Был-жил славный богат цёловек,

Пил-ел сладко, ходил хорошо,

Сладкея меды един испивал,

Сахарьния ясвы един изъедал,

5 Хорошу одежду един износил.

Зацинался у богатого стол-поцесён пир,

Пошёл богатой го́стей зазывать.

Вышёл богатой он за ворота,

Стрету богатому убогой Лаза́рь,

10 Убогой Лаза́рь, убог цёловек —

«Братець ты, братець, бо́гат цёловек,

Сёгодни ты, братець, на́пой-накорьми́,

Напой накорьми, тёплым обогрей,

Завтра ты, братец, на путь проводи!»

15 Плюнул богатой, сам проць отошёл —

«Едакой ты стра́мной, братом называть,

Едакой убогой, ро́дным нарекашь!

Есь у мня братьев по́лучше тебя,

Получше, покраше и повежлевия:

20 Гости торговы — всё братья мои,

Кнези бояра — всё друзья мои,

Сыновья гостинны — суседы мои».

Было у богатого два лютыи пса,

Два лютыи пса было да два подстольницька.

25 По подстолью ходят, мелкия крошки,

Мелкия крошки вы́збирывали,

Убогому Лазарю носили,

Кровныя раны за́лизывали.

Тем его Господи душу напитал.

30 Пошёл убогой из гостинна двора,

Вышёл убогой вон за ворота,

Змолилса убогой Господу Богу:

«Господи, Господи, Бог мило́сливой,

Бог мило́сливой, Спас жало́сливой,

35 Выслушай, Господи, мо́леньё моё,

Прими, Господь Бох, молитвы мои,

Сошли, Господи Бог, с небес ангело́в —

Не кротких, не смирных, не мило́сливых,

Не мило́сливых, не жалосливых

40 По мою по ду́шу по Лаза́реву́,

Выньте вы душу нечесну мою́,

Положите душу на рогозу́,

Выздыните душу верх не высоко́,

Опустите душу во кромешныя ат,

45 Во кромешныя ат, во огняну реку,

Во огняну реку, в кипечу́ смолу́!»

Выслушал Господи мо́леньё ёго,

Принял Господь Бох молитвы ёго,

Сослал Господь Бох с небес ангело́в:

50 Двух кротких, двух смирных, двух милосливых

По его по душу по Лаза́реву.

Вынели душу чесну из его,

Положену душу на пелену́,

Опустили душу во пресветлыя рай

55 К Исаку́, к Аврааму, ко Якову.

Пошёл богатый гостей провожать,

Вышел богатый вон за ворота,

Нашла на богатого люта хоробра,^а

Люта хоробра не́милослива́.

60 Не узнал богатой дому своёго,

Не узнал богатой жё́ны-то своёй,

Не узнал богатой де́тей-то своих.

Змолилсэ Господу Богу:

«Господи, Господи, Бог милосливой,

65 Бог милосливой, Спас жалосливой,

Выслушай, Господи, моленье моленоё моё,

Прими, Господь Бог, молитвы мои,

Сошли Господь Бог с небес ангелов —

Двух кротких, двух смирных, двух милосливых,

70 Двух милосливых, двух жалосливых,

По мою по душу по богатого,

Выньте вы душу чесну из миня,^б

Положите душу на пелену́,

Вы́здыните душу верх на небеса,

75 Опустите душу в пресветлыя рай,

К Исаку, к Авраму ай ко Якову,

К самому Христу, Царю небесному!»

Выслушал Господи моленьё ёго,

Принял Господь Бог молитвы ёго,

80 Сослал Господь Бог с небес ангелов:

Не кротких, не смирных, не́ милосливых

По его по душу по богатого.

Вынели душу нечесну его,

Положили душу ай на рагозу́,

85 Выздынули душу верх не высоко́,

Опустили душу в кромешныя ад,

В кромешныя ад, во огняну реку,

Во огняну реку, во кипечу смолу́.

Увидал богатой Исака в раю,

90 Увидал богатой Аврама в раю,

Увидал богатой Якова в раю,

Увидал богатой брата своего.

Он спроговорит, братец, богат цёловек:

«Братец, братец, убогой Лаза́рь,

95 Убогой Лазарь, убог цёловек,

Одна ведь нас матушка с тобой родила,

Не однемы сщяскамы с тобой делила,

Тебя наделила пресветлым раём,

Миня наделила огняной рекой,

100 Огняной рекой, кипечёй смолой».

Спроговорит братец убогой Лаза́рь:

«Братец, братец, богат цёловек,

Когда мы ведь жили на вольнём свету,

Ты был богатой, я был бедной,

105 Ты не напоил, ты не накорьмил,

Ты не накорьмил, тёпло́м не обогрел».

Спроговорит братець бо́гат цёловек:

«Братець, братець, убогой Лазарь,

Омоци ты, братец, свой левой мезёнь,

110 Проведи ты, братец, по мем устам,

Не толь бы мне тошно в огни гореци́,

Не толь бы мне тошно в смолы гореци́».

Ой был Ефимьян, кнесь богатой.

Ой нету у Ефимьяна отродия,

Не женьского полку, ни мусского.

Молилсэ Ефимьян годов петнацать;

5 Он молитце богу с прилежанием.

Ой матери Божьей со слезами:

«Создай мне-ка, Господи, отродие.

Хоть бы женьского полка, муского!»

Ай тут Ефимьян приуснувшись,

10 Богородица гласом прогласила,

Пречистая дева мать Мария

Цёловецёским языком проговорила:

«Пора, Ефимьян, спать убужатце,

От крепких снов забудушших!

15 Княгина сына спородила.

Зовите попов, протопопов,

Зовите царей, патриярхов,

Священника в дом приводите,

Родимници молитву давайте,

20 Младеню имя нарекайте,

Нарекайте ёму Алексеём,

Олексеём, Божьем^а Цёловеком».

Ай тут Ефимьян от сну пробуждалсэ.

Не-знай Ефимьян испугалсэ,

25 Не-знай Ефимьян зрадова́лсэ;

Помым руки, Богу помолилсэ,

Гредёт в белу камянну полату.

Княгина ёму сына спородила.

Оне звали попов, протопопов,

30 Оне звали царей, патреярхов,

Свяшшенника в дом приводили,

Родимници молитву давали,

Младеню имя нарекали.

Нарекали ёму имя Алёксеём,

35 Олёксеём, Божьём Цёловеком.

Стал Олексей годов пети-шести,

Ой изволил ёго батюшко уцити,

Ой мать-осудариня^б по тому же.

Ёму, свету, грамота даласе,

40 Ёму рукописаньицё открылось.

Ай стал Олёксей лет шоснацати,

Оизволил ёго батюшко женити

И мать-осудариня^б по тому же.

Ёму, свету, женитце не хотелось;

45 Оца, матерь прогневить не захотелось.

Ай ходят по Римскому царьсву.

Выбирают Олёксею невесту.

Нашли Олёксею невесту

У славного князя Филимона.

50 Скорёшенько свадебку сыграли,

Повели Олёксея в Божью церьковь,

Златыя веньци накладали,

Златыма перснямы обручали

Привели Олексея в белу камянну полату,

55 Ай вси за дубовы столы садились.

Ай все за столамы сидят пьют, едят,

Ай пьют, едят да веселятца;

Один Олёксей сидит не пьёт, не ес,

Не весёл, буйну голову повесил,

60 Сахарьния ясвы не воскуша́ёт,

Медяного питья не исьпивает,

Обливаитьце горючима слезамы.

Спрого́ворит Ефимьян, княсь богатый:

«Ты шщо же, Олёксей, сидишь не пьёшь, не ешь,

65 Ты невесел, буйну голову повесил,

Сахарьния ясва^в не воскушаёшь,

Медяного питья не исьпиваешь,

Обливаисе горючима слезамы?

Мы местом тебя разве обсадили,

70 Цярой мы тебя ли обносили,

Кнэгина ли тебе не по обыцью?»

Спроговорит Олёксей, Цёловек Божёй:

«Ни местом миня не обсадили,

Цярой вы миня не обносили,

75 Кнэгина-та мне по обыцью».

Повели Олёксея в тёплу спальню.

Ай тут Олёксей ка-быть уснувшись,

Богородиця гласом прогласила,

Пречиста Дева мать Мария

80 Цёловецёским язы́ком проговорила:

«Ты гой еси, Олёксей Цёловек Божей!

Пора ити по синёму морю;

Обрети́тце маленькой кораблик,

Ой седь ты на маленькой кораблик, —

85 Унесёт тебя в пустыню незнакому».

Ай тут Олёксей от сну пробужалсэ,

Сымал сь себя платьё цьветно,

Накладыват на себя платьё цёрно,

Сымат с руки злацён перстёнь,

90 Отвязыват от себя шолков^г по́яс,

Одават своё^д обручноё^д кнэгины,

Обручно кнэгины Катерины:

«Когда этот перстень роспаятце,

Когда этот пояс роздёржитце,

95 Поминайте миня хлебом и солью,

Давайте по нишшим, убогим».

Пошол он ко синёму морю, —

Обредилсэ маленькой кораблик,

Ай сел он на маленькой кораблик,

100 Унесло ёго за синеё морё,

За синеё морё за соло́но,

Принесло ёго в пустыню незнакому.

Молилсэ Олёксей годов трицеть:

На всяку суботу причащалсэ,

105 На всяку недельку ел просфорки.

Богородиця въявь к нёму ходила:

«Те пора ити ко синёму морю!

Обретитце маленькой кораблик».

Пошёл он ко синёму морю;

110 Обрятилсэ маленькой кораблик.

Сел он маленькой кораблик,

Унесло его во Рыньскоё царьсво.

Пришол к Ефимьяну под окошко,

Попросил он милостыню спасёну:

115 «Ты гой еси, Ефимьян, кнесь богатой!

Подай-ко ты мне милостыню спасёну,

Хоть не ради миня, ради калики, —

Ради твоёго сына Олексея,

Олексея, Божья Цёловека!»

120 Оне все по плець в окно бросались.

Ай спроговорит Ефимьян, кнесь богатой:

«Ай как ты моёго сына знаёшь?» —

«Ай как я твоёго сына не знаю?^е —

В одной мы с ним школы уцились,

125 В одной кельи Богу молились,

На всяку суботу прищащались!

Ай ты гой еси, Ефимьян, кнесь богатой!

Сострой мне-ка хижинку спасёну

Под своим любимым крылецьком».

130 Состроил кнесь богатой

Ёму он хижинку спасёну.

Ой що Ефимьян воскуша́ёт,

Ей то Олёксею присылаёт;

Лакеи к ему не доносят,

135 Помои на келью выливают.

Заносили тут ладоны-духи

По всёму тому Рыньскому царьсву.

Отворили у кельи оне двери:

Лежит, восияет как сонцо.

140 Оны тут вси плакали-рыдали:

«Нащо же ты нам не сказа́лсэ?

Мы бы взяли в^ж белокамянны полаты!»

Понёсли Олёксея на кладбишшо,

Бросали по сторонам оне златници;

145 Никто златници не примает,

Все прикладываютце^з ко Божью Цёловеку.

Уж мы про́спали, мы прогу́лели

Живуцись царьсво небесное;

Дак не будет нам прошшения,

Нам великого милосердия.

5 Житьё-бытьё скончаетце,

Как душа с телом роставаитце:

«Ты прости-тко, прощай, тело белоё!» —

«Ты прости-тко, прощай, ду́ша грешная!»

Над^а тобой тело, люди чесь ведут,

10 Надо мной, душой, надругаютце.

Как тебя, тело, на плецях несут,

Ай миня, душу, на речагах тащат.

Ай тибя, тело, в церьковь Божию,

Как миня, душу, на суд Божий.

15 Ай тебя, тело, в мать сыру землю,

Ай меня, душу, в муку вечную,

В муку вечную^б да в бесконечную.^в

Мне не то тошно-тошнёхонько^г

В огни гореть, в смолы кипеть;

20 Мне то-то горько-горчёшенько

С^д Сотоной сидеть, на Сотону гледеть:

У миня с^д Сотоной ноги скованы,

Как миня руки связаны.

Между Киёвом между Церниловым

Там стояла застава великая,

Семь-то рускиих могуциих бога́тырей:

Атаманом-то был да Илья Мурамець,

5 Подата́маньём Борис да королевской сын,

Под Борисом Олёшенька Попович млад,

Под Олёшой Иванушко Замо́ренин,

Под Иваном Иванушко Зале́сенин,

Под Иваном Иван да Долгополыя.

10 Выходил Илья да из бела́ шатра,

Он смотрел во трубку долговидную,

Засмотрел в чисто́м поли́ нахвальшицька:

Уж он езьдит по цисту́ полю, полякуёт,

Он востро́ копьё кинат под о́блацьё,

15 Он конём подъежжат, рукой подхватыват,

Уж он сам к тому да приговариват:

«Кабы мне-ка эта за́става́ проехати,

Семь-то рускиих могуциих бога́тырей,

Я кнезей, бояр бы всех повырубил,

20 Молодых кнегинь да ко себе бы взял».

Уж как эты Ильи реци за беду стали,

Ай за ту за надсмешку за великую.

Заходил Илья да во бело́й шатёр,

Говорил Илья да таковы реци:

25 «Уж вы ѓой еси, братия-товаришши,

Вы крестовыя мои, названыя!

Нам кого послать в цисто́ по̆лё̆ за нахвальшицьком,

За удалым за добрым молодцом?

Нам послать будёт Бориса королевиця, —

30 Королевського да роду гордого,

Потерят он в гордосьти да буйну голову.

Нам послать Олёшеньку Поповиця?

Ай поповского роду спесивого,

Потерят он в спесьти буйну голову.

35 Нам послать Иванушка Заморӗнйна —

Отерят Ванюша буйну голову.

Нам послать Иванушка Залесина —

Потерят Ванюша буйну голову.

Нам послать Ивана Долгополого —

40 Дак в полах Ванюша заплётаитц́е,

Потерят Ванюша буйну голову.

Нам послать будёт Добрынюшку Никитиця —

Дак он зашшита будет граду Киеву,

Оборона будёт нашой крепосьти».

45 Ай сряжалсэ Добрынюшка Никитиць млад

Он на плотицьки стелит войлуцьки,

Он на войлуцьки седёлышка цыркальския

И-семи шолков с подкругамы натягиват,

Уж он сам к тому да приговариват:

50 «Уж ты шолк не рьвись, да ты булат не гнись,

Красно золото да ты не ржавей-ко,

Чисто се́ребро да ты не ме́дей-ко!

Ай не ради красы, да ради крепосьти,

Ради силы-могуты́ да богатырьцькия».

55 Выходил Илья да из бела́ шатра,

Говорил Илья да таковы реци:

«Ты приедешь на го́ру на высокую,

Ай на то ли на шо́лумя роскатисто, —

Ты смотри-гледи во трубку долговидную.

60 Засмотри́шь в цисто́м поли́ нахвальшицька,

Ай нахвальшицька, уда́ла добра молодца, —

Ты крыци-зыци да зысьным голосом,

Зысьным голосом да во всю голову,

Во всю силу-могуту́ да богатырьцькую.

65 У нахвальшика конь как присьёро́шитц́е,

Сам нахвальшик на кони́ да приутря́хнитц́е, —

Поворот дёржи да во цисто́ полё;

У нахвальшика конь как не сьёро́шитц́е,

Сам нахвальшик на кони́ да не утря́хнитц́е, —

70 Поворот дёржи да ко белу́ шатру».

Он приехал на гору на высокую,

Ай на то ли на шолумя раскатисту;

Он смотрел в трубку долговидную,

Засмотрел в цисто́м поли́ нахвальшицька.

75 Он крыцял-зыцял да зысьним голосом,

Зысьним голосом да во всю голову.

У нахвальшицька конь да не сьёро́шилсэ,[516]

Сам нахвальшик на кони́ да не утря́хнулсэ.

Закрыцял нахвальшик зысьним голосом,

80 Зысьним голосом да во всю голову.

У Добрыни-то конь да пал на окарак,

Сам Добрыня с коня приусва́лилсэ.

Поворот дёржи́т да ко белу́ шетру.

Выходил Илья да из бела́ шатра,

85 Как сряжалсэ Илья, да Илья Мурамець,

Илья Мурамець да сын Ивановиць.

Он на плотицьки да стелит войлуцьки,

Он на войлуцьки седёлышка цыркальськия,

И дьвенадц́ети шолков с подкругамы натягиват,

90 Уж он сам к тому да приговариват:

«Уж ты шолк не рвись, да ты булат не гнись,

Красно золото да ты не ржавей-ко,

Цисто серебро да ты не медей-ко!

Ай не ради красы, да ради крепосьти,

95 Ради силы-могуты́ да богатырьския».

Ай поехал Илья, да Илья Мурамець,

Мать сыра земьля да потрясаласе,

Ай сыхо́ дере́вьё в леси поломалосе.

Он приехал на гору на высокую,

100 Как на то ли на шолумя роскатисту;

Он смотрел во трубку долговидную,

Засмотрел в цисто́м поли́ нахвальшицька;

Уж он езьдит по цисту́ полю́, полякуёт:

Он востро́ копьё кинат под о́блацьё,

105 Он конём подъежжат, рукой подхватыват,

Уж он сам к тому да приговариват:

«Кабы мне-ка за́става́ проехати,

Семь-то рускиих могуциих бога́тырей, —

Я князей, бояр бы всех повырубил,

110 Молодых кнегин да ко себе бы взял».

Ишше эты Ильи реци за беду́ стали,

Как за ту за надсмешку за великую.

Поворот дёржи́т да во цисто́ полё.

Оны тут с нахвальшицком съежалисе,

115 Оне тут с нахвальшицьком схватилисе,

Оне билисе да день до вечора.

Ай зьбивалсэ нахвальшик на белы́ груди,

Вынимал ножи́шшо из нага́лишша,

Уж он тыкал Ильи да во белы́ груди.

120 У Ильи-то крез да полтора пуда,

У Ильи-то крез да пригибаитце,

У нахвальшицька нож да изгибаитц́е.

Соходил нахвальшик со белых грудей.

Оне тут с нахвальшицьком схватилисе,

125 Опять билисе да день до вецёра.

Ай зьбивалсэ Илья дак на белы́ груди,

Вынимал ножишшо из нагалишша,

Увидал он на руки ёго злацён перьстень.

Говорит Илья да таковы реци:

130 «Ты скажись, удалой доброй молодець,

Ты цьёго́ роду́ да цьёго племени,

Ты цьёго отца да цьёй ты матушки?»

Говорит нахвальшик таковы реци:

«Я сидел у тебя да на белы́х грудях,

135 Дак не спрашивал не роду и не племени,

Я не спрашивал не отца у тя, не матери».

Говорит Илья да во другой након:

«Ты скажись, уда́лой доброй молодець,

Ты цьёго́ роду да цьё́го племени,

140 Ты цьёго́ отца, да цьёй ты матушки?»

Говорит нахвальшик во другой након:

«Я сидел у тебя да на белых грудях,

Дак не спрашивал не роду и не племени,

Не спросил не отца у тя, не матери».

145 Говорит Илья да во трете́й након:

«Ты скажись, уда́лой доброй молодець,

Ты цьёго́ роду́ да цьёго племени,

Ты цьёго отца да цьёй ты матери?»

Говорит нахвальшик таковы реци:

150 «Я от батюшка синя́ моря, от камешка,

Я от матушки Настасьи королевисьни».

Соходил Илья да со белы́х грудей,

Уж он брал его да за белы руки,

Цёловал его да в сахарьни́ уста;

155 Дак поехали да ко белу́ шатру.

Как поехал Микита во цисто́ полё,

Со циста́-то поля да во тёмна леса,

Ис тёмных-то лесов да на Почай-реку́;

Он задумал купатьце во Почай-реки;

5 Скинывал с себя Микита платьё верхноё,

Поскоре того Микита платьё нижноё,

Уж как падал Микита во Почай-реку́,

И нырнул Микита с крута бе́режку́,

Уж как выстал Микита на серой ка́мешку,^а

10 Как смотрел-гледел Микита во вси чётыри стороны:

Ай от западной сторонки туча туцитьце,

Кабы туча тучилась да гром гремел,

Кабы гром-от гремел да цястой дожик шёл.

Налетела тут змея, да змея лютая:

15 «Уж ты хоцёшь ли, Никита, я живком сгоню,[517]

Уж ты хоцёшь ли, Никита, я водой стоплю,

Уж ты хоцёшь ли, Никита, я огнём сожгу́?»

Как умел нырать по-рыбьёму,

Ай нырнул он со серого камешка,

20 Уж он выстал у крута красна берешка;

Надеваёт Микита платьё нижноё,

Поскоре-то Микита платьё верхноё,

Уж как падал Микита на добра коня.

Налетела тут змея, да змея лютая;

25 Уж как тут с Микитушкой схватилисе.

Оны билисе день до вецёра;

А збивался Микита на цёрны груди,

Вынимал ли Микита свой була́тной нож.

Замолиласе змея, да змея лютая:

30 «Не пори ты, Микита, у меня цёрных грудей.

Уж ты дай мне полётать да по святой Руси;

Уж мы станём крестамы бра́татьце с тобой».

Как ни смотрит Микита ей прошеньиця,

Отрубил у ей Микита по плець голову.

Как во славном граде, в стольне Киеви,

Ай у ласкова князя у Владимера

Нациналсэ стол, поцесён пир

Заходил к им Добрынюшка Микитиць млад.^а

5 Как за им зашли князья всё, многи бо́яра,

Многи рускии могуции бога́тыри.

Вполсы́та оне да наедалисе,

Вполпьяна́ оне да напивалисе,

Оне вси на пиру да порасхвастались.

10 Уж как тот тем хвастаёт, ново́й новы́м:

Ишше умной хвастат отцом, матерью,

Ай безумной хвастат золотой казной.

Как Добрынька-та хвастат молодой жоной,

Молодой Настасьёй, доц́ерью Микулисьнёй.

15 Оне вси на пиру да росьмехнулисе,

Друг на друга на чёсном да оглянулисе.

«Видно, нецим уж Добрынюшки похвастати, —

Дак уж хвастаёт Добрынька молодой жоной,

Молодой жоной Настасьёй, доцерью Микулисьнёй!»

20 Не есён соко́л с тёпла́ гнезда солятывал,^б

Не бело́й кречет с тёпла́ гнезда сопархивал, —

Соходил ли тут да сам Владимер князь

Со свое́го места с княженецького.

Он по гридьне столовыя похаживал,

25 Сам таки он реци поговаривал:

«Уж как вси-то добры молодцы росхвастались;

Мне-ка нецим, Владимеру, похвастати.

Как во да́лечи, дале́че во цисто́м^в поли́

Там лётат Невежа цёрным вороном,

30 Уж он пишот мне-ка со угрозою,

Уж он клицёт-выкликаёт поединьшика.

Мне кого послать с Невежой битьц́е-ратитьц́е,

Очишшать дороги прямоежжия,

Постоять на крепкиих заставушках?»

35 Уж как бо́льшой-от туляитц́е за среднёго,

Ишше среднёй-от хоронитц́е за меньшого;

Ай от меньшого Владимеру ответу нет.

И-за задьнёго стола-та белоду́бова

Вышол перьвой богаты́рь наш граду Киеву,

40 Ишше старой казак да Илья Мурамець.

С ним по гридьне столовыя похаживат,

Он такия реци поговариват:

«Я теперь недавно из дорожецьки.

На заставушках стоял целых двенадцеть лет,

45 Дак Невежа, цёрной ворон, не казал мне глаз.

Кабы видял я Невежу, цёрна ворона,

Пострелил бы я собаку ис туга́ лука.

Нам послать будет Добрынюшку Никитиця:

Он зашшыта будёт граду Киеву,

50 Оборона будёт нашой крепосьти».

Выпивал Добрынька цяру зелёна вина,

Не большую пил, не малу — полтора ведра.

Как поконьчили поче́сён пир, пошол с пиру,

Он невесёл пошол и нерадосён.

55 Приходил в полаты в княженецкия.

Как не белая берёзка к земьли клонитц́е,

Не зелёныя листоцьки растилаютц́е, —

Припадат Добрынька к своёй матушки:

«Уж ты вой е́си, матушка родимая,

60 Ты чесна вдова Офимья Олёксандровна!

Ты пошто миня бесцясного споро́дила,

Ай пошьто ты бесталанного отро́дила?

Спородила бы меня ты, ро́дна матушка,

Луцьше маленьким катушим серым камешком,

65 Завёрнула бы меня да в полотёнышко,

Спусьтила в глубину, на дно-синё-морё.

Там лёжал бы я о́т веку и до́ веку;

Буйны ветры хоть меня да не завеели,

Добры люди про миня да не забаели;

70 Дак не езьдил бы я да по сьвятой Руси,

Не губил бы я да християньцьких душ,

Не слезил бы я да отцей, ма́терей,

Не вдовил бы я да жон моло́дыих,

Не сиро́та́л бы я да малых детушок.

75 Ай тепере нать ехать во цисто́ полё,

На заставушках стоять целых дьвенадцеть лет».

Ай спроговорит Офимья Олёксандровна:

«Кабы знала над тобой таку незгодушку,

Кабы ведала велико я безвре́меньё,

80 Дак не так бы тебя, дитятко, споро́дила:

Спороди́ла бы тебя я, цядо милоё,

Уж я силой в Сьвятогора бы бога́тыря,

Уж я уц́есью-таланью в Ылью Мурамця,

Уж я сьмелосью в Олёшу бы Поповиця,

85 Я посадкою-поездкой молодецькою

Я в Поты́ка Михаила во Иванова,

Я походочкой поступоцькой щапливой

Я в Потока Михайла во Иванова

Всим житьём-бытьём, именством бы богатеством

90 Я во мла́дого во Дюка во Степанова.

Видно, су́дил Бох изволил тебе так уж жить, —

Зародилсэ в звезду ты в бесцясную!»

Как сряжалсэ Добрынюшка Никитичь блат:

Уж он платьицё кладёт тако зверинноё,

95 Снаряжаёт-обряжаёт коня доброго,

Поежжат Добрынька ш широка двора.

Проважат Офимья Олёксандровна,

Проважат, сама да кли́цём кликаёт:

«Ай же ты, любимая невёстушка,

100 Уж ты шьчо сидишь во терими в златом верьхи́,

Над собой равзе невзгодушки не ведаёшь?

Закатаитц́е уж наше красно солнышко,

Ай заходит за горы за высокия:

Поежжат Добрынька ш широка двора.

105 Ты скоци-тко на широкой двор скорёшенько,

Поспроси ты у Добрыньки хорошохонько,

Он далёко ли едёт, куда путь держит,

Скоро ждать ли, дожидать да нам домой велит,

Велит скоро ли в окошоцько посматривать?»

110 Как скоцила Настасья доць Микулисьня

В одной тоненькой рубашоцьки, бес пояса,

В одных тоненьких цюлоциках, бес цёботов;

Забегаёт Добрыньки со бела́ лиця,

Припадаёт к стремецьку г булатному:

115 «Ай же ты, моя любимая державушка,

Мой ты миленький Добрынюшка Никитись блат!

Ты далёко ли едёшь, куда путь дёржишь,

Скоро ждать ли, дожидать да нам домой велишь?»

Ай спрого́ворит Добрынюшка Никитись блат:

120 «Когда ты у мня, бедна, стала спрашивать,

Даг же я теперь нацьну тебе расказывать:

Как пройдёт тому времени и три года,

Уж ты три года прождёшь да друга три прожди;

Твой Добрынька назад не изворотитц́е,

125 Дак втогда тебе, Настасья, воля вольняя;

Хоть вдовой сиди, да хоть заму́ж поди,

Хоть за князя поди, хоть за боярина;

Не ходи только за бабьего натьсмешника,

За судейного за перелетника,

130 Ай за смелого Олёшу за Поповиця:

Как Олёша-та собака мне — назва́ной брат;

Ай названой-от брат ведь пачэ ро́дного».

Только видели Добрынюшку как седуцись,

Не видали Добрыньки как поедуцись.

135 Не дорогой он ехал, не воротамы, —

Ц́ере’ стену скацёт городо́вую,

Мимо башню машот наугольнюю,

Уж он з горушки на горушку поскакиват,

Уж он с хо́лма на́ холъм перепрядыват,

140 Вси он рецьки, озёра перескакиват,

Уж он мелкия роздолья промеж ног спушшат.

Куды падали копыта лошадинныя,

Тут оцю́дились колодецьки глубокия.

Ише де́ницёк за де́ницьком как дожж дождит,

145 Ай неделька за неделькой как трава росьтёт,

Ишше годиц́ек за годицьком — соко́л летит.

Как прошло тому времени и три года,

Поскоре сказать, прошло и ц́елых шесь годов.

Приходил к им Олёшенька Лёвоньтьёвиць,

150 Приносил к им вестоцьку нерадосьню:

Ай убит лёжит Добрынька во цисто́м поли,

Он головушкой лёжит да чрес рокитов кус,

Уж он резвыма ногамы во ковыль-траву,

Руцьки ножки у Добрыньки поразьмётаны,

155 Уж как буйна-та головка поразломана,

Ясны оци вы́клёвали вороны.

С того нац́ели к Настасьюшки похаживать,

Уж как нац́ели Микулисьню посватывать.

Ишше сватом-то ходит сам Владимер князь,

160 Уж как свахой — Опраксия королевисьня:

«Ай тебе ли жить, Настасья, молодой вдовой,

Молодой твой век одной коро́тати?

Ты поди хоть за князя, за боярина,

Хоть за смелого Олёшу за Поповиця».

165 Она свата дари́т одной шириноцькой,

Она сваху дарит другой шириноцькой.

Она сьмелого Олёшу калёно́й стрелой.

«Как исполнила я всю-ту мужню заповедь —

Прожила теперь да целых шесь годов, —

170 Дак исполню свою я женьску запо́ведь:

Проживу ишше да целых шесь годов,

Дак втогда ишше усьпею всё заму́ж пойти».

Как прошло тому времени и шесь годов,

Поскоре сказать, прошло целых дьвенадцеть лет.

175 Приходил опеть Олёшенька Лёвоньтьёвиць,

Приносил к им вестоцьку нерадосьню:

Как убит лёжит Добрынька во цисто́м поли,

Вси уж костоцьки ёго да порастасканы.

С того нац́ели к Настасьюшки похаживать,

180 Опять нац́ели Настасьюшку посватывать.

Ишше сватом ходит сам Владимер князь,

Уж как свахой — Опраксия королевисьня:

«Ай тебе ли жить, Настасья, молодой вдовой,

Молодой твой век одной коро́тати?

185 Ты поди хоть за князя, за воярина,

Хоть за сьмелого Олёшу за Поповиця».

Пораздумалась Настасья, прирасплакалась:

Уж ей силой берут, бедну, неволею,

Ей не чесьтию берут да не охвотою.

190 Как веде́тьсе пир у их по третей день,

А сёго дни нать ити во ц́ерьков Божию,

Принимать с Олёшой по злату́ веньцю.

Как пошла Настасья’ широка́ двора,

Ай садилась Офимья Олёксандровна

195 ’на пот сьветло косисьцято окошоцько,

Уж как плакала старушоцька с приче́тиком:

«Ай давно уж закатилось сонцо красноё;

Закатаитьц́е, видно, и сьветёл месець!»[518]

Как из далече, дале́че ись циста́ поля

200 Выпадала пороха сьнегу белого;

По тому сьнежку, белой порошеньки

Уж как ехал детинка Заоле́шенин.

На ём платьицё тако зьверинноё;

Под им конь-от косматой бытто лютой зьверь.

205 Не дорогой он едёт, не воротамы,

Ц́ере’ стену скацёт городо́вую.

Приежжал к полаты к белокаменной,

Уж он пнул столбы, ворота своим цёботом;

З боку на́ бок столбы все рошшатнулисе,[519]

210 Ай широкия воро́та отворилисе.

Проводил коня да не привязывал,

Заходил^г в полату без докладушок.

Уж он крес кладёт да по писаному,

Ай поклон ведёт он по уцёному,

215 Поклоняитц́е на вси цётыре сто́роны,

Он старушоцьки кланялсэ особенно:

«Уж ты здраствуй, Офимья Олёксандровна!

Ай же ты, Добрынюшкина матушка,

Тебе сын Добрынюшка поклон послал.

220 Мы сёго дни сь им с вецёра розьехались:

Ай Добрынька поехал ко Царю́граду,

Уж как я поехал к граду Киеву.

Говорил мне Добрынька таковы реци:

Есьли судит Бох бывать да в граде Киеви,

225 Попроведай про родиму мою матушку,

Попроведай про любимую семеюшку,

Молоду Настасью доць Микулисьню».

Ай спрого́ворит Офимья Олёксандровна:

«Ай же ты детинка Заолешенин!

230 Не тебе бы надо мной да натьсмехатисе,

Не тебе бы досажать победно ретиво́ серьцё.

Без угару болит да буйна голова,

Без досады шумит да ретиво́ серьцё.

Приходил к нам Олёшенька Лёвоньтьёвиць,

235 Приносил к нам вестоцьку нерадосьню,

Шчо й убит лёжит Добрынька во цисто́м поли;

Он головушкой лёжит да чрес рокитов кус,

Уж он резвыма ногамы во ковыль-траву;

Руцьки, ножки у Добрыни поразьмётаны,

240 Уж как буйная головка поразломана,

Ясны оци вы́клёвали вороны.

С того нац́ели к Настасьюшки похаживать,

С того нац́ели Микулисьню посватывать:

Уж как сватом-то ходит сам Бладимер-князь,

245 Уж как свахой Опраксия-королевисьня.

Уж ей силой берут, бедну, неволёю,

Ей нечестию берут да не охвотою.

Как веде́тц́е пир у их по третей день;

Ай сёгодни пойти нать в ц́ерьковь Божию,

250 Принимать с Олёшой по злату веньцю».

Ай спрого́ворит детинка Заолешенин:

«За кого пойдёт Настасья доць Микулисьня, —

Дак велел сходить на пир, на свадёбку,

Ай тебе он велел брать золоты́ клюци,

255 Отпушшатьсе в по́грёбы глубокия,

Ай достать мне-ка одежду скоморошную,

Да достать мне-ка гусёлышка яро́фцяты».

Ай брала Офимья золоты́ клюци,

Отпушшалась в по́грёба глубокия,

260 Как достала одежду скоморошную,

Ай достала гусёлышка ярофьцяты,

Ай достала шубоцьку-кошулёцьку,

Доставала сапо́жоцьки зелён сафьян,

Подавала цё́рну́ шляпу пуховую,

265 Ай пуховую шляпу ушистую.

Уж он брал ведь палицю соро́к пудов:

«Шщобы нас на свадьби не обидели».

Он пошол к Бладимеру стольне-киевскому.

У дверей стоят тут всё придверьники,

270 Не пропушшают удалу скоморошину.

Уж он брал их за шею, проць отталкивал,

Сьмело проходил в полаты в княженецкия.

Как иду́т за им да все придверьники.

Ай иду́т за им все приворотники,

275 Ай творят оны велику ёму жалобу:

«Ай кака-та уда́ла скоморошина!

Уж он брал нас за шею, проць отталкивал,

Сьмело проходил в полаты княженецкия».

Го́ворит скоморошина да таковы реци:

280 «Здраствуй, солнышко Владимер стольне-киевский,

Со своим ты с князём с перьвобрачныим,

Со своёй княгиной второбрачныя!

Ишше где-ка моё место скоморочноё?» —

«Ай твоё ведь место скоморошноё

285 На брусовой пецьки ды и в за́пецью».

Уж он вэтим местом не обрезгуёт.

Залезал на пецьку на брусовую,

Вынимал он гусёлышка ярофцяты,

Уж он клал на колена молодецькия,

290 Уж он нацял струноцьки натягивать,

Уж он нацял на гуселышках похаживать,

Уж он и́грыши берёт да со Царя́града,

Ай выи́грыши ведёт до града Киева.

Ай стоит Настасья за столом да белоду́бовым,

295 У ей сьлёзы-то скацют из ясны́х оц́ей,

Не в один скоци́ли руц́ей — ровно в три руцья:

«Я была как за любимой-то державушкой,

У его были ведь эки же гусёлышка».

Ай спрого́ворит Владимер стольне-киевский:

300 «Ай же ты, уда́ла скоморошина!

Солезай со пецьки со брусовыя.

За твою игру за весёлую

Я даю[520] тебе три места три хорошиих:

Ай перьво́ тебе место — подле миня,

305 Ай друго тебе место — супроти́в миня,

Ай третьё тебе место — куда сам захошь».

Не садилсэ скоморошина подле князя,

Не садилсэ он да супроти́в князя,

Он садился к Настасьи доц́ери к Микулисьни.

310 Говорил он на пиру да таковы реци:

«Уж ты вой еси, солнышко Владимер стольне-киевский!

Ты позволь-ко мне-ка налить цярку зелёна вина,

Подьнесьти мне цярку, да кому я хоцю,

Кому задумаю, кого пожалую».

315 Говорит Владимер стольне-киевский:

«За твою игру да за весёлую

На моём пиру да шщо ты хошь твори».

Наливал он цярку зелёна́ вина,

Подносил Настасьи доц́ери Микулисьни.

320 Уж он сам говорил^д да таковы реци:

«Всю ты выпей цяроцьку до донышка,

Не допьёшь до дна — да не видать добра».

Как брала Настасья цярку во белы́ руки,

Выпивала цяроцьку до донышка;

325 Подкатилсэ какой-то ей злацён перьстень.

Уж как видит Настасья доць Микулисьня,

Шшо й была з Добрынькой в ц́ерьквы Божия,

Принимала з Добрыней по злату веньцю.

Уж как вышла иза столов да белоду́бовых,

330 Она падала Добрыньки во резвы́ ноги:

«Ты просьти миня’ вины да виноватую!

Я наказу твоего да не исполнила».

Как спрого́ворит Добрынюшка Никитичь блат:

«Не дивую твоему я уму женьскому:

335 Уж как бабей волос долог, а ум ко́роток;

Как дивую я брату-ту названому

Ишше на́ имя Олёшеньки Поповицю.

Да ишше дивую князю я Владимеру:

У жива мужа да отымат жону!»

340 Уж как вышел Олёша зза столов да белоду́бовых,

Уж он кланялсэ Добрыни во резвы́ ноги:

«Ты просьти миня’ вины да виноватого». —

«Уж как в той вины да тебя Бох просьтит,

А в другой вины я не прошшу тебя:

345 Ты зац́ем ходил к родимой моёй матери,

Досажал ея победно ретиво́ серьцё?»

Уж он брал Олёшу за жолты́ кудри;

Он водил по гри́дине столовыя,

Уж он сам на гусьля́х да все выигрывал,[521]

350 Как от буханья не слышно было оханья.

Пригодилсэ в бесёды Илья Мурамець;

Уж он брал^е Добрыню за могуты́ плеця,

Уж он сам говорил да таковы реци:

«Не убей ты за наспрасьнину бога́тыря:

355 Хоть он силой-то не си́лён, а напу́ском сьмел».^ж

Тут Владимеру ко стыду пришло;

Потупил он ясны оци во кирпичной пол.

Брал Настасью за белы́ руки.

Садилсэ Олешенька покрай лавочки брусовыя,

360 Уж он сам говорил таковы реци:

«Всяк говорит на сьвети женитц́е,

Не всякому женидба издаваитц́е:

Издалась только Ставру́ сыну Годе́нову

Да мла́дому Добрынюшки Микитицю».

Как во славном граде, в стольне Киеви,

Ай у ласкова князя у Владимера

Нациналсэ стол, поцесён пир.

Заходил к им Добрынюшка Микитиць млад.

5 Как за имы^а зашли князья все^б бо́яра,

Многи рускии могуции бога́тыри.

Вполсыта оне да наедалисе,

Вполпьяна́ оне да напивалисе,

Оне вси на пиру да порасхвастались.

10 Уж кто тем хвастаёт, ново́й новы́м:

Ишше умной хвастат отцом, матерью,

Ай безумной хвастат золотой казной.

Как Добрынька хвастат молодой жоной,^в

Молодой дак Настасьей, доц́ерью Микулисьнёй!»

15 Оне вси на пиру да росьмехнулисе,

Друг на друга на цёсном да оглянулисе.

«Видно, нецим уж Добрынюшки похвастати, —

Дак уж хвастает Добрынька молодой жоной,^в

Молодой дак Настасьей, доцерью Микулисьнёй!»

20 Не есен с тепла гнезда солятывал,

Не белой кречет с тепла гнезда сопархивал, —

Сходил ли тут да сам Владимир князь

Со своёго место княженецького.

Он по гридьне столовыя похаживал,

25 Сам таки он реци поговаривал:

«Уж как вси-то добры молоци росхвастались;

Мне-ка нецим, Владимеру, похвастати.

Как во далече, далече во цистом поли

Там лётат Невежа цёрным вороном,

30 Уж он пишёт мне да со угрозою,

Уж он клицёт-выкликаёт поединьщика.

Мне кого послать с Невежой ратице,

Ощишати дороги прямоежия,

Постояти на крепкиих заставушках?»

35 Уж как бо́льшой-от туляетц́е за среднёго,

Ишше среднёй-от хоронитц́е за меньшого;

А и от меньшого Владимеру ответу нет.

И-за заднёго стола-то белодубова

Вышёл перьвой богаты́рь наш граду Киеву,

40 Ишше старой козак да Илья Мурамець.

С ним по гридьне столовыя похаживат,

Он такия реци поговариват:

«Я теперь недавно из дорожоцьки.

На заставушках стоял целых двенадцеть лет,

45 Дак Невежа, цёрной ворон, не казал мне глас.

Кабы видял я Невежу, цёрна ворона,

Пострелил бы я собаку ис туга́ лука́.

Нам послати выдёт Добрынюшку Никитиця:

Он зашита будёт граду Киёву,

50 Оборона будёт нашой крепосьти».

Выпивал Добрынька чашку зелена́ вина,

Не большую пил, не малу — полтора вёдра.

Как поконьчили поц́есен пир, пошол^г с пиру,

Он и невесёл пошол^г да и нерадосён.

55 Приходил во полаты княженецкия.

Как не белая берёска к земьли клонитц́е,

Не зелёныя листоцьки растилаютц́е, —

Припадат Добрыня к своёй матушки:

«Уж вой еси, матушка родимая,

60 Ты чесна вдова Офимья Олёксандровна!

Ты пошто миня бесцясного споро́дила,

А и пошьто бесталанного отро́дила?

Спородила бы меня ты, ро́дна матушка,

Луцьше маленьким катушим серым камешком,

65 Завёрнула бы меня да в полотёнышко,

Опусьтила в глубину, на дно-синё-морё.

Там лёжал бы я там от веку и до́ веку;

Буйны ветры меня хоть не завеели,

Добры люди про миня да не забаяли;

70 Дак не езьдил бы я по святой Руси,

Не губил бы я християньцьких душ,

Не слезил бы я отцей, ма́терей,

Не вдовил бы я жён моло́дыих,

Не лешал бы я да малых детушёк.

75 А и тепере нать ехать во цисто́ поле,

На заставушках стоять целых двенадцеть лет».

А и спрого́ворит Офимья Олёксандровна:

«Кабы знала над тобой таку невзгодушку,

Кабы ведала велико я безвре́меньё,

80 Дак не так бы тебя, дитятко, споро́дила:

Спородила бы тебя я, цяло милоё,

Уж я силой в Сьвятогора бы бога́тыря,

Уж я уцесью-таланью в Илью Мурамця,

Уж я смелосью в Олёшу бы Поповиця,

85 Я посадкою-поезкой молодецькою

Я в Потыка Михаила во Иванова,

Всим житьём-бытьём, богаством, именьством

Я во мла́дого во Дюка во Сте́панова.

Видно, су́дил Бох изволил тебе так уж жить, —

90 Зародилсэ в звезду ты бесчасную!»

Как сряжалсэ Добрынюшка Никитичь млад:

Уж он платьице кладёт дак зверинно,

Снаряжаёт-наряжаёт коня доброго,

Поежат Добрынька с широка двора.

95 Провожат Офимья Олёксандровна,

Провожат, сама клицём кликаёт:

«Ай же ты, любимая невёстушка,

Уж ты що сидишь во терими в златом верхи́,

Нат собой невзгодушки не ведаёшь?

100 Закатаитц́е уш наше красно солнышко,

А и заходит за горы за высокия:

Поежжат Добрынька ш широка двора.

Ты скоци-тко на широкой двор скорёшенько,

Поспроси ты у Добрыньки хорошохонько,

105 Он далёко ли едёт, куда путь держит,

Скоро ждать ли, дожидать да нам домой велит,

Велит скоро ли в окоцьке посматривать?»

Как скоцила Настасья доць Микулисьня,

В одной тоненькой рубашоцьки, бес пояса,

110 В одных тоненьких цюлоциках, бес чоботов;

Забегаёт Добрыньки со бела лиця,

Припадаёт к стремецьку булатному:

«А и же ты, моя любимая державушка,

Мой ты миленький Добрынюшка Микитичь млад!

115 Ты далёко ли едёшь, куда путь дёржишь,

Скоро ждать ли, дожидать да нам домой велишь?»

А и спрого́ворит Добрынюшка Микитичь млад:

«Когда ты у мня, бедна, стала спрашивать,

Дак же я теперь нацьну тебе расказывать:

120 Как пройдёт тому времени и три года,

Уж ты три года прождёшь да друга три прожди;

Твой Добрынька назад не изворотитце,

Дак тогда тебе, Настасья, воля вольняя:

Хоть и вдовой сиди, хоть заму́ж пойди,

125 Хоть за князя, хоть за боярина;

Не ходи только за бабьёго надсмешника,

За судейного за перелетника

А и за смелого за Олёшу за Поповиця:

Как Олёша-то собака мне — назва́ной брат;

130 А и названой-от брат ведь падше ро́дного».

Только видели Добрынюшку как седуцись,

Не видали Добрынюшки как поедуцись.

Не дорогой он ехал, не воротамы, —

Через стену скацёт через городо́вую,

135 Мимо башню нашота угольнюю,

Уж он с горушки на горушку поскакиват,

Уж он с хо́лма на́ холъм перепрядыват,

Вси он рецьки, озёра перескакиват,

Уж он мелкия роздолья промеж ног спушшат.

140 Куды падали копыта лошадинныя,

Тут оцю́дились колодецки глубокия.

Ише денецёк за денецьком как дожь дождит,

А и неделька за неделькой как трава росьтёт,

Ишше годицёк за годицьком соко́л лётит.

145 Как прошло тому времени и три года,

Поскоре сказать, прошло целых шесть годов.

Приходил к им Олёшенька Лёвоньтьёвиць,

Приносил к им вестоцьку нерадосьню:

Ай убит лёжит Добрынька во цисто́м поли,

150 Он головушкой лёжит да чрес рокитов кус,

Уж он резвыма ногамы во ковыль-траву.

Руцьки, ножки у Добрыньки поразьмётаны,

Уж как буйна-та головка поразломана,

Ясны оци выклёвали вороны.

155 С того нацяли к Настасьюшки похаживать,

Уж как нацяли Микулишню посватывать.^д

Как и во славном граде стольне Киеви

Ай у ласкова князя у Владимера

Зацинался стол, стол, поцесён пир

Що на тех князей боярскиих,

5 Ай на тех полениць да на удалыих.

Как спрого́ворит Данило сын Игнатьевиць:

«Уж ты солнышко Владимер стольне-киевськой!

Блаослови мне да слово молвити,

Слово молвити да рець говорите

10 Ай бес той ли^а ка бес сабельки без вострыя,

Ай бес той мне петелки шелковыя». —

«Говори, Данило, що те надобно!»

Говорит Данило таковы реци:

«У мня смолоду было бито, было граблено,

15 Ай под старость мне хоцетце душа спасьти».

Дак спроговорит Владимер стольне-киевськой:

«Нет прошеньице тебе, блаословленьице».

Ай спроговорит Данило сын Игнатьёвиць:

«У мня есь парнишоцько немаленькой,

20 Ой немаленькой парнишко, лет двенацати».

Ай уехал Данило сын Игнатьёвиць.

Ай приходит собака Ка́лин царь.

Нагонил собака силы мно́жесво.

Как не можот пропёкать да сонцё красноё,

25 Ай не могут продувать да ветры буйныя.

Как поехал Владимер стольне-киевськой

Со своёй Опраксиёй королевисьнёй

Не в Божью ц́ерко́вь да помолитисе;

А и играют робятишецька на улици.

30 А и один парнишоцько поболе всех:

Он кого ухватит за руку, рука летит;

Он кого как за ногу, нога летит;

Ай кого он за головку, в стороны лёжит.

Оны брали ёго да за белы́ руки,

35 Цёловали ёго да в бу́йну голову,

Оны спрашивали у ёго:

«Ты цьёго роду́ да цьего́ племени?» —

«Уж я батюшка Данила Игнатьевиця,

Ише я Михайло сын Даниловиць».

40 Только видели Михайла наряжаюцись,^б

Как не видели Михайла поежаюцись.^б

Приворациват в пустыню он к родителю,

Ише на имя Данило сын Игнатьёвиць.

Говорит ёму Данило сын Игнатьёвиць:

45 «Уж ты гой еси, Михайло сын Даниловиць!

Ты приедёшь на гору на высокую,

Тут стоит собака силой Ка́лин-царь, —

Не заежай в серёдку-силу-матицю:

Ай в серёдки силушка ядрёная,

50 Ай ядрёна силушка, смудрёная.

Уж ты бей всё силушку по крайцикам».

Он и заехал на гору на высокую,

Где стоит собака, силой Ка́лин-царь,

Заежаёт в серётку-силу-матицю.

55 Уж он ездил да рубил да трои сутоцьки.

Говорит Михайлу ёго доброй конь:

«Уж ты гой еси, Михайло сын Даниловиць!

Уж ты дай одыху на три́ цяса́».

Уж он бил коня да по тучным бедра́м:

60 «Што ты волцья сыть, травяной мешок!

Уш ты равзе по цисту полю не хаживал,

По тотарьцькой крови ты не браживал?»

Опять ездил да рубил да трои сутоцьки.

Говорит ёму конь да во другой нако́н:

65 «Уж ты гой еси, Михайло сын Даниловиць!

Уж ты дай мне-ка оддыху на два цяса».

Уж он бил коня да по туцьным бёдрам:

«Що ты волцья сыть, да травяной мешок!

Уж ты равзе по цисту полю не хаживал,

70 По тотарьцькой крови ты не браживал?»

Опять ездил да рубил да трои сутоцьки;

Незамок пробродить по телам тотарцькиим.

Ай спрого́ворит Михайлу ёго доброй конь:

«Уж ты дай мне здоху на единой цяс.^б

75 Ай не дашь мне здоху на единой цяс^б —

Уроню тебя во поткопы глубокия».

Уш он бьет коня да по тучным бедра́м:

«Що ты волцья сыть, да травяной мешок!

Уш ты равзе по цисту полю не хаживал,

80 По тотарьцькой крови ты не браживал?»

Опять ездил и рубил да трои сутоцьки.

Унёс Михайла ёго доброй конь,

Уж он бросил ёго в поткопы глубокия.

Тут схватили, поймали уда́ла до́бра мо́лоца.

85 Как сковали ёго да руки белыя,

И связали ёго да ноги резвыя,

Положили арканы на белу́ шею́,

Привели его да к царю Ка́лину.

Говорит ёму собака да ведь Калин царь:

90 «Уж ты гой еси, уда́лой до́брой молодець!

Ты служи-тко-се мне верой правдою».

Говорит Михайло сын Даниловиць:

«Кабы спала у мня петелка шелковая,

Кабы спали железа у мня с рук и с ног,

95 Сослужил бы я тебе да верой-правдою

По твоей по шее саблей вострою».

Говорит царь да во друго́й након:

«Уж ты гой еси, Михайло сын Даниловиць!

Ай служи ты мне да верой-правдою».

100 Говорит Михайло во другой нако́н:

«Кабы спали железа у мня с рук и с ног,

Кабы спала петелка шелковая,

Дак сослужил бы я тебе да верой-правдою

По твоёй бы я по шее саблей вострою».

105 Прилетела к нёму птицька на право плецё,

Говорит ёму да таковы реци:

«Ростенись-ко ты, Михайло сын Даниловиць,

Дак спадут у тя железа с рук и с ног».

Ростянулсэ тут Михайло сын Даниловиць,

110 Уж как спали железа с ёго рук и с ног,

Уж как спала петелка шелко́вая.

Ухватилсэ Михайло за саблю вострую,

Он срубил ёго да по плець голову.

Ише ездил да рубил да трои сутоцьки,

115 Он избил силу всё тотарьцькую.

Ай поехал Михайло на свою родину, —

Ай каково-то видит, старо Базыково ходит.^в

Он волоцит днишшо карабе́льнеё,

Омыват он тела да всё тотарьцькия.

120 Ай спроговорит Михайло сын Даниловиць:

«Ай каково тут, староё Базыково,

Ты волоцишь днишшо корабельнёё,

Омывать тела да всё тотарьцькия?»

Ай спроговорит староё Базыково:

125 «Ишше я есь Данило сын Игнатьёвиць,

А ищу я своёго да цяда милого

Ише на́ имя Михайла-та Даниловиця».

Уж он брал у ёго днишшо во праву руку,

Розмахал взял, бросил за Дунай-реку,

130 Припадал Михайло ко ёго резвым ногам:

«Ты просьти вины да виноватого,

Што назвал тибя старым Базыковым!»

«Уж вы туры, да малы детоцьки!

Уж вы где были, туры́, да кого видели?» —

«Уж мы были, туры, да на синём на мори́,

Уж мы видели, туры, башню новую,

5 Уж мы видели стену да городовую.

Выходила там девиця-душа красная,

Выносила она книгу Еванделиё,

Хоронила она книгу во сыру землю,

Она плакала над книгой, уливаласе:

10 „Не бывать тебе, книга, на святой Руси,

Не видать тебе, книга, свету белого!“»

Как спроговорит турам да родна матушка:

«Уж вы туры, да туры, да малы детоцьки!

Там не башня стояла не новая,

15 Не стена ли там стояла городовая,

Не девиця выходила душа красная,

Дак не книжку выносила Еванделиё:

Там стояла церковь соборная;

Кругом церьквы стена^а белокаменная.

20 Выходила запрестольня Богородиця,

Выносила она веру християньскую,

Хоронила она веру во сыру землю,

Она плакала над верой, уливаласе:

„Не бывать тибе, вера, на святой Руси,

25 Не видать тибе, вера, свету белого,

Те не утренёй зари, да не вечерния!“»

Как запели, заслужили обедьню воскресеньскую.

Все князи-то боя́ра-то сметьём лёжать,

Один солнышко Владимер-от коцяитце;

Под праву-то руку дёржит Илья Муромець,

5 Под леву руку Добрынюшка Микитиць млад.

Как отпели, отслужили обедьню воскресеньскую,

Вси ко солнышку на пир да собиралисе.

Оне вси на пиру напивалисе,

Оне вси на чёсном да наедалисе;

10 Один Дюк-от Степановиць не пьёт, не ес;

Уж он меки́ши ес, да корки проць кладёт.

Ай спрого́ворит Владимер стольнё-киевськой:^а

«Уж ты гой еси, уда́лой доброй молодець,

Молодой ты боярин Дюк Стёпановиць!

15 Що ты меки́ши ешь, да корки проць кладёшь?»

Ай спроговорит уда́лой доброй молодець:

«Уж солнышко Владимер стольнё-киевськой!

У вас пецька есь да ведь глиняна,

Ай помёлышка^б у вас да всё ёловыя,

20 На помёлышка льют воду болотную.

У моёй-то у матушки родимыя

У нас пецька есь да всё муравлёна,

Ай помёлышко у нас да всё шелковыя,

На помёлышко льёт она сладкой мёд;

25 Ай пекёт-то моя маменька колацики:

Ай колацик-от съешь — другого хочитце,

Ай третьёго-то колацика душа бажи́т.

Как сидит ли моя маменька родимая

Ай на том ли на стули на бархати,

30 Ай на том ли на коври на красном золоти.

Подведёно под её да красно солнышко,

Подведёно под ей да млад светёл месець».

Тут схватили дородня добра молодца,

Посадили во железа во булатныя.

35 Как послали два удалых добра молодца.

Ай пошли же удалы добры молодцы

Ай по той ли по Корелы по богатыя.

Как идёт-то им навстрету одна женшина;

Оне кланелись да до сырой земли:

40 «Уж ты здраствуй-ко, Дюкова матушка!»

Ай спроговорит им эта женшина:

«Ише я ли еси не Дюку не матушка,

Ише я ли есь да Дюку портомойниця».

Уж как стали молодцы и вперёд пошли.

45 Ай идёт им навстрету друга женшина.

Оне кланелисе да до сырой земли:

«Уж зрастуй-ко, Дюкова матушка!» —

«Ише я ли да Дюку мукосейниця».

Уж как стали молодцы и вперёд пошли.

50 Ай навстрету идёт к им красна девиця.

Оне кланелисе да до сырой земли:

«Уж ты здраствуй, красная девиця!

Доведи ты нас до Дюковой матушки».

Довёла их тут и красная девиця

55 Ай до той она до Дюковой матушки.

Оны кланелисе да до сырой земли:

«Уж здрастуй-ко, Дюкова матушка,

Ты цесна^в вдова Офимья Тимофеёвна!

Тебе Дюк-от Стёпановиць поклон послал,

60 Он поклон тибе послал да велел кланетце.

Ай сидит ли твоё дитятко в поимани,

Ай во тех ли в железах во булатныих».

Ай спроговорит Офимья Тимофеёвна:

«Ай моё-то ведь дитятко захвасливо,

65 Ай захвасливое дитятко, занозливо.

Не пустым же моё дитятко росхвасталось».

Ай дала ёму шубоцьку-кошулёцьку,

Ай дала ёму сапожоцьки на ножоцьки,

Ай послала три колацика хорошиих.

70 Ай пошли-то удалы добры молодцы,

Ай по той по Корелы по богатыя;

А пришли оне к Владимеру стольнё-киевську,

Принесли тут три колацика хорошиих.

Он колацик-от съел — другого хотитце,^г

75 Ай третьёго-то колачика душа бажи́т.

Уж как выпустили уда́ла добра мо́лодца.

Ише был жил Дудорушко, состарилсэ,

Ой состарилсэ Дудорушко, преставилсэ.

Оставалось у Дудоро цядо милоё

Ише на́ имя Иван да сын Дудо́ровиць.

5 Да он стрелял ходил всё стрелоцьку калёную.

Застрели он к Софьюшки в окошоцько.

Ише было у ея два браца два родимого

Ише на́ имя два Ивана, две Волховиця.

Как увидела Софьюшка Волховиця^а —

10 «Уж ты гой еси, Иван да сын Дудоровиць!

Ты цёго ходишь, вкрук облятывашь?» —

«Уш ты вой еси, Софьюшка Волховисьня!

Застрелил я свою стрелоцьку калёную

Как на ваши хорома на высокия».

15 Как брала ли ёго Софья за белы́ руки,

Уводила в полату белокаменну.

Ай корьмила ёго Софья ведь досыта,

Напои́ла ведь Софья до́пьяна,

Уложила ёго Софья на кроватку спать.

20 Как отпели отслужили обедню воскресеньцькую,

Уш как Софьюшка по горёнки похаживат,

Потихошинько Иванушка побуживат;

Уш и стал-ко-се Иван да сын Дудоровиць. —

«Как придут у мня два братца, два Волховиця,

25 Ише тех ли два Ивана два царевиця».

Поскорёшёнько Иван да одеваитце,

Выбегаёт Иван да на красно крыльцё.

Тут попали ему два браца, два Волховиця,

Ише на́ имя два Ива́на два царе́виця;

30 Ай спроговорят два браца два царевиця:

«Чёго ходишь ты, Иван, да вкрук облятывашь?

Ты возьми-тко у нас Софьюшку Волховисьню».

Ай спрого́ворит Иван да сын Дудоровиць:

«Ай давно у нас с Софьюшкой пола́жонось,

35 Мы цюдны́ма крестамы поменялисе,

Мы златыма перснямы обручилисе».

Оны брали Ивана за жёлты ку́дри́,

Оне бросили Ивана о кирпичьной мос.

Посадили Ивана на добра коня,

40 Отвезли оне Ивана во тёмны́ ле́са́,

Ай отсекли у Ивана по плець голову.

Принесли оны к Софьюшки Волховисьни —

«Уш ты гой еси, Софьюшка Волховисьня!

Ета цья же молодецька буйна го́лова́?»

45 Ай спрого́ворит Софьюшка Волховисьня:

«Уш вы гой еси, два братца, два родимого!

Вы куды склали тура златорогого,

Дак туды же турицю малошёрсную».^б

Оне брали ведь Софью за белы ру́ки́,

50 Отвезли оне Софью во ц́исто полё,

Положили ей на плашку на дубовую,

Отрубили у ей да по плець голову.

Как поехал кнезь Михайло

Он на царьскую на службу,

Да к государю на работу.

Как наказыват кнезь Михайло:

5 «Да уж ты мать моя родима

Осударыня^а Овдотья!

Ты корьми, мати, беляну

Уж ты ситьныма хлебами,

Ты белыма калаця́мы;

10 Уж ты пой, мати, беляну

Да сладкой водоцькой^б медо́вой».

Не успел он с двора съехать, —

Ай корьмила мать беляну

Троёсутосьнёй кромою,[523]

15 Щё поила мать беляну

А болотною водою;

По три бани в день топила,

По три веника носила,

По три мыла измыва́ла,

20 Горець камень изжигала

На белыя груди кла́ла́,

Белы груди выжигала;

Она младе́ня вынимала.

Три приметы написала:

25 Уж как перьвая примета —

Она беляну уходила;

Ише дру́гая примета —

Она младеня потребила;

Уж третьяя примета —

30 Свою душу погубила.

Она зделала колоду́,

Ой колоду сыродубу,

Набивала на колоду

Три обруця железных,

35 Отвозила колоду

Да на синеё морё.

Да поехал кнесь Михайло

Он со царьския службы,

С осударёвой роботы.

40 Не успел он со двора съехать, —

У Михайла конь поданулсэ,

Кожодер[524] да розмахнулсэ,

Востра сабелька сломилась,

С головы шляпа свалилась.

45 Щой подумал кнесь Михайло:

«Да равзе в доме есь у миня неладно:

Равзе мать моя неможот,^в

Либо молода кнагина».

Приежаёт кнесь Михайло

50 К белокамянной полаты, —

Его матушка стречаёт,

Молода жона не стречаёт.

Що спрого́ворит кнесь Михайло:

«Уж ты мать моя родима,

55 Осударыня Овдотья!

Ище где моя беляна

Молода жена кнагина?» —

«Ай во тёплой во спальни

Она со миленьким дружоцьком».

60 Ай бросалсэ кнесь Михайло

Он во тёплую спальню —

Тут нет ей, нет, да не случилось.

Ай спрого́ворит кнесь Михайло:

«Уж ты мать моя родима,

65 Осударыня Овдотья!

Ты скажи мне сушую правду,

Сушу правду неутайно». —

«Уж ты дитятко сердесьно!

Не успел ты с двора съехать,

70 До другого не доехал, —

Ай корьмила я беляну

Троёсутосьнёй кромою,

Ай поила я беляну

Ей болотного водою;

75 По три бани в день топила,

По три веника носила,

По три мыла измывала,

Горець камень нажигала,

На белыя груди клала,

80 Я младеня вынимала.

Три приметы написала:

Уж как перьвую примету —

„Я беляну уходила“;

Уж дру́гая примета —

85 „Я младеня потребила“;

Уж третьяя примета —

„Свою душу погубила“.

Уж я зделала колоду,

Я колоду сыродубу,

90 Набивала на колоду

Я три обруця железных,

Отвозила колоду

Я на синёё морё».

Дак бросалсэ кнесь Михайло:

95 «Рыболовы, рыболовы,

Замеците шелков невод,

Уловите вы колоду,

Вы колоду сыродубу».

Перьвой от рас метали, —

100 Им колода не попала;

Ай другой-от рас метали, —

Им колода не попала;

Как трете́й-от рас метали, —

Им колода-то попала.

105 Что прого́ворит кнесь Михайло:

«Уж ты мать моя родима!

Да ты по́ роду — мать родима,

По розлуки — змея люта!»

Как бросалсэ кнесь Михайло

110 Он во кузьнецю железну,

Ай сковал тут кнесь Михайло

Он три ножика булатных,

Ай бросалсэ кнесь Михайло

На три ножика булатных.

Ишше был жил Скопи́н да сын Васильевич соко́л.

Елиман! там было́![525]

Что задумал Скопин ехать за Москву за реку́.

Там было^а не спущает Скопина́ ро́дна маменька,^б

5 Там было^а не спущает Скопина молода его жена.^б

Там было^а ни послушал Скопин молодой своёй жены,

Ни послушал Скопин ро́дной маменьки, —

Что поехал Скопин за Москву́ за реку́,

Он ко той ли кумы да всё к Малютичихи.

10 Приежает к своей кумушки к Малютичихи;

Что стречает его кумушка милёшенько,

Что берёт ёго кума за белы руки,

И ведёт ёго кума в нову горьницу,

А садит ево кума за дубо́вой но́вой стол,

15 И поит ево кума чаем, кофиём;

Односила она кумушку чарочку,^в

Подносила она чару зелёна́ вина,

Зелена́ она вина в полтора ведра:

«Ишше выкушай, Скопин, да сын Васильевич соко́л!»^г

20 Принимает Скопин чару едино́й рукой,

Выпиваёт Скопин чару на еди́ной дух.

Ише тут-то Скопин приросхвасталсэ:

«Ише был жил Скопин я млад Васильевич соко́л.

Я задумал, Ско́пин, ехать за Москву́ за реку́;

25 Не спущает миня молода моя жена,^д

Не слушает миня ро́дна маменька моя;^е

Не послушал я, Скопин, молодой своей жены,

Не послушал я, Скопин, ро́дной маменьки;

Я поехал, Скопин, за Москву за реку́.

30 Я не долго здесь гулял, столько три месеца,

Я три месеца гулял, три города взял:

Ише перьвой-от город купеческой взял,

А другой-от город крисьянской взял,

Ищэ третей — кумы тибя Малютичихи».

35 Ишше тут-то кумы да за беду пало,

Что за ту ли ей надсмешку за великую.

Опущаитце кума во глубоки погреба,

Наливала она чару зелена она вина.

По краям-то зелье люто стоит, ключиком кипит,

40 По средине зьмея люта изьвиваитце.

Подносила эту чарочку кумушку:

«Уж ты выкушай, кумушко, чарочку!»

Воспроговорит Скопин сын Васильевич соко́л:

«Есьли чарочка не пить, нать кума́ прогневить,

45 Есьли чарочка исьпить, самому живу́ не быть.

Чем кума мне-ка гневить, дак лутче чарочка исьпить».

Принимает Скопин чару едино́й рукой,

Выпивает Скопин чару на еди́ной дух.

И поехал Скопин и-за Москвы за реки;

50 Не доехал до своёго до широкого двора, —

Ищэ тут-то Скопина́ ёго ро́зорвало.^ж

Тут стречает Скопина молода его жена,

И встречает Скопина ро́дна маменька.

Он лёжит уж, росьтенулсэ по дубовым по саням.

55 Елиман, там было́!

Поежает Скопин да за реку за Москву,

Да он ко той ли ку́мы да Малютицихи.

Унимаёт Скопи́на родимая его мать —

Не послушал Скопин да родной матушки,

5 Поежаёт Скопин да за реку за Москву.

Унимаёт Скопина молода ёго жёна:

«Ты не езди, Скопин, за реку за Москву,

Щой ко той ко ку́мы к Малютицихи!»

Не послушал Скопин да молодой своей жены,

10 Ай поехал Скопин за реку за Москву.