заугольнею,

А не оча-то нет у тя, родной матушки».

20 Да как пошол Козарушко к своей бабушки,

Приходит невесел, нерадосен.

«А уж гой еси ты, моя бабушка любимая, родимая!

А уж есь ли у мня родной отець, родна матушка?» —

«А как есь у тя отець, родна матушка,

25 А как на свет-та тебя породили, на хлеб не приняли».

На роду́ над ей было полу́чено, и сужоно;

На свет его спородили — на хлеб не приняли.

А как пошол тут Козарушко^е ко князю ко Пётру к Петровичу;

А как приходит он ко князю Петру Петровичу Коромыслову:

30 «Уж ты гой еси, князь Петр да Коромыслов!

Было и на веку[326] у тя да чядо милое?»

Как отвечаёт да князь Коромыслов-от:

«А да навеку да не было чада милого».

Да пошол-то Козарушка да из полаты вон,

35 Он приходит ко своей родной бабушки,

Да говорит да таковы речи:

«А уж ты бабушка моя любимая!

Испеки-то мне завтра да подорожничков,

А да как пойду заутра́ по чисту полю да́лече́».

40 А как стала да бабушка по утру по-ранныму,

Испекла-то ёму колачиков немножечко;

А как склал-то он во сумочку-котомочку,

Ай да надел-то он на свои плечи на могучия.

А как у той-то у бабушки у задворянки

45 Была ключка подорожная,

А весу-то она была только сорок пуд.

А как брал-то он её да во праву руку,

Пошол-то он да во чисто полё.

А идет-то он по чисту поли,

50 А увидел-то во чистом поле богатыря да на добром кони;

А да как подходит к тому богатырю, —

А не руськой тут то будит богатырь жа,

А поганое всё езди́ло да Идо́лишшо.^б

А да как сходил тут Козарушко да во ино место,

55 А как вспроговорит поганое Идолишшо:

«Уж вы гой еси, калика перехожая!

А скажи-тко мне про своего Козарушка Петровича:

А ка сколько Козарушко росто́м велик?»

А как говорит тут Козарушко Петрович-то:

60 «Я скажу тебе про Козарушку Петровича:

А сколь я велик, столь и Козарушко ро́сто́м велик». —

«Ты скажи-тко-се, помного ли хлеба, соли ест?» —

«А как ест от наш Козарушко по три колачика».

Как говорил тут поганое Идолишшо таковы речи:

65 «Кабы был-то славной богатырь Козарушко,

На долонь бы я посадил, другой сверху прижал,

А между долонями одно мокро осталосе́».

А как тут Козарушке да за остуду показалосе;

Да как розьерилосе да ён серьце в ем богатырскоё,

70 А да раскипеласе в ём кровь горячая,

Лепота́ да в лице перемениласе;

А да как здымал^в он свою клюку да подорожную,

А да бил он Идолишша по буйно́й главы,

А рошшиб тое голову да вплоть до мозгу,

75 А как ухватил-то он право́й рукой добра коня,

А как сымал с ёго да платьё богатырьскоё

А надевал-то на свои плечи богатырьскиё,

А как взял у ёго да паличу тяжолую,

Отобрал у его да саблю вострую,

80 А как взял у его копьё да долгомерное,

А да скоро, лёкко скакал на Идолишша на добра^г коня,

А как начал Козарушка поезживать по чисту полю да на добром кони.

А да как по утру ездит Козарушка по ранному,

А учул-то в сыром бору, во частом лесу

85 Восплакалась красна девица.

Как не бела-та лебёдушка воски́кала,

А как красная девича да слёзно плачитце.

А да как подъёжаёт Козарушка да ко белу шатру,

Ко белу шатру да на добро́м кони.

90 А как перьвой-от татарин говорил да таковы речи:

«Ты не плачь, не плачь, да красна девича!

Кабы при делу[327] мне досталасе,

А да в жеребью ты мне-ка всё выпала,

И увёс бы я тебя да во свои места,

95 Во свои места да во свои сёла,

Ай да стал бы я поить, корьмить гиблым хлебом с нишиною,

А поить ту стал свежой водой болотною со ржавчиной,

А в остали^д отсек бы те буйну голову».

А как второй-от татарин да таковы речи:

100 «А да увёс бы я да^е своё село,

Свое село, в жеребьё кабы мне пала,

А взял бы я тебя в замужесьво,

А ка стал корьмить мясом, да кобылятиной,

Достали отсек бы те буйну голову».

105 А трете́й-от татарин говорил да таковы речи:

«Кабы мне в жеребьё ты, девича, осталасе,^д

Ай увёс бы я да во своё село,

Я и взял бы я в замужесьво,^ж

Я бы стал бы корьмить белым хлебом круписьцятым,

110 Поить свежой водой медовою.

А вдостали́ тут тибя да взял в замужесьво».

А сидит Козарушко да на добро́м кони, всё ведь слушаёт.

А она плачитце, красная девича:

«Ты коса моя русая!

115 Ай вечёр ты в бани парилась,

Ай поутру ты в плены́ попаласе!»

Ай как сидит Козарушка на добро́м кони, ведь слушаёт:

Ай первого тотарина копьём сколол,

А другого-то тотарина конём стоптал,

120 А как третьёго тотарина жива́ спусьтил.

А сходил-то он да со добра коня,

А да сошёл скоро с добра́ коня.

А заходил-то он в бело́й шатёр поло́тьняной,

А как брал-то красну девичу да за белы руки:

125 «Уж ты гой еси, да красна девича!

А ка ты скажи, какого отча да какой матери?» —

«А отець у мня князь Петр-от Коромыслович». —

«А как было у его да чядо милоё?»

А и говорила красна девича:

130 «Как было чядо у ёго да милоё,

Как молодой Козарушко Петрович жа;

Ка была-то я, одна да красна девича». —

«А да знашь ли ты Козарушку Петровича?» —

«Как ли я не знаю Козарушки Петровиця?

135 А как ведь он мне родной брателко;

Как на роду ему у отча с матерью было пошучено;

А на свет она ёго споро́дила,

На хлеб ёго она не приняла,

А одала ёго водитця бабушки-задворёнки,

140 Да велела корьмить хлебом с гникиною,

А да как поить свежой водой болотною со ржавчиной.

А так-то бабушка не поваровала:

А да поила, корьмила белым хлебом круписьчятым,

Поила свежой водой медовою».

145 А да садил-то Козарушко сёстру да на добра коня,

Как повёз он во своё сёло да к отчу к матери,

А как привёс он к ёму к широку двору,

Повёл то ей в светлы светлици,

В ти жа полаты княженевьския:

150 «Уж ты на-тко, Петр Коромыслович!

А ты бери-тко тибе привез любиму дочь.

А да ты примай Козарушку, да чядо милого».

А говорил тут Пет да Коромыслов жа:

«А на веку[328] у мня не бывало чядо милое».

Да как у ласкова у князя у Владимера

А заводилось пированьицо, почесен пир

Да на всих жа князей, на бо́яр жа,

На могучих руських сильних бога́тырей.

5 А как красно солнышко идёт на есени,

Да почесен пир идёт на весели;

А как вси при пиру сидят пьяны, веселы,

А как вси-то они пьют, едят, хвастают.

А как князь Владимер по гридьне своей похаживат;

10 Как сафьяны-ти ёго сапожоцьки поскрипывают,

Он и русыма кудрямы приростряхиват,

А белыма ручьками всё розмахиват,

А златыма-ти перстнямы принащалкиват;

А как сам он говорит да таковы речи:

15 «Уж ты гой еси, Сдунай да сын Иванович!

А как сьезьди-ка да в прокляту́ Литву

Да отьвези-ка царю Батыю пошлину,

А как пошлины-то сорок тысечей

Да за ти же за три годика,

20 Да сведи-ка триста удалых добрых молоцов,

А петьсот сьведи красных девушок».

Говорил-то Сду́най сын Иванович:

«Я не пойду^а покоретци Батыю царю поганому,

Не веду-тко я триста ’далых добрых молоцов,

25 Да не дам-то я петьсот красных девушок

На поруганьё их красы^б девичей,

Да не буду ёму платить дани-пошлины;

Да как могу ему сечь да буйну голову». —

«А поежай-ко-се, Сдунай да сын Иванович». —

30 «Уж ты только дай мне двух брателков названныя:

Как перьвого брата Добрынюшку Микитича,

А второго брата Михайлушка Игнатьева». —

«А ты бери-то кто тибе надобно,

Ты бери-тко моей силы сколько надобно». —

35 «А уш ты вой еси, красно солнышко, Владимер князь!

А и шьто жа мне губить народ по-напрасному?

А погу́бим то ёго троима,

А розорим ёго всё царьсво жа,

Что навеку не вспомянуть нашей дани-пошлины».

40 А как ставали бога́тыри на резвы ноги,

Ай побрали они шапочьки му́рванки,

А надевали на свои-ти буйны головы,

А пошли они по своим домам,

По своим домам да по своим дворам;

45 Да седлали, уздали они добрых коней.

Только видили богатырь’ как сбиралисе,

Да сбиралисе да одевалисе:

А оне оседлали, обуздали коней добрыя,

А оне скоро лёкко скакали на добрых коней,

50 Да из города поехали воротами, —

Не воротами поехали не широкима,

Они скакли черес стену городовую,

А черес башню-ту наугольную;

А да тольке видели — в чистом поли курёва стоит,

55 Курёва стоит, да тольке три столба столбит.

А они скоро поехали в царьсво батырьскоё,

А батырьско царьсво всё к царю Батыю.

А как приехали к ёму на широкой двор,

Они не спрашиваютце у дверей придьверьников,

60 А заежают прямо на широкой двор.

Да сходят со добрых коней,

А становят он’ коней середи двора,

Середи двора у дубова́ столба,

А вязали они за златы кольчя.

65 А как говорит Здунай таковы речи:

«Уж ты гой еси, брат мой крестовыя,

Тот же молодой Михайлушко Игнатьевич!

Карауль ты своих добрых коней,

Чьтобы не отвзяли у нас всё добрых коней.

70 Да как послушай ты моёго наказаньиця:

Неровно закрипят наши плечи богатырьския,

А зазьвенят-то наши сабли вострыя, —

А да секи на двори и старого и малого,

Не оставлей ты ни единого татарина».

75 А заходят оне да на красно крыльчё,

А со красна крыльчя да на новы сени,

Да заходили они в полаты королевськия,^в

Как бьют челом царю Батырину,^г

Ай бьют челом не лисно кланяютце.

80 А да как сам-от сидит на стули рыта бархата:

«Уж вы здрастуйте, приежжы добры молодцы!

А вы пошто ко мне пришли, приехали:

А ли вы пришли по́слом посланы,

Или служить мне-ка пришли верой-правдою,

85 А верой-правдою, не изьменою?» —

«А мы пришли к тебе не служить не верою, ни правдою,

Мы пришли-то от князя от Владимера:

А не хочет-от Владимер платить тобе^д дани-пошлины;

А мы пришли за старо год^е получить дань пошлину;

90 А не́ так — разобьём, розо́рим всё твоё ведь царьсвиё». —

«Ай уж вы гой еси, удалы добры молоцы!

Ой не дам-то вам я дани-пошлины;

А да со́беру я свою силу-множество,

А пошлю я своих сильних бога́тырей, —

95 А да как ведь тут розорять весь славён Киев-град;

А да созову на чисьто^ж полё своих богатырей».

А как говорил Здунай да сын Иванович:

«А да поежай-ка, Добрынюшка, с Михайлушком да во чисто полё;

А убейте у ёго двенацеть всих богатырей».

100 А как тут пошол Добрыня на широкой двор к Михайлушку:

«А отвяза́й, Михайлушко, своего добра ко́ня».

А да о́ни скоро лёкко скакали на добрых коней,

Ай да как поехали они да во чисто полё;

А да как наехали в чистом поли всих Батыина богатыри,

105 А да кричали они зысьним голосом:

«А вам полно-то спать, бога́тыри, в чистом поли!»

А как услышили бога́тыри да таковы слова,

Ото сна они да пробужалисе,

А да как от хмелинушки да просыпалисе;

110 А как увидели руських-то двух бога́тырей,

А как тут богатыри Батырина да испугалисе,

А на уес поехали ко городу к Батыину.

А как состык Добрынюшка с Михайлушком,

А состыгли их на чистом поли,

115 А осекли им по плеч да буйны головы.

А да как приехали к Батыю на широкой двор,

А да говорят они да таковы речи:

«Государь ты, всё Батырин царь!

Мы побили твоих сильних бога́тырей».

120 А как учуел тут царь Батый,

А закричал тотарин во всю голову,

А как полата ёго да потрясаласе.

А заревел-то тут тотарин по-зьвериному:

«А вы скоро́ идите ко мне, бежите с голову на́ голову,

125 И хватайте трёх-то руських могучих богатырей».

Как набежала та́ сила бесчётная,

Они скоро скакали на добрых коней,

А как зачели они рубить-то всё тотаровей

Да широку́ двору поеживать.

130 Как закрычали тут тотаровя-улановя,

А как царь-от сам-от на убег бёжит,

И крычит он таковы речи:

«Уж вы руськии могучии богатыри!

А да вы оставьте хоть на семена,

135 Не рубите-ка их да до единого».

А как прибили-прирубили многи тысечи,

А говорил-то царь Батырин таковы речи:

«Не рубите моего народу по-напрасному,

Как я одам назать князю дань, ведь пошлину,

140 А как буду платить дань князю, всё ведь пошлину,

А вы берите у мя злата, скольке вам ведь надобно,

А да отьвезите князю Владимеру».

А получили они дань да за вси годики,

А как прощались с царём Батыриным.

145 «Вы прошшайте, добры молодци!

Я не буду находить веко́м на князя на Владимера».

Как приехали богатыри да в красен Киёв град,

А да привезли они много дани-пошлины,

Привезьли они золотой казны бесчетной жа.

150 А как говорит князь таковы речи:

«Уж вы гой еси, мои руськи́ бога́тыри!

А как чим ведь буду я вас жаловать?

А подарю-то вам по шубоцьки да соболиныя,

А да наложу на шубочки да по три пуговки:

155 А как перьва-та пуговка будёт в петьсот рублей,

А втора-то пуговка в ц́елу тысечу,

А да в^з третьей-то пуговки — цены ей нет.

А подарю вам по шапочки по му́рванки;

А как в их^и-то шапочках по пе́рышку

160 Того жа орла орловича:

Сидит-то он среди моря на сером камешки,

А как шиплёт-рьвёт из себя эти пе́рышка,

А как кажно перо стои́т петьсот^к рублёв».^л

Бывал-живал Сатко-купець богатыя.

А как и’-за того-то моря синего

Да пришол^а-то он ко славному ко городу ко Киеву.

Ай сидел-то Сатко при чесно́м пиру,

5 А как пил-то, ел, сидел, хвастал жа:

«Я скольке по морю-морю не хаживал,

Я морьскому царю пошлину не плачивал».

А тут хвастал-то во Киёви товарушки повыкупить,

Свои-ти трицеть ка́раблей повыгрузить.

10 А как за́утра во Киеви товарушка вдвоё-то прибыло,

На вторы-ти сутки вдвоё-втроё навезли,

А на третьи сутки ише больше старого преста́вили.

Ай нагрузил он свои церны карабли

Разноличьныма-то всякима товарами.

15 Да как потянула ёму поветерь тиха спосо́бная;

Да как^б отправилсэ Сатко да во синё морё,

Во синё морё да во своё^в место.

Как та земля стала таиласе,^г

Ихна-та земля здремениласе.[329]

20 Как Саткоськой-от карапь некуды нейдёт,

А инны-ти карабли как со́колы летят.

Как купець Сатко по палубы похаживат,

А как он с ножку на ножку переступывал,

А как сам ведь говорил таковы речи да таковы слова:

25 «А уж вы слуги, слуги мои верныя,

От вы водолащики мои моло́дыя!

Да сходите-тко в синё морё,

Ай во синё морё да пот чернён карапь:

А не на луды́-то стоит мой чёрный карапь не на́ подводныя?»

30 А как тут слуги да не ослышылись,

А скинывали оне своё платьё чьветноё,

А скакали они во синё морё,

Ай во синё морё да под чернён карапь;

Ай выставали они на другом боку,

35 Ай выходили они да на чернён карапь,

Сами говорили таковы слова:

«Уж ты гой еси, Сатко-купець богатыя!

А как не на луды стоит наш чернён карапь не на подводныя».

А как го́ворил Сатко-купець богатыя:

40 «Ай уж вы гой еси, слуги мои верныя!

А да как должно быть, держит Морьской царь,

Ай как просит он да виноватого.

От вы слуги мои верныя!

Вы делайте-ка по жеребью да по белоду́бову».

45 Ай как тут слуги́ да не ослышились,

Ай как делали они по же́ребью.

«А вы мечите-ка ети́ жребьи́ ведь на́ воду».

Они зделали по же́ребью,

Как бросали жеребьи́ ведь на́ воду.

50 А как ины́-ти жеребьи́ поверьх воды пловут,

А как Саткоськой-от пошол ко́ дну ка́менём.

А как го́ворил Сатко-купець богатыя:

«Вы спускайте лёхку шлюпочьку».

Ай как брал он с собой золоты гусельки́ розрывчаты,[330]

55 А да как ведь садилсэ в лёхку шлюпочьку,

А как он прошшаитце, сам слёзами обливаитце:

«Вы прошшайте-ка, прошшайте мои слуги верныя!»

А как прошшались его слуги верныя:

«А ты прошшай-ка наш, Сатко-купець богатыя!»

60 А как Саткоськой-от карапь как соко́л полител.

А ка за́спал тут Сатко-купець богатыя

А во той жа во легонькой во шлюпоцьки.

А как пробужаитце купець богатыя

А сидит-то у Морьского ца́ря за дубовы́м столом косисьчятым.

65 А да как спрашиват Сатка-купця богатого:

«Уж ты, Сатко-купець богатыя!

А ты жонат живёшь, али холос словёшь?

А да ты возьми жа у мня девушки красныя:

Есь-то у мня-то три девушки хорошия;

70 Одна-то есь то красна девиця Чернавочька». —

«Да как ту-ту возьму за собя замуж,

Ай уйду-то я да во своё место́».

А как тут Сатко за столом да засыпаитце;

А как от сна ведь он да пробужаитце, —

75 Ай сидит-то в доме у соби^д

За тема́ столама^е белодубова

Как с той жа девушкой Чернаушкой,

А да они пьют, едят, всё ведь кушают.

А во ту пору пришли ёго да чёрны карабли,

80 А да они идут не сь ц́есьти, ни^ж с радосью,

А не здымают флаков на мачтах^з жа,

Тольке держат флаков в пол-мачтах жа.

А да как стречал Сатко свои да чёрны ка́рабли

Как со своею с молодой женой.^и

Как во той ли Корелушки богатыя

Как жил-то был богатая богатина,

А как тот же Дюк сын Степановиць.

А да широко было ёго строеньицё устроино:

5 А строеньицё устроёно да на семи вёрстах,

А на семи вёрстах на семи́десяти́ семи столбах;

Ай на угла́х было, построены да церьквы Божия,

Ай таки да черьквы всё Миколины;

А кругом дому была ограда красна дерева,

10 А красного дерева, всё окована,

А не сприметить как, не зайти к Дюку во широкой двор;

А у конюшень были дьвери всё хрустальния.

А да как не беленька берёзонька шатаитце,

Да не сырой дуб да погибаитце,

15 А не муравая трава к земли клонитце, —

Как Дюк-от Степанович родной матушки в ноги падаёт,

Ай да как просит у ей благословленьиця

Как ехать в славён Киёв град

А да как ко ласкову князю ко Владимеру —

20 Ай да посмотрить ёго князя да со кнэгиною,

Да посмотрить всих руських могучих бога́тырей.

Ай как даёт ёму матушка благословленьицо

Ай как ехать во славён-от Киёв град,

А даёт ёму, наказыват:

25 «А неровно́ ты, дитетко, напьёссе зелена вина,

А ты ничем, ничим при пиру сиди, не хвастай жо,

Ай да ты ничим не похваляйсе жа».

А как приказал слугам верным жа

А седлать-уздать добра коня наступчива;

30 А тут слуги́ ёго да не ослышились,

А как скоро седлали-уздали ёго добра коня,

Ай да как стал сын наряжатисе да собиратисе,

А да клал он с собой подорожничьков немножечко

А как в ту же суночку-котомочку,

35 А та была суночка да рыта бархата,

А как лямочки были у суночки семи шёлков,

А да как высажины лямочки было^а да скатным жемчугом,

Посажоно было в эти лямочки по камушку да самоцветному;

А как одеват он сам собя да платьё чветноё,

40 А платьё чветноё да подорожноё;

А как молитсё он Спасу всё Пречесному,

Ай да покланяитце Матери Божьей да Богородици,

Ай да прошаитце да со своей родной матушкой.

Ай как пошёл Дюк сын да Стёпанович

45 Ай на тот да на конюшей двор,

А скоро Дюк скакал да на добра коня,

А скоро он съёжал да с широка двора;

Ай как ехал перьвой день с утра до вечёра,

А да ехал второй день с утра до вечёра,

50 А да на третьи́ сутки́ приехал ко городу ко Киёву;

Как скакал-то он через стену городовую,

А черес ту же башню наугольнюю.

А как заежал он ко Владимеру да на широкой двор,

А соходил-то он круто́ да со добра коня,

55 А да становил коня да к дубову столбу,

А вязал-то коня да к золоту кольцю,

А пошёл-то он со двора да на красно́ крыльцё,

А со красна крыльца да на новы́ се́ни́,

А с новых сеней в полаты княженейския,

60 Как молитсе он Спасу всё Пречистому,

А как Матери Божьей Богородици,

Ай ка бьёт целом князю да со кнэгиною

А как о ту же о рученьку о правую,

А как князьям-бо́ярам всё о левую.

65 А как садил-то Владимер гостя во большо́ место.

А как наливали ёму чяру зелена́ ви́на́,

Не што не малу, не велику — в полтора вёдра;

А да не берёт-то чары во праву́ руку,

А да он не^б хочёт пить да зелена вина.

70 А как вси тут сидят пьяны-веселы,

А как вси-то сидят пьют, едят и кушают;

А как почесён пир идёт у их наве́сели.

А как вси они сидят да пьяны-ве́селы,

А сидят-то они, всё ведь хвастают:

75 А как богатой-от ведь хвастат золотой казной да госуда́ревой,

А как иной-от хвастаёт да широки́м двором,

А как сильнёй-от похвастат своей силою,

А как умной-от хвастат родным батюшком,

А разумной-от хвастат родной матушкой,

80 А как глупой-от хвастат всё родной сёстрой,

А нера́зумной-от ведь хвастаёт да молодой жоной.^в

А как сидит-от Дюк Стёпанович, ничим не хвастаёт.

А как го́ворил-то князь да таковы́ реци́:

«А как приежой гось сидит, не пьёт, не ес, не кушаёт,

85 А как не кушаёт, да и ничим не хвастаёт,

Как по имени-от Дюк Стёпанович.

Тибе што равзе местом я тибя о́бсадил,

Али виной чарой тибя о́бнесли,

Эли князья-бо́яра над тобой да посмехаютце?»

90 А говорит-то тут Дюк да сын Стёпанович:

«Уж ты гой еси, Владимер князь да стольнё-киёвськой!

Уж ты местом миня всё не о́бсадил,

Виной чарой миня-то всё не о́бнесли,

Не князья, не бо́яра не посмехаютсе;

95 А как не могу я кушать вашого-то кушанья:

А как пахнёт вашо кушаньё на со́сенку,

А как на то же на сосново на помёлышко.

А как у мня-то родна матушка пекёт колачики, —

Э колачик-от съешь, другого хочитце.

100 О третьём колачики ду́ша́ бажи́т.

А у мня в печки пашут — помёлышко шолковоё,^г

Окунают в ту воду́-то всё мёдовую.

А да я ишше да тим похвастаю:

Да как своим да светлым платьицём,

105 Э мне не надобно не шить-кроить да платья цьветного,

А как будёт мне носить на три годика;

А ише вдво́ё лёжит платья не шитого,

Не шитого лёжит, кроёного.

А как есь у мня золотой казны несчотно^д жо».

110 А да как закричали бояра кособрюхие:

«Ай уж ты гой еси, мужичёнка ты приехал задве́нщина!»[331]

А говорили князю таковы речи:

«Уж ты вой еси, Владимер князь да стольнё-киевськой!» —

«Уж вы гой еси, моя князя-боя́ра!

115 Я не буду садить госьтя приежжого;

А да как ведь нужно посмотрить ёго именьицо,

А тогда садить ёго да ’тёмну те́мницю».

А говорил-то князь да таковы речи:

«Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитич млад!

120 Уж ты гой еси, Олёшенька Попович млад!

А вы берите чернил, бумаг да скольки надобно,

Уж вы поежайте-тко в Корелушку богатую,

А да опишити-ка именьицо Дюка́ сына́ Стёпанова,

А пересчитайте-ка его золоту́ казну да осудареву».

125 А как тут брали́ они да пуховы шля́пы́,

Как брали они много́ чернил, бумах,

А проходили они да на широкой двор

А сёдлать-уздать да всё добры́х коней;

А говорил-то им да Дюк Стёпанович:

130 «А ты гой еси, Добрынюшка Микитич млад!

Как вы приедете в Корелу к нам в богатую,

А найдите моё подворьицо-строеньицо, —

А не найти моих дверей дворовых жа;

А куды вам заехать на широкой двор,

135 А да научу да накажу вам добрым молодцам:

А заедите как середи дома,

А заедите к окошку косиссятому, —

А кричите-ка громким голосом:

„Уж ты вой еси, Дюкова да родна матушка!

140 А отворь-ка нам дворовы дьвери —

А заехать-то нам к тоби да на широкой двор“».

А да она скрычала^е тут всё дворьникам:

«Уж вы дворьники мои да караульшыки!

А да запусьтите-ка^ж два дородьних добрых молоцов.

145 Да вы тут отворьте тут им да широки дьве́ри́».

А как заехал Добрынюшка с Олёшенькой да на широкой двор.

А как тут Добрыня с Олёшенькой удивлялисе

А тому строенью-ту всё Дюкову,

А как было у ёго да всё устрояно,

150 А устрояно да изукрашоно.

А пошли с широка двора, на красно крыльцё косисьцято, —

А на перьвы́х сенях стречаёт их кухарочка;

А да как они встречеёт,

Они кланятся да бьют челом да ниско кланятсе:

155 «А уж ты здрастуй, Дюкова да родна матушка!» —

«А мы не Дюковы-то родны матушки,

Мы просты Дюковы кухарочки».

А на вторых сречают-ка Дюковы да всё ведь горнишьни:

«А да уж вы здрастуй-те-ка, Дюковы да родна матушка!»

160 А как на тре́тьи́х сенях стречат да родна матушка,

А ведёт-то во свои да светлы светлицы,

А да садила-то она на стульё-то рыта бархата.

«А да уж вы гой еси, дородьни добры молоцы,

А как руськия могучих два бога́тыря!

165 А я не знаю, как вас, добрых молодцов, да именё́м зовут,

А звеличеть-то вас да по очечесьву;

А да вы скажите-ко про своё именя жа и отечесьво».

А как говорил Добрыня таковы речи:

«А зовут миня Добрыней, по отечесьву Микитичом».

170 А как Олёшенька говорил да таковы речи:

«А зовут миня Олёшенькой Поповичом».

Да уж то говорила тут Дюкова да родна матушка:

«А вы скажите-ка, где моё осталось чадо милоё,

Эо на воли живет-то, в тёмной-то те́мници?» —

175 «А он не сидит-то в тёмной темници,

А он ходит у князя в полатах княженейськия.

А да ты скажи как, скажи, да родна матушка,

Окажи вперьво да платьё чьветноё,

А да переситать ёго да платьё чьветноё

180 А записать ёго в книги-то белыя».

А говорила тут Дюкова да родна маменька:

«А уш вы гой еси, слуги мои верныя!

А носите-ко моё́го чяда чьветноё».

Э говорит-то она им да таковы речи:

185 «А да вам чернил, бумаг не ста́нёт жа

Как описывать ёго да платьё цветное,^з

Да весь наряд ёго да чада милого».

А да ситали, писали ровно трои суточки, —

А на половину у их не стало чернил, бумак.

190 А ка го́ворил Добрыня с Олёшенькой да таковы речи:

«А не пустым-то твоё чядо о том хвастал жа».

А как они отказывали описывать да Дюково^и именьицо:

«Чернил, бумаг у нас не стало жа;

А ише вдвоё-троё описать-то есь ёго именьицо;

195 А золотой казны ёго нам не сощитать будёт.

А да как не пустым-то Дюк ведь хвасталсэ

Своею золотой казной.

А да как собрать со сёго Киева золотой казной, —

А дак то не будёт за ёго именьицо.

200 Ах ты гой еси, родна Дюкова матушка!

Не хотим ситать вашого именьица,

А как будёт всё вашо ситать именьицо —

А не сошитати нам будёт в три́ года́».

А как содилась собиралось дубовы́ столы.

205 А как садила госьтей да за дубовы столы,

А как поила их, корьмила до́сыта

А да всё поила ведь до́пьяна.

Добрынюшки с Олёшенькой кушаньё да прилюбилось жа.

«А да как с роду мы не кушали да этокого^к кушанья!»

210 А как напивались, наедались до́сыта,

А да как выходили ис-за тих столов да белоду́бовых,

А отмолилисе Спасу всё Пречистому,

А да прошаютсе с Дюковой да родной матушкой:

«А ты прошай-ко-се, Дюкова да родна матушка!» —

215 «Вы прошшайте-ка, дородьни добры молодци!

А как вы приедете в славно-Киёв град,

Заступите-ко,^л замольте таковы слова:

А штобы князь Владимер не казьнил, не весил бы».

А как поехали богатыри да с широка двора, —

220 А отпирали ти дьвери широкия,

А выпускали их добрых молодцов.

А да как поехали богатыри путём-дорогою;

А путём едут дорогою, розговаривают:

«А как есь ли на свете така богатина!»

225 А да как приехали ко городу Киёву

А ко ласкову князю ко Владимеру,

А да как сречаёт Дюк Стёпановичь да на широко́м двори:

«А как видили вы мою родну матушку?» —

«А да вона тибе да ниско кланялась».

230 А да как заходят ко князю в полаты княженьскии,

А как молитсе оне Спасу пречистому

А да как бьют челом князю Владимеру:

«Уж ты здрастуй-ка, наш Владимир княсь стольнё-Киевьськой!»

А как поспрошал Владимир жо:

235 «Уж ты гой еси, Добрынюшка Микитичь млад!

Ай описали вы Дюково именьицо?»

А как говорил Добрынюшко со Олёшенька:

«А как едну,^м именья одну четверьть жа:

А как писать ёго всё, ситать именьице, —

240 А не сошитать-то нам будёт ровно в три года;

А не пустым-то Дюк он хвастал о том жа.

А да выпускай-спускай Дюка сына Стёпанова.

А как собрать нам именьё да со всёго града Киева, —

А не собрать нам за едно^н именьё Дюкова».

А как во славном городе во Киеви,

Как у ласкова князя у Владимера,

Как из Киева богатыри повыехали

По своим местам, ко отцам, матерям.

5 Да ко своим да молодым жонам.

Да ко маленьким да ко деточькам.

Как видели во городи чудо чудноё,

Чудо чудноё да диво дивноё:

Как вышла да из того ма́настыря́,

10 Как вышла Пресвятая Богородиця,

Она ль на руках вынесла книгу Евангелиё.

Вышла она да на быстру реку,

И села она на серой на камешок,

И стала как читать книгу что́ Евангельё.

15 Как ходит царь да призадумалсэ,

Призадумалсэ царь да приросплакалсэ.

А как о ту пору, о то время

Да крицял да Кудреванко-царь:

«Уж вы еси, татаровя-улановя!

20 Уж кто из вас умет по-русьски разговаривать?

Вы^а подите ко князю послом пословать,

А снесите-тко ярлык скорописцятой».

А как выходит татарин не мал собой,

Сам он говорит да таковы слова:

25 «Я могу по-русски да розговаривать,

Да я могу по-русски всё розсказывать».

Да подавал Кудреванко скоро ярлык скорописцятой,

Да как поехал ко городу ко Киеву

Да ко ласковому князю ко Владимеру.

30 Да заходит он во полаты княженецкия,

Да не кстит он своёго лица поганого,

Да не бьет челом князю Владимеру,

А подават ярлык да скорописцятой.

А как князь Владимер да роспецятывал,

35 Роспецятовал ёго да просматривал.

Говорил-то татарин таковы речи:

«Уж ты Владимер-князь да стольно-киевьскёй!

Ты не бойсе устраху Кудреванка-та!»

А во ту пору, во то время

40 Да пришел-то калика перехожия.[332]

Говорил-то князю да все Владимеру:

«Ты о чем, Владимер князь, всё печалишься?» —

«Да ты всё калика перехожая,

Да ты всё да калика переброжая, —

45 Как пришла силушка под город под наш великая,

Да пришол под нас Кудреванко-царь

Со любимым со этым со Кыршиком,

Хотят наш разорить наш Киев-град,

Да как меня князя со кнегиною в полон забрать,

50 Да как черквы Божии под конюшни взять,

А манастыри спасеныи на дым спустить».

А говорит тут калика да таковы речи:

«Уж ты еси красно солнышко Владимер-князь,

Как есь у тя во Киеви да Васька горька пьяница,

55 Он не уехал да во свое место

А да как пьет он вино да все запоем». —

«А где же этот Васька горька пьяница?» —

«А и в нове большем кабаки

И лёжит он на печки да на кабачькия,

60 На кабачькия печки на кирпичьния».

Как было во городи во Ту́еси,

А как не было у их да предводителя,

Как ни князя не было, ни княжевича,

А князи́ли-то невестки-то, невесточки.

5 Как у их промеж собой да грех пошёл,

А грех пошёл да брань пошла:

А буёвыма па́лками — мутовками,

А как вострыма ко́пьеми — ухватами,

А чяжолымы^а палиц́еми — всё лопатамы.

10 А как кашицю они обневолили;

Кислы-ти шти да^б у ход пошли,

А да промежу́ собой они росхвастались:

А как бы этот был кисель с пресным молоком,

А как мы бы с ним поправились, побра́тались.[333]

Ай как скали,^а братцы, сын на матушки поехал жа.

Да как ту мать родну́ запрёк под корень,

А молоду жону запряк при́сьтяжью;

Как родну матушку посьте́гиват,

5 Постегиват да понюживат,

А молуду жону́ свою поддярживат.

Ай как сказали, братьци, на синём мори овин горит да со мекиною.

А скали,^а братьци, по чисту полю карапь бежит,

А карабль-от — паруса вверьху,

10 А да сказали, братьци, он да со матросами.

Ай как сказали, братьци, кобыла белку лаяла,

А росширя глаза, глаза выпучил;[334]

А как сказали, братьци, на ели́ свинья гнездо сьвила,

А гнездо свила да и малых детей сь ели свела.

15 А сказали, братьци, на ели была мохавка чухариной хвос.

А как, братьци, по понебесью медьведь летит,

Он ножками и лапками помахиват,

А как коротеньким своим хвосьтиком поправливат.