XX. Марья Федоровна Кожина, по прозванию «Чируха», старая вдова, вдовеет уже 30 лет. Две дочери ее замужем, третья, вдова, с своим сыном живет вместе с матерью. Был еще сын, но утонул. Любит говорить поговорками: например, «песёнка — церемисёнка», «ешь варёно, слушай говорёно», «головнёй не тирал» (о небывалом человеке). Кожина знает Маремьяну Немчинову и слышала от нее старину про Марью Юрьевну и Маринку Кайгаловку, но свои старины она переняла не от Немчиновой, а от своего отца, также от матери и других старинных людей. В напевах Кожиной замечается стремление к фигурации и к частому варьированию; эпическим стилем она владеет превосходно.
Был жил Ефимъян, да князь богатой.
Охвоць Ефимъян Богу да молитьц́е:
На петьницю, суботу он прицяшшалсэ,
На сьветлоё Христово воскресенья, —
5 Молил он себе отродья,
Хоть женьского он себе, хоть муського.
Потродясь Ефимъян да притрудилсэ,
На лавоцьку спать да валилсэ.
Богородица гласом прогласила,
10 Прицистая дева мать Мария
Цёловец́еським язы́ком проговорила:
«Тебе полно, Ефимъян, спать да усыпатьц́е,
Те пора, Ефимъян, да пробужатьц́е
От крепко́го сну забудушша!
15 Поди-ко-се во Римсько ты во царьсьво,
Кнегина тебе сына спородила.
Зьбирай-ко ты попов-то, протопо́пов,
Зьбирай-ко ты прицятников ц́ерьковных,
Поставте-тко вы кума со кумою,
20 Крисьтите в свято Божьё крешшеньё,
Нарекайте ёму имя Олёксеём,
Олёксеём имя Божьим Цёловеком».
Ото сна Ефимъян пробужалсэ.
Не-знат Ефимъян да испугалсэ,
25 Не-знат[491] Ефимъян да зрадова́лсэ.
Клюцёвой свежо́й водой стал да умыватьц́е,
Тонким белым полотеньцём да вытиратьц́е,
Стал Ѓосподу он Боѓу помолилсэ,
Божьёй Матери прецистой со сьлёзамы.
30 Пошол он в Римцько своё царьсво,
Восходил в белы каменны палаты, —
Кнегина ёму сына да спородила.
Зьбирал он попов да протопопов,
Зьбирал всех прицатьников ц́ерьковных;
35 Поставил он стретного[492] кума,
Как кума поставил да со кумою,
Кресьтилисе во Божьё крешшеньё,
Нарекали ёму имя сьвятоё,
Сьвятоё ёму имя Олёксеём,
40 Олёксеём-то Божьим Цёловеком.
Стал Олёксей да лет пети-шти[493] —
Захотел ёго батюшко в грамоты уцити,
Как мать-осударына по тому же,
Ему света грамотка даласе,
45 Как ёму рукописаньицё да открылось.
И стал Олёксей да лет-то пятнадцать,
Как стал Олёксей да лет-то двадцеть,
Захотел ёго батюшка женити,
Как мать-осударына по тому же.
50 Ёму, сьвета, женитьц́е не хотелось,
Принёволил ёго батюшко на-силу.
Не хотелось Олёксею родитель прогневити.
Пошли оны по Римцькому по царьсву,
Выбирали Олёксею да невёсту.
55 Они выбрали Олёксею да невёсту
У ласко́ва князя Филимона,
Как на младыя обручныя кнегины,
Кнегины ёго да Катерины.
Крутёхонько свадёбку сыграли,
60 Поскорее Олексея да женили,
Да женили Олёксея да овенчали.
Как все на пиру сидят напивались,
Как все на ц́есном сидят наедались.
Как один Олёксей сидит да неве́сёл,
65 Свою буйную голову да повесил,
Обливаитц́е горюцима да сьлёзами.
Проглаголит Ефимъян-князь да богатой:
«Ты цёго, Олёксей, сидишь да невесёл,
Свою буйную голову да повесил,
70 Обливаисьсе горюцима сьлёзамы?
Как местом тебя равзе обсадили,
Как цярою тебя равзе обносили,
Даром-то тебя не удари́ли,
Кнегина по обыцью да не пала?»
75 Проглаголёт Олёксей Чёловек Божей:
«Местом меня не обсадили,
Как цярою меня не обносили,
Даром-то миня да удари́ли,
Кнегина по обыцью мне да пала».
80 Звали Олёксея в тёплую лёжню,
Как на хорошу тисо́вую кроватку,
Как на мяккую пуховую перинку,
Как на крыто косисьцято изголовьё,
Под тёпло соболино да одеяло.
85 Как сьпит там Олёксей Цёловек Божей,
Как в перьвом цясу да в тёмной ноци
Да Богородиця въявь ёму явилась,
Прицистая дева мать Мария,
Цёловец́еським языком проговорила:
90 «Те пора, Олёксей, спать пробужатьц́е
От крепко́го сну да забудушша!
Отстёгивай да шолков пояс,
Сымай-ко с правой руки злацён перьстень,
Отдавай своей обручныя кнегины,
95 Кнегины отдавай ты да Катерины,
Ты сьнимай с сибя да платьицё цьветно,
Надевай на сибя платьицё цёрно,
Как цёрно́ё платьицё спасёно».
«Ты куды, Олёксей, скоро да походишь?
100 Отец, матушка твои да забранятц́е:
Куды сподевала да Олёксея?» —
«Пойду теперь я во Божью-ту ц́ерьковь
За отця, за матерь Боѓа помолити,
За тебя, обручная кнегина,
105 Кнегина ты Катерина».
Пошол Олёксей как в цистоё полё,
Ись цистого поля ко синёму морю;
Как у синёго моря стоит караблик.
Становилсэ Олёксей на караблик;
110 Ёму дал Ѓосподь ти́шинку способну,
Уж как дал ёму по́ветерь проносну;
Он да перешол ц́ере синё грозноё морё,
Увидал там келейку спасёну.
Как молилсэ Олёксей лет-то тридц́еть.
115 Богородиця въявь ёму явилась,
Прицистая дева мать Мария,
Цёловец́еським язы́ком проговорила:
«Тебе полно, Олёксей, Боѓу да молитьц́е!
Умолил себе ты царьсьво да небесно».
120 Ото сна стал Олёксей да пробужатьц́е,
Клюцёвой свежой водой да умыватьц́е,а
Тонким белым полотеньц́ём да вытиратьц́е.а
Стал ѓосподу Богу помолилсэ,
Божьёй Матери прицистой со сьлёзамы.
125 Пошол Олёксей да к синёму морю,
Становилсэ Олёксей да на караблик.
Не хотелось Олёксею во Римськое царьсьво,
Как хотелось Олёксею во дальняя земли.
Пала Олёксею сильняя погода,
130 Носило Олёксея трои сутки,
Принесло опять во Римськое во царьсьво,
Выходил на кру́той красной бережоц́ек;
Выходил на росыпцятой песоц́ек;
Молилсэ он Боѓу со сьлёзамы,
135 Шшоб матушка-отець да не признали.
Идут как кнези, бояра,
Идут оны во Божию-ту ц́ерьковь,
По нишшим златници давают, —
Велят поминать всё Олёксея,
140 Олёксея Божьёго Цёловека.
Олёксей от них златници не принимаёт,
На Ѓоспода руки вызьнимаёт.
Идёт Ефимъян да князь богатой,
Тому нишшому златницю даваёт;
145 Тот нишшой златници да не примаёт,
На Ѓоспода руки возьнимаёт,
Ефимъяну в резвы ноги да пада́ёт,
Ноги сьлёзамы обливает:
«Не нать твоей милосьти спасёной;
150 Я могу так знати Олёксея,
Олёксея-та Божья Цёловека». —
«Уж ты как моёго сына знаёшь,
Ты по имени ёго называёшь,
По оте́цесьви ёго величаёшь?» —
155 «Уж я как твоёго сына знаю:
Мы в одном-то месьти Боѓу молились,
Молились с Олексеюшком да спасались;
Пошол Олёксей да во дальния земли,
Пошла я, калика, да в здешноё место.
160 Уж вы гой есь, Ефимъян да кнезь богатой!
Сострой-ко мне-ка келейку да спасёну
У своёго ты красного крылецька,
Не ради ты калики да перехожой,
Ради своёго сына да Олёксея
165 Олёксея-то Божьёго Цёловека».
Состроил ёму келейку спасёну.
Молилсэ Олёксей да лет пятнадцать.
Как шчо Ефимъян да пил он, кушал,
Отсылал-то калики да перохожой.
170 Как злы были халуи-лиходеи:
Хорошу-ту пишшу всё приедали,
Всё носили помои, ополоски.
Богородица въявь ёму явилась,
Прицистая мать Мария:
175 «Тебе полно, Олёксей, Боѓу молитьц́е!
Умолил себе царьсьво небесно.
Возьми-тко ц́ернильницю да бумажку,б
Пиши-ко ты своё да похоженьё,
Пиши-ко своё да прихоженьё».
180 Посьпел Олёксей только написати, —
Пришол Ѓосподь душу вынимати,
Он со аньгеламы пришол, со арханьделамы,
С херувимамы пришол да с серафимамы,
Со всёю небесной пришол силой.
185 Заносило по граду да духи сьвяты.
Да негде-то не могут найти сьвятого.
Пошли оны во Божью ц́ерьков:
«Как угодьники у нас равзе явились?»
За престолом тут им проговорило:
190 «Вы ишшите святого у Ефимъяна:
Преставилась калика да перехожа,
Он дёржит в руках рукописаньё».
Некому́ рукописаньице не даётц́е,
Рукописаньице не даётце.
195 Идёт Ефимъян да князь да богатой,
Ёму рукописаньицё далосе.
Как жалко Ефимъян да сидит плацёт,
Как жалко Ефимъян сидит возрыдаёт:
«Возьлюбляно ты цядо Ѓосподнё,
200 Ише ты ли Олёксей да Цёловек Божей!
Цёго ты пришол теперь к нам не сказалсэ,
С одного бы блюда пили с тобой, воскушали,
Заедно бы с тобой Ѓосподу молились,
За младого цьвета трудились!»
205 Идёт ёго маменька родима,
Как жалко она да идёт плацёт,
Как жалко она идёт возрыдаёт,
Власы со главы да содираёт:
«Возьлюбляно цядо ты ѓосподнё!
210 Ишшо ты ли Олёксей Цёловек Божей!
Цёго пришол нам ты не сказалсэ?
С одного бы блюда пили с тобой воскуша́ли,а
Заедно бы с тобой Ѓосподу молились,а
За младого цьвета трудились!»
215 Идёт ёго обручная кнегина.
Стогды у ей злацён пояс роспустилсэ,
Стогды у ей злацён перьстень роспаялсэ.
Как жалко́ она да идёт плацёт,
Как жалко́ она идёт возрыдаёт.
220 «Ишше ты ли Олёксей ты Цёловек Божей!
Цёго пришол нам ты да не сказалсэ?
С одного бы блюда пили с тобой, воскуша́ли,
Заедно с тобой Богу молились,а
За младого цьвета трудились!»в
Жил был Микитушка, он преставилсэ.
Оставалось у Микитушки цядышко милоё,
Ищэ ма́лодой Оксёнышко да Микитиць млад.
Уж как стал Оксёнышкоа да на возросьти,
5 Как жонила ёго маменька да родимая.
Захотелось Оксёнышку ехать да во цисто́ полё
Как людей-то посмотреть да как себя казать.
Проважаёт ёго матушка родимая,
Проважаёт ёго да молода жона;
10 Проважаёт ёго матушка да наказыват:
«Ты поедешь, моё да цядо милоё,
Ты наедёшь в цисто́м поли старого,
В поли старого наедешь, в поли т’ малого, —
Со коня соходи да низко кланейсэ,
15 Не обижай понапрасну не единого.
Как рознежитц́е твоё да тело белоё,
Розгоритц́е твоё да ретиво́ серьцё,
Ты захошь как купатисе да в Пучай-реки,[495] —
Уж ты перьву-ту струёцьку за́плыва́й,
20 Уж ты другу-ту струёцьку да за́плыва́й,
Уж ты третьёй-то струёцьки да не плавай-ко.
Ты послушай-ко матушкина наказаньиця».
Как поехал Оксёнышко да Микитиць млад,
Он наехал в цисто́м поли старого,
25 В поли старого наехал да в поли малого, —
Со коня соходил да низко кланелсэ,
Не обижал понапрасну да не единого;
Как розьнежилось ёго да тело белоё,
Розгорелось ёго да ретиво́ серьцё,
30 Захотел купатисе да в Пучай-реки,б —
Уж он перьву-ту струёцьку за́плывал,
Уж он другую струёцьку за́плывал,
Уж он третью-ту струёцьку за́плывал,
Не послушал он матушкина наказаньиця.
35 Да за третиёй струёцькой стоит велик камень,
Да на этом каменю лёжит драго́ сукно,
А на этом на сукни лёжит злацён ремень,[496]
Заходил тут Оксёнышко на велик камень,
Уж он взял как во руки злацён ремень,
40 Ишше сам он говорил да таковы реци:
«Ишше хто этым ремешком цёшитц́е,
Ишше мне кабы теперецю в глаза видать!»
Сколыбаласе матушка да Пучай-река,
Выходила злодейка да зьмея лютая:
45 «Уж ты ѓой еси, Оксёнышко да Микитиць млад!
Как осмелилсэ зайти ты на мой велик камень,
Да моим ты гребешком как цёшисьсе?
Я хоша́ тебя, Оксёнышка, да жива́ зглону,
Я хоша́ тебя, Оксёнышка, на дно згружу,
50 Я хоша тебя, Оксёнышка, да под хоботы,
Унесу я тебя да к малым детоцькам,
Дав к малым детоцькам сьнесу тебя на сьиденьицо».
Говорил тут Оксёнышко таковы реци;
«Огледись-ко ты, злодейка зьмея лютая,
55 Ишше-то на Москвы топерь деитьц́е?»
Огледеласе злодейка зьмея лютая.
Как Оксёнышко со камешка да у́нырну́л.
Уж как масьтёр был ходить Оксёнышко по-ры́бному,
Ишше масьтёр был нырать да по-зьвериному.
60 Да крутёхонько бежал Оксёнышко г добру коню,
Надевал на собя да платьецо нижноё,
Надевал на собя да платьецо верьхноё,
Ишше всю на собя збрую богатырьцькую;
Как садилсэ Оксёнышко на добра коня,
65 Уж он взял как во ру́ки да саблю вострую;
Тут скрыцял как, зыцял да зысьным голосом:
«Прошу милосьти, злодейка, со мной поотведатце!»
Налетела злодейка да зьмея лютая, —
Отрубил у злодейки да буйныя головы.
70 Как поехал Оксёнышко во цисто́ полё,
Как наехал в цисто́м поли розбойницьков —
Как пограбили на Вологды Миколу-ту,
Да Миколу-ту пограбили как Можайцького.
Уж он со́брал всю казну до копеёцьки.
75 Он поехал ко матушки к родимыя.
Как стрецяёт ёго матушка родимая, —
Не стречаёт ёго да молода жона.
Говорил тут Оксёнышко да Микитиць млад:
«Уж ты ѓой есь, моя матушка родимая!
80 Ише ѓде-ка моя да молода жона?»
Промолцяла ёго матушка да родимая;
Как вела ёго во высоки теремы,
Как садила Оксёнышка за дубовой стол,
Говорил тут Оксёнышко да Микитиць млад:
85 «Уж ты ѓой есь, моя матушка родимая!
Ише ѓде-ка моя да молода жона?»
Говорила ёму матушка родимая:
«Как твоя-та жона да издурацилась:
Подсмотрела твои да золоты́ клюци,
90 Отмыкала всю твою да золоту казну,
Уносила всю казну да до копеёцьки.
Как спозналасе с купцямы с торговыма,
Да играт она во картоцьки да во шаѓматы;
Приграла твою всю да золоту казну».
95 Как садилсэ Оксёнышко на добра коня,
Он поехал по городу по Киеву,
Де играют во картоцьки да во шахматы;
Он увидял на улици ребятушок:
«Уж вы ѓой еси, ребятушка малыя!
100 Ишше ѓде-ка играют купци-госьти торговыя,
А играют во картоцьки да во шахматы?»
Приводили ребятушка малы-малыя.
Как стоят тут цясы да каравульния.
Уж он взял во руки саблю вострую,
105 Он зашол тоѓды в полаты во купец́еськи,
Он у всих отрубил да буйны головы,
Ише со́брал всю казну да до копеёцьки.
Как ёго сидит молода жона во большом углу,
Во большом углу сидит она пьенёшенька.
110 Уж он взял как за косы за женьцькия.
Привязал он ко хвосту да лошадиному,
Как повёз ей по городу по Киеву.
Ише вси во городи здивовалисе.
Привёз он ко матушки к родимыя.
115 Как стрецяёт ёго матушка родимая.
«Уж ты вой есь, моя матушка родимая
Шьчо я буду делать над молодой жоной?»
Говорила ёму матушка родимая:
«Как твоя-та жона — да как твоя воля».
120 Отрубил у жоны да по плець голову.
Ходил-гулял Дунаюшко из орды в орду,
Загулял молоде́ць да х королю в Литву.
Да король-от молодца любит-жаловат,
Ишше душоцька Настасья королевисьня
5 Да не может на ёго да нагледетисе,
Нагледетисе она не можот на ёго да насмотретисе.
Да приходит она ко батюшку ко королю:
«Уж ты батюшко, король земли Ляховиньцькия!
Ты отдай-ко мне-ка молодца во клюсьники,
10 Ты во верныя отдай мне-ка во прикашшики,
Шьчобы было кому-то верить золоты клюци,
Золоты клюци верить, казна моя нешчотная».
Отдавал тут король да своёй доц́ери.
Да живёт тут Дунаюшко у Настасьюшки,
15 Никакой ёму нету утехи да роботушки:
Ише дьнём-то играют с ней во картоцьки.[497]
Как заводитц́е у короля стол, почэсной пир,
Да зовут тут Дунаюшка Ивановиця.
Не спушшат его Настасья королевисьня:
20 «Не ходи-тко ты, Дунаюшко сын Ивановиць!
Неровно́-то во хмелю словцё-то молвитц́е, —
Потерять ты свою буйну голову,
Укороташь ты себе да веку долгого».
Не послушал Дунаюшко сын Ивановиць,
25 Да пошол’ королю на почэсной пир.
Уж как все-то на пиру сидят напивалисе,
Ишше все-то на ц́есном сидят наедалисе,
Уж как все-то на пиру сидят приросхвастались.
Ишше тот тем хвастаёт, ново́й новы́м:
30 Ишше глупой-от хвастат молодой жоной,
Неразумной-от хвастат родимо́й сёстрой.
Говорил тут король земли Ляховиньцькия:
«Уж ты ѓой еси, Дунаюшко сын Ивановиць!
Ты цёго сидишь, ты не пьёшь, не ешь,
35 Ты не пьешь-то не ешь да неци́м да не хвастаёшь?»
Говорил тут Дунаюшко сын да Ивановиць:
«Ишше цим мне у вас теперь да похвастати?
Я живу-ту теперец́е у Настасьюшки;
Некакой мне-ка нет утехи да роботушки:
40 Уж я дьнём-то да играю с ней во картоцьки».
Ишше эты как реци не в любе́ пришли.
Он скрыцял тут, зыцял да зысьним голосом:
«Уж вы ѓой еси, тотаровя поганыя!
Уж вы му́рзы, палаци есь немило́сьливы!
45 Уж вы скуйте-тко, сьвяжите доброго молодца,
Вы везите-ко ёго на смёртную казеню».
А бежали тотаровя тут поганыя,
Ишче мурзы, палаци немило́сьливы,
Уж как бросили на телёжку дрововозную,
50 Повезьли ёго на смёртную казеню.
Говорил тут Дунаюшко сын Ивановиць:
«Уж вы ѓой еси, тотаровя поганыя!
Вы везите-ко дорожкой прямоежжою
Мимо душоцьку Настасью королевисьню».
55 Он скрицял тут, зыцял зысьним голосом:
«Уж ты душоцька Настасья королевисьня!
Уж ты сьпишь на тисо́выя кроватоцьки,
Ты на мяккия пуховыя периноцьки,
Ты не знашь над собой некакой невзгодушки:
60 Да везут меня, удалого добра молодца,
Да везут меня на смёртную-ту казеню».
Тут скрыцял как Дунаюшко во второй након,
Да скрыцял тут Дунаюшко в третей након,
Да во всю голову скрыцял да во всю могуту,
65 Во всю силоцьку скрыцял свою богатырьцькую:
«Уж ты душоцька ли ты Настасья королевисьня!
Уж ты сьпишь ли на тисовой на кроватоцьки,
Ты на мяккия пуховыя периноцьки,
Ты под тёплым соболином одевалышком,
70 Ты не знашь над собой некакой невзгодушки:
Как везут меня, удала добра молодца,
Да везут меня на смёртную казеню».
Тут услышала Настасья королевисьня.
С угла на угол полата покацяласе,
75 Как стёколышка в околёнках забрявкали.
Тут бросаласе Настасьюшка по плець в окно,
Как крыцяла, зыцяла она зыцьним голосом:
«Уж вы ѓой еси, тотаровя поганыя,
Уж вы мурзы, палаци есь немило́сьливы!
80 Уж вы ежели мне вы не послушныя,
Уж я скоро срежусе во платьё богатырьскоё,
Я у всих отрублю у вас буйны головы».
Уж то скоро везьли удала добра молодца,
Как везьли скоро ёго на ей широкой двор.
85 Ишше жил с того[498] Дунаюшко у Настасьюшки,
У Настасьюшки-то жил ровно ишше три года.
Стогда поехал ко солнышку столён-киевську.
Как на ту пору у солнышка да почэсной пир.
Как зовут тут Дунаюшка на почэсной пир.
90 Уж как все-то на пиру сидят напивалисе,
Уж как все-то на чесном сидят наедалисе,
Уж как все-то на пиру сидят приросхвастались.
Ишше тот ли тем хвастаёт, ново́й новы́м:
Ишше глупой-от хвастат молодой жоной,
95 Неразумной-от хвастат родимо́й сёстрой.
Только солнышко князь Владимир столён-киевской
Только ходит по полатушки, похаживал,
Да такия он-то реци спроговаривал:
«Ишша все-то у нас во городи поженёны,
100 Ишша красныя-то девушки взаму́ж пода́ваны;
Столько я один, князь Владимир, да холо́с хожу,
Я холос-то хожу теперь, нежонат живу.
Ишше хто бы мне прибра́л сопружницю,
Мне сопружницю прибрал, мне-ка сопротивницю,
105 Шшёбы лициком была бела, умом свёрсна,
Шшёбы лицико было порохи сьнегу белого,
Шшёбы брови-то у ей были цёрного соболя,
Шшёбы оци-то у ей были ясного сокола,
Шшёбы походоцька у ей была павиная,
110 Шшёбы тихая рець была лебединая?»а
Ишше бо́льшой-от туляитц́е за среднёго,
Ишше среднёй-от туляитце за меньшого,
Как от меньшого Владимеру ответу нет.
Из-за того из-за столика из-за средьнёго,
115 Да со той ли скамеёцьки белодубовой
Да ставаёт Дунаюшко сын Ивановиць,
Ишше сам говорил он таковы реци:
«Уж ты ѓой еси, солнышко Владимер стольно-киевськой!
Бласлови-тко мне да словцё молвити,
120 Да бес той шшёбы́ тюрмы мне-ка бес тёмныя,
А бес той мне-ка бес сылоцьки без дальния,
А бес той мне-ка без пе́тёлки шелко́выя».
Говорил тут как Владимир столён-киевцькой:
«Ишше Бох тя бласловит, Дунай да сын Ивановиць,
125 Да бес той тебя тюрмы шшёбы бес тёмныя,
Да бес той тебе без петёлки шелко́выя,
Да бес той тебе бес сылоцьки без дальния». —
«Уж как знаю я тебе как сопружницю,
Я споружницю-ту знаю да сопротивницю:
130 Она лициком есь бела́, да есь умом свёрсна;
У ей лицико есь порохи снегу белого,
Как походка у ей есь павиная,
Ише тиха-та рець лебединная,
Ишше брови-то у ей да цёрного соболя,
135 Ишше оци-то у ей да ясного сокола:
У того ли короля есь Лехоминьцького
Ишше молодая Опра́ксе́я королевисьня». —
«Ты бери-тко-се, Дунаюшко, денёг колько надобно». —
«Мне не надобно твоёй золотой казны;
140 Столько дай мне-ка Микитушку Добрынюшку,
Столько дай мне-ка Олёшиньку Поповиця».
Только видели да молодцов да сряжаюцись,
Как не видели уда́леньких поежжаюцись;
Ис циста́-та поля да курёва пошла,
145 Из жолта́го песка да только дым столбом.
Подъехали оне под славной Киев-град.
Оставлят он свою дружинушку хоробрую,
Оставлят-от свою дружинушку, сам наказывал:
«Оставай-ко-се, дружинушка моя хоробрая,
150 Вы играйте-ко во картоцьки, во шахматы,
Какова-та пора да каково́ времё:
Уж я перьвой раз как зыграю да во ту́гой лук,[499]
Уж я дру́гой раз сыграю да по-ратьнёму, —
Вы седлайте-ко, уздайте коней добрыих;
155 Уж я третей раз зыграю по-ратьнёму, —
Вы садитесь крутёхонько на добрых коней,
Вы рубите стогды старого и малого,
Не оставьлейте вы на семё не единого».
Пошол стогды в полатушки королевцькия,
160 Отвореёт он двери потихошенько,
Запираёт он двери помалёшенько,
Королю бьет Дунай цёлом во праву́ руку,
А Опраксы королевисьнёй во леву́ руку.
Говорит тут король земли Ляховиньцькия:
165 «Що сказали про Дунаюшка — жива́го нет,
А теперец́е Дунаюшко сам на двор.
Ты пожить ли пришол опеть, погосьтить ко мне?»
Говорил тут Дунаюшко сын Ивановиць:
«Я не жить к тебе пришол топерь, не госьтить топерь,
170 Я о добром дели пришол теперецю о сватовсьви
Как за нашого за солнышка столен-киевська
Как на вашея на доц́ери на любимыя.
А на мо́лодой Опраксы королевисьни».
Ишше эты королю реци не в любе пришли,
175 Он скрыцял, зыцял зысьним голосом:б
«Ох ты сукин сын, Дунай сын Ивановиць!
Ты опеть же пришол ко мне натьсьмехатисе.
Уж вы ѓой еси, тотаровя поганыя!
Уж вы мурзы, палаци-то немило́сьливы!
180 Уж вы скуйте-ткось, сьвяжите доброго молодца,
Вы везите-ко ёго на смёртную казеню».
Набежали тут тотаровя поганыя,
Ишше мурзы, палаци да немило́сьливы,
Ишше видит Дунаюшко неминуцяя;
185 Он хватил как скамеёцьку белодубову,
Уж он у́цял тотаринов поколацивать;
Ишше сам как ис полатушки выбираите.
Уж он хватил как тотарина за́ ноги,
Уж он у́цял тотарином помахивать:
190 Как куды-то махнёт, летят улици,
Как назад-от махнёт, дак переулкамы.
Как крутёхонько бежал стогда к добру коню,
Уж он взял как в руки ишше ту́гой лук,
Уж он перьвой раз зыграл как во ту́гой лук,
195 Уж он другой раз зыграл да он по-ратьнёму,
Тут наехала дружинушка хоробрая,
Да напали-то рубить оне старого,
Оне старого рубить да оне малого,
Не оставьлеют на се́мяна не единоѓо.
200 Выходил тут король да на красно́ крыльцё:
«Уж ты вой еси, Дунай да сын Ивановиць!
Не руби-тко моёй силы по-напрасному;
Отдаю́ я тебе как доцерь да любимую
Я за вашого за солнышка столён-киевска».
205 Не унималсэ как Дунай да сын Ивановичь.
Говорил тут король да во другой након,
Говорил тут король ёму во трете́й након:
«Уж ты вой еси, Дунаюшко сын Ивановиць!
Не руби-тко моёй силы по-напрасному.
210 Обирайте мою доц́ерь да любимую,
Ишше ту ли Опраксею королевисьню».
Выводил свою доц́ерь да любимую,
Снаредил ей как в платьице драгоченноё,
Выводил-то ей как на красно́ крыльцё.
215 Посадили Опраксею на добры́х коней,
Как поехали с Опраксеей ко солнышку.
Наехали в цисто́м поли ископеть конинную —
Как ведь падали[500] колодци глубокия.
Говорил тут Дунаюшко сын Ивановиць:
220 «Уж ѓой еси, дружинушка моя хоробрая!
Вы везите-тко Опраксею королевисьню
Как ко солнышку Владимер столён-киевську.
Я поеду про бога́тыря в полё проведывать».
Он завидял в цисто́м поли да бога́тыря.
225 Оне сьехались сь им да поотведались,
Приломали все палици да цяжолыя,
Приломали все копья-та ворзумецькия.
Друг друга добольня́ оне не ранили.
Как скоры́м оны боём да рукопашкою:
230 Как скакали церез гриву лошадинную,
Уж как падал Дунаюшко на сыру землю:
Как садилсэ как богатырь на белы́ груди,
Уж как те́нёт как ножик-от из нага́лишша,
Ишше хоцёт поколоть да как груди белыя,
235 Уж как хоцёт смотреть ёго ретиво́ серьцё,
Как ведь едёт старейше казак да Илья Муровець.
Как змолилсэ тут Дунаюшко сын Ивановиць:
«Уж ты ѓой еси, Илья, да Илья-то Муровець!
Пособи-тко мне убить теперь-то бога́тыря».
240 Говорил тут старейше казак да Илья Муровець:
«Да не ц́есь-то нам, хвала да молоде́цькая,
Как не выслуга нам будёт богатырьцькая —
Ишше двум-то бога́тырям одну бабу бить!»
Стрепеталсэ тут Дунаюшко со сырой земли,
245 Уж как шиб тут бога́тыря со белы́х грудей,
Садилсэ тут Дунаюшко на боѓа́тыря;
Уж он стал как пороть у ей груди белыя,
Ишша хочёт смотреть у ей ретива серьца, —
Как увидел на белы́х грудях цюдёной крест,
250 Со которым он сь ей да крестамы бра́талсэ.
Соходил как Дунаюшко со белы́х грудей,
Тут с Настасьюшкой поздоровалсэ.в
Тогда поехали ко солнышку Владимеру.
А поехали ко солнышку ко Владимеру,
255 Как у солнышка у Владимера стол да поц́есён пир.
Тут вси напивались, да вси наедались,в
Да вси росхвастались.
«Уж ты ѓой еси, Настасья королевисьня!
Отведу я тебя да во цисто́ полё,
260 Я сойму со правой руки злацён перьстень,
Положу я злацён перьстень на твою да буйную голову,
Уж я встрелю в тебя да ис туга лука,
Пересьтрелю я свой перьстень да пополам ёго».
Говорила Настасья да королевисьня:
265 «Не стрелей-ко ты, Дунаюшко сын Ивановиць!
Уж ты пе́рьвой раз стрелишь, как не до́стрелишь,
Уж ты другой раз стрелишь, да пере́стрелишь,
Уж ты третей раз стрелишь — мне во белы́ груди».
Не послушал Дунаюшко да Настасьюшки.
270 Уж он перьвой раз стрелил, да не до́стрелил,
Уж он другой раз стрелил, пере́стрелил,
Уж на третей раз стрелил да во белы́ груди,
Застрелил тут Настасьюшку королевисьню.
У Настасьюшки было́ во чьреви два мальцика:
275 У одного по колен да ножки в золоте,
По локо́ть да ножки были у их в се́ребри.г
Тут пришол, посмотрел, — сковал два ножицька, потенул[501] да сам покололсэ. Ише тем бога́тырям стихи поют да старины́ скажу́т.
Был жил Данило Игнатьёвиць.
Он пошол за те да моря дальния,
Он пошол на те да воды тёплыя,
Он пошол во келейки спасёныя.а
5 Как прошла эта вестоцька по всем землям,
Как по всем землям да по всем го́родам, —
Как не стало в городи надеюшки,
Как не стало обороны великия:
Только был один Данило Игнатьёвиць,
10 Он ушел за те моря дальния,
Он на те на воды тёплыя;
Подымался собака ишше Ка́лин царь.
Он и брал ишше соро́к царей да со царевицём,
Ишше сорок королей да с королевицём;
15 Как у кажного царя да у царевиця,
Как у кажного короля да королевиця
По соро́к тысе́ць да мелкой силы ведь.
Подошол собака под славной Киев град,
Розоставливал бело́й шатёр поло́тьняной.
20 Посылаёт своёго посла любимого,
Ишше сам он послу свому наказыват:
«Ты не две́ремы поежжай да не воротамы,
Уж ты прямо скоци ц́ерез стену городовую;
Ты не бей цёлом да ты не кланейсе.
25 Ты меци записку на дубовой стол,
Ишше сам говори да таковы реци:
Уж ты здраствуй, руськой кобе́ль, собаки брат,
Отворей-ко ты воро́та широкия,
Ты росьтеливай сукна ты до́роги,
30 Направлей-ко кушанья да рознолицьного,
Шчобы нашому царю собаки Калинуб
Со своей было арьмией попить, поись».
Тут как солнышко да испугаитц́е,
Как Владимер-князь да запечалилсо.
35 Ишше хоцёт отвореть ворота́ широкия,
Да росьтеливать сукна дороги,
Розоставливать столы да белодубовы,
Направлеть ведь кушанья да розноличного.
Приходила царица благоверная,
40 Ишше та ли Опракса королевичьня,
Говорила она да таковы реци:
«Уж вам полно умирать да впереди смерьти!
Вы крепите-ко ворота крепко-на́-крепко,
Уж вы пойте-ко, служите во Божье́й церьквы
45 Вы тому ли Спасу прецистому,
Божьёй матери прецистой Богородици».
Закрепили ворота крепко-на́-крепко,
Как пошли оны служить во Божьёй ц́ерьквы да трои сутоцьки,
Не пиваюцись служили да не едаюцись.
50 Как пошол тут солнышко да из Божьёй церьквы,
Как настрету удалой доброй молодець.
Он проводит своёй да правой ножоцькой —
Ведь как скацют и́скорки́ булатныя.
Тут как солнышко да испугаитц́е,
55 Как Владимер-князь да запечалилсэ:
Ишше думат, идёт да неприятель-от.
Уж он сам говорил да таковы реци:
«Уж ты здрасвуй-ко, удалой доброй молодець!
Ты коёй земли да ты коёй орды,
60 Ты которого отца, которой матушки?»
Говорил удалой доброй молодець:
«Тебе полно, солнышко, да надсьмехатисе!»
Говорил тут солнышко второй након,
Говорил тут солнышко в трете́й након.
65 «Тебе полно, солнышко, да надсьмехатисе!
Уж как я-то есь города росийського,
Отца-матери Данила Игнатьёвиця,
Ишше на́ имя Михайло Даниловиць».
Уж он брал молодца да за белы руки,
70 Уводил в полаты белокамянны,
Ишше сам говорил да таковы реци:
«Уж ты ѓой еси, Михайлушко Даниловиць!
Послужи-тко ты да верой-правдую,
Послужи-тко-се за веру христеяньцькую,
75 Ты еще́ послужи за Божьи́ церьквы,
Да тому Спасу прецистому,
Божьёй матери, прецистой Богородици».
«Я пойду за те моря за дальния,
Я пойду на те воды на тёплыя,
80 Я просить у батюшка блаѓословленьиця».
Он пошол за те же моря дальния,
Он пошол на те воды на тёплыя,в
Он просил у батюшка блаѓословленьиця
Ишше ехать битьц́е с неприятелём.
85 Благословлял ёго батюшко родимыя,
Он давал ёму соловьюшка на головушку,
Ясна сокола давал да на право́ плецё,
Бела крецята да на лево́ плецё.
Как поехал Михайлушко Даниловиць,
90 Он рубил как силу трои сутоцьки,
Трои сутоцьки рубил да не пиваюцись,
Не пиваюцись рубил да не едаюцись,
Как добру коню отдо́ху да не даваюци.
Тут спрого́ворит соло́вьюшко да на головушки,
95 Вот есён сокол да на право́м плеци,
Бел-от крецят да на лево́м плеци:
«Уж ты ѓой еси, Михайлушко Даниловиць!
Уж ты дай-ко-се отдо́х-от коню доброму».
Не завидял — скакать да церес тулова тотарьския;
100 Запецятались у ёго оци ясныя.
Он спушшал своёго да коня доброго.
Он ходил-гулял ёго доброй конь да трои сутоцьки,
Он с того пришол хозяину.
Он наця́л рубить силу тотарьскую,
105 Трои сутоцьки рубил да не пиваюцись.
Как и были накопаны по́дкопы глубокия.
Уж он перьвой по́дкоп пере́скоцил,
Уж он другой по́дкоп пере́скоцил,
Уж он в тре́тей уронил Михайлушка Даниловиця.
110 Набежали тотаровя поганыя,
Ишше те ли палаци да немило́сьливы,
Как опу́тали в путани шолковыя,
Как сковали в желе́за ворзомецькия,
Повели ёго да к цярю Калину.
115 Говорил ёму да ишше Калин-царь:
«Уж ты ѓой еси, уда́лой доброй молодець!
Уж ты как служил да царю белому,
Ишше так мне послужи да царю Каину».
Как говорил Михайлушко Даниловиць:
120 «Кабы был я теперь на вольнёй волюшки,
Я сидел бы у тебя да на белых грудях,
Я порол бы твои да груди белыя,
Я смотрел бы твоё да ретиво́ серьцё».
Повезьли ёго на смёртну казень-от.
125 Тут проговорит соловьюшко да на головушки,
Млад есён соко́л да на правом плеци:
«Уж ты ѓой еси, Михайлушко Даниловиць!
Ты росьтени-ко свои да ножки резвыя,
Приросправь-ко свои да руцьки белыя, —
130 Как спадут с тебя да п́утани шолко́выя».
Росьтянул свои да ножки резвыя,
Он росправил свои да руцьки белыя,г —
Все скатились путани шолко́выя.
Откуль взялсэ-проявилсэ его доброй конь
135 Он со всею со збруей богатырьцькою.
Как поехал Михайлушко Даниловиць,
Как увидял в цисто́м поли да родна батюшка.
Как нашол ёго батюшко колокольню-ту.
(Положил на голову колокол)
Смотрел своёго да цяда милого.
140 Он не мок ёго увидеть во ту́ пору.
Как хватил он днишо карабельнёё,
Уж он налил клюцёво́й воды
Уж как ходит, ишшот своёго цяда милого.
(тулова тотарьцькия моет)
Уж как едёт Михайлушко Даниловиць.
145 Он хватил везишшо сорока пудов,
Ишше сьвисьнёт, падёт ему по шляпоцьки.
Говорил Михайлушко да таковы реци:
«Шьчо ты езьдишь, уродишшо, по полю́ уродуёшь?» —
«Уж я думал, дитятко, тебя жива́го нет».
(Отец пошол в келью опеть молитьц́е, а он пошол домой.)
Ходил-гулял Иванушко Дудоровиць,
Он ходил-гулял да по цисту́ полю,
Он стрелял гусей да белых ле́бедей,
Перелётных-то серых да малых утоцёк.
5 Засьтрелил-то он стрелоцьку в стольнёй Киев-град,
Вот на те ли на сады да на зелёныя;
Он пошол как за стрелоцькой за калёною.
Как увидяла как Софьюшка доць Волхо́висьня,
Как звала ёго во высоки во теремы,
10 Как поила, корьмила ёго до́сыта,
Ёго досыта корьмила да ёго допьяна.
Как цюдны́ма крестамы оны побраталисе,
Как злацёныма персьнями да обруцялисе,
Шшобы одному-то молодцу не женитисе,
15 Шшобы Софьюшки да взамуж нейти.
Отзвонили цесну́ рану заутреню;
Как будила Иванушка Дудоровиця:
«Ты вставай-ко-се, Иванушко Дудоровиць!
Отзвонили цёсну рану заутреню».
20 Как крутёхонько Иванушко снарежаитц́е,
Поскоре того со Софьюшкой роспрошшаитц́е.
На перьву-ту лесинку спусьтилсэ,
Он на другу-ту лесинку спусьтилсэ,
Как на третьёй-то лесинки стретили,
25 Ишше стретили два братца да два Волховиця:
«Уж ты ѓой еси, Иванушко да Дудоровиць!
Уж ты как зашол ко нашой се́стрици ко родимыя,
Как ко молодой ко Софьюшки да к Волховисьнёй?» —
«Я ходил, братцы, гулял по цисту́ полю,
30 Я сьтрелял-то гусей да белых ле́бедей,
Перелётных-то серых да малых утоцёк;
Засьтрелил как я стрелоцьку в славной Киёв-град,
Засьтрелил я как стрелоцьку на ваш сад да на зеленыя;
Я пошол как за стрелоцькой за калёною.
35 Как увидял Софьюшка доць да Волховисьня,
Позвала миня во высоки да во теремы». —
«Уж ты хоцёшь ли, Иванушко, да женитисе
Ты на нашой сестрицюшки на родимыя?»
Говорил тут Иванушко таковы реци:
40 «Как у нас-то со Софьюшкой да заправлёно,
Ишше белы у нас руцюшки зада́ваны,
Шщобы мне, добру молодцу, не женитисе,
Шщобы Софьюшки да взаму́ж нейти».
Ишше эты братанам реци не в любве пришли.
45 Оне брали Иванушка за белы́ руки,
Посадили на телёжку да дрововозную,
Повезьли тут Иванушка во цисто́ полё,
Отрубили у Иванушка по плець голову,
(положили на торелоцьку),
Приходили ко сестрицюшки к родимыя:
50 «Уж ты ѓой еси, сестрицюшка наша родимая!
Ишше это есь голова да коёго́ тула?»
Говорила сестрицюшка да родимая:
«Уж вы по́ роду братаньиця мне родимыя,
По поступки вы есь, братана, всё розбойницьки».
55 Ишше эты как реци братанам не в любве пришли.
Оны брали сестрицюшку за белы́ руки,
Отвозили сестрицю да во цисто́ полё,
Отрубили у сестрици да буйну голову.
(Тут и сёстру све́ршили.)