XIX. Павла Федоровна Конёва, урожденная Корехова, замужняя женщина 34 лет. Она училась один год в Кузоменском училище и настолько усвоила грамоту, что может свободно писать. Затем она получила кое-какие врачебные познания: два месяца училась в г. Кеми у доктора оспопрививанию, и в качестве оспоопрививательницы некоторое время жила в Умбе. Жила она и в Кандалакше, но тут она уже занималась шитьем. Одним словом, она изъездила все побережье Белого моря от Архангельска до Кандалакши и весь Терский берег от Кандалакши до с. Поноя. Как женщина бывалая, она отличается открытым обращением и чужда всякой застенчивости. Часто вращаясь в городском обществе, она восприняла некоторые черты городской жизни: например, ходит в прюнелевых башмаках, не употребляет грубых деревенских выражений и называет свои былины не «старинами» или «стихами», как обычно они зовутся, а именно «былинами». Однако же она переняла у старух целый ряд песен, причитаний, заговоров и с большой охотой поет их. Кроме чужих песен, она поет также сочиненные ею самой песни, которые, по ее словам, она сразу придумывала и записывала целиком. Лет за шесть до нашего приезда она была большой любительницей новых песен, и к тому времени относятся сложенные ею песни. По ее словам, песню «Девицы, милые созданья» в Кузомени поют все. Вот две из сочиненных ею песен. Обе они носят автобиографический характер; вторая сочинена незадолго до выхода замуж за бедного крестьянина и заканчивается примирительной нотой. Напевы этих песен крайне просты и шаблонны; она сочиняла их также сама, очевидно, по образцу новейших песен, занесенных в Архангельскую губернию. Мелодия песни «Я сколько мук переносила» очень похожа на мелодию романса «Над серебряной рекой».
1
Деви́цы, милыя созданья,
Всех бойтесь вообшше мущин.
Мущины ласковы бывают,
Покуда ни обманут нас.
О, как они нас обольщают,
А мы, несчастны, верим йим.
Они не любят нас, несчастных,
Они загубят нашу жизнь.
Мы в жизни светлых дней не видим,
Не встретим радостей нигде.
Не будёт нам зьдесь утешенья,
Не будет верной нам любви.
Я много горя испытала,
Закрыто всё в моей груде.
Но это всё неисправимо,
Уже промчалось всё давно,
И тяжело нам жить на свете,
Когда защиты у нас нет.
Нет, нет её у нас, не будет
У нас до гроба никогда!
А я до гроба, до могилы
Страдать и мучитца должна.
Девицы, я вас умоляю:
Не стоит нам мущин любить!
Уже пора, настало время
Ихны надьсмешки нам забыть.
Они нас много раздражали,
Но не любили никогда.
Но мы тепере всё узнали,
Когда згубили мы себя.
2
Я сколько мук переносила,
И обманов — вдвое.
А тоска тоски сильней,
Рвется ретиво́е.
Хорошо тому на свете,
Кто не знал невзгоды;
А я с тоской уже знакома
Почти в детски годы.
Ко мне ва́рвара-мущины
Часто подходили,
Мне подарки и любовь
Всё они сулили.
На обманы я здалась,
Что после любви этой, —
И тепере я живу
Дурочкой отпетой.
Вы, девицы, не смотрите
На мушски обманы;
Выходите за мущин,
Хоть за пусты корманы.
Хотя з бедным муженьком
Лутче заживётца,
Чем з богатым мужиком —
Всякий надсмеётца.
Большую часть старин она переняла от знаменитой певицы Терского берега Маремьяны Ефимовны Немчиновой (о ней упомянуто в «Беломорских былинах»), которую крестьяне называют также Марихой и Маришкой. Это — пожилая слепая девица, 45—50 лет, родом из с. Пялицы; она бывает в различных селах Терского берега, часто поет на клиросе вместо дьячка и читает над покойниками. Учителем ее был покойный Иван Коворнин, грамотный крестьянин из с. Варзуги, мастер петь старины. Два его сына, Никифор и Николай, по словам крестьян, переняли у отца старины. Но мы не застали их дома. Про Маремьяну и покойного кузоменского крестьянина Гаврилу Петровича Чунина говорят, что они сложили стих, известный многим в Кузомени:
«Боже, жизнь моя управи
Всемогущею рукой (2)
И от бед меня избави,
Просвети рассудок мой» (2) и т. д.
По словам Коневой, Маремьяна знает всего 50 старин; некоторые из них она могла перечислить: 1) Илья Муромец, 2) Добрыня и Алеша, 3) Алеша Попович, 4) Дюк Степанович, 5) Чурило; 6) про Марью Юрьевну: прекрасна Марья Юрьевна пришла на черён карабь; стало черён карабь покачи́вать; ее увез Васько Торокашко сын Замо́ренин; 7) про Марину дочь Кайгалову: она была заперта в тереми; Иван (Васильевич?) хотел взять ее замуж, но ей не хотелось; он стал ругать ее дурой и другими нехорошими словами; 8) Иван Дудорович; 9) Князь Дмитрий и его невеста Домна; 10) Вдова, ее дочь и сыновья-корабельщики; 11) Князь, княгиня и старицы; 12) Смерть Скопина; 13) про свекора и свекровь (?); 14) Оника-воин (поется на голос старины, а не стиха); 15) Козарин; 16) Добрынюшка. Кроме того, Маремьяна знает несколько стихов, например, про Алексея Человека Божия.
Другие старины Конева заимствовала у своей матери, Авдотьи Васильевны Кореховой, старухи 70 лет, родом из с. Кашкаранцев. У матери она переняла, например, старину о Михайле Даниловиче. А. В. знает много старин и несколько духовных стихов, например, «Чудная царица Богородица». Иногда А. В. пела вместе с Маремьяной; например, от них обеих Конева заучила песню «Как на матушке на святой Руси» (взятие Риги при Петре I). Конева также иногда поет старины вместе с Лисаветой Олексеевной Ондроновой (прозвище «Кузиха»), родом из с. Оленицы; но им приходится спеваться, так как между заученными ими старинами есть некоторая разница.
В напевах Коневой не замечается тех архаических черт, которые свойственны мелодиям былин, записанным от других, более старых женщин. Это вырождение эпического стиля объясняется тем, что Конева хорошо знакома с мелодиями новейших песен. Говор Коневой также носит следы городского влияния.
Павла Федоровна Конёва.
182. НЕУДАВШАЯСЯ ЖЕНИТЬБА АЛЕШИ
Што й во стольном было граде, граде Киеве,
А у солнышка было князя у Владимера:
Заводилсэ, начиналсэ стол, почесьтен пир,
Не для батюшка пир, да не для матушки,
5 Не для тех попов, отцов духовныих,
Не для тех причетьников церьковныих;
Заводилсэ, начиналсэ стол, почесьтен пир
Он для сильных могучиих бога́тырей.
Ищэ все на пиру да наедалися,
10 Ищэ все на чесно́м да напивалися,
Ищэ все на пиру да приросхвастались.
Ищэ тот то тем хвастаёт, другой иным:
Ищэ умной-от хвастат отцом, матерью,
Неразумной-от хвастат молодой женой,
15 Вовсе глупой-от хвастат родимо́й сестрой;
А богатой-от хвастат золотой казной,
А Олёшенька хвастат калено́й стрелой,
Ищэ сильной-от хвастат могуто́й-силой.
Добрынюшка похвастал женой; нечем ему хвастать, так похвастал молодой женой Настасьей Микулишной; все за столом преусмехнулись —
«Дак хоть хвастает Добрыня молодой женой,
20 Молодой женой Настасьёй Никуличной!»
Вдруг не из бо́льшого места не из меньшого,
Из-за тех ли столов да из-за средниих,
Выходил у нас Владимер стольно-киевский,
Выходил из-за столов он на дубовой пол.
25 Он по комнаты своёй тут похаживат,
Он такия сам речи поговариват:
Уж он кличот-выкликает поединьщика[485]
С Невежей биться-ратиться:
«К нам летат Невежа чёрным вороном,
30 Уж и пишет Невежа со угрозою.
На ково же мне накинуть эту служебку?
Мне накинуть эту службу на старого бога́тыря да Илью Муромца».
Поднимаетца Илья да на резвы́ ноги.
«Благослови же мне-каа, Владимир, слово вымолвить!
35 Я недавно ис той пути-дороженьки.
Я на заставушки стоял ровно двенадцать лет,
Долго билсэ я с Невежей, долго ратился.
За последнее время не казал он глаз.
Вы пошлите-тко Добрынюшку Никитичя
40 Вы с Невежею битьца, битьца-ратицьца...»[486]
183. МИХАЙЛО ДАНИЛОВИЧ
Да во славном было городе да во Киеви,
Што у солнышка-князя да у Владимера.
Заводилсэ-начиналсэ стол, поче́сьтён пир
Не для батюшка пир да не для матушки,
5 А для тех для попов, отцов духовныих,
И для тех причетников церковныих,
Всё для руских для сильных для бога́тырей.
Да ишьше все на пиру да наедалися,
Ишше все на честном да напивалися,
10 Промежду они собой да приросхвастались.
Ищьче тот-от тем хвастаёт, иной иным:
А богатой-от хвастат золотой казной,
Ишьче глупой-от хвастат молодой женой,
Неразумной-от хвастат родимо́й сестрой,
15 Ишьче сильной-от хвастат своей силою.
А один сидит Данило да сын Игнатьевич,
Он не пьёт сидит, не ест, нечем не хвастаёт,
Понизя он сидит удалую голову,
Потупя он сидит да очи ясныя.
20 Воспро́говорит Владимер стольно-киевской:
«Уж ты ѓой еси, Данило сын Игнатьевич!
Уж ты што же не пьёшь, не ешь, не хвастаешь?
Иль в пиру тебе место не по отчине,
Иль в пиру тебя чарою прио́бнесьли,
25 Иль какой дурак-невежа натьсмехаитце?»
Воспрого́ворит Данило сын Игнатьевич:
«Уж ты солнышко-Владимер стольно-киевской!
Благослови-тко ты Данилу слово вымолвить
Ты бес той ли бес сылочки да без дальныя,
30 Ты бес той ли мне казени бе-смёртныя,
И бес тех ли столбов да без высокиих
И бес тех ли ремней бес сыромятныих». —
«Да говори ты, Данило, что ти́би́ надобно,
Ты бес той ли бес сылочки без дальныя,
35 Ты бес той ли бис казени би-сьмёртныя,
Ты бес тех ли столбов да без высокиих,
Ты бес тех ли ремней да сыромятныих». —
«Я задумал теперь скинуть платьё цветноё,
Я задумал одетце в платьё чёрноё,
40 Да ищьче в чёрное платьицо спасёноё».
Воспрого́ворит Владимер стольно-киевской:
«Уж ты ѓой еси, Данило сын Игнатьевич!
На ково же ты бросаешь ты сьвятую Русь,
Ищьче хто у нас останитце зашчитою,
45 Граду Киеву будет обороною?» —
«Уж ты ой еси, Владимер стольно-киевской!
Што останетце у мня есь чадо милоё,
Ишше на́ имя Михайло-свет Данилович.
У мня может Михайлушко конём владать,
50 Он конём можот владать да копьём шу́рмова́ть.
Дак постоит мой Михайло зашчитою
И за Киев он град да обороною,
И за всю он за матушку сьвятую Русь».
Воспрого́ворит Владимер стольно-киевской:
55 «Ты поди же, Данило, в келью тёмную,
Ты во тёмную келию спасёную».
Тут приходил Данило сын Игнатьёвич
Со чесна пиру́ от князя от Владимера.
Призывает своего он чадаа милого,
60 Ишьше на́ имя Михайла Даниловича:
«Уж ты ѓой еси, Михайло да сын Данилович!
Я накину на тибя типере служобку,
Уж я служобку накину немалую,
Я немалую служобку да великую:
65 Будь зашчитой всему-ту граду Киеву,
Обороной постой да за сьвятую Русь.
Ты уж можошь тепере конём владать,
Ты конём можошь владать да копьём шу́рмовать.
Я даю́ тебе коня да боѓатырсково,
70 Я даю́ тебе палицу тяжолую,
Я даю́ тебе копьё да долгомерноё,
Я даю́ тебе трубку долговидную,
Я даю́ те все досьпехи боѓатырския.
Накажу я тебе, да чадо милоё:
75 Уж ты выедёшь на гору на высокую,
Посмотри тогда в трубку долговидную;
Тут увидишь ты силушку несьметную,
Ты несьметную силушку, несьчотную;
Не заезжай ты, Михайло сын Данилович,б
80 Не заезжай во сереёдку силы-матицы,
Уж ты бей-то силу-то со строчками,[487]
Оставляй силу наволо́чками.
Уж ты дай коню отдо́ху хоть на суточки;
Ты на суточки не дашь, дай нав полсуточок,
85 На полсуточок не дашь, да хоть на три часа.
Есьли не дашь, тотары-улановя,
Оне мурзы-палачи да немило́сьливы
Подкопают оне по́дкопы глубокия,
’Не уронят тебя в по́дкопы глубокия
90 И оденут вериги тебе тяжолыя».
И не видели Михайла одеваючись,
Только видели его да поежжаючи:
Во чисто́м-то поле да дым столбом стоит,
Из жолты́х ли песков да курева́ летит.
95 Уж он выехал на го́ру на высокую,
Он попробовал своей да могуто́й силы:
Он выкидывал палицу тяжолую;
Ишьче падала палица не на́ воду,
Што нег на́ воду падала, не на́ земьлю,
100 Ишше падала Михайлу в буйну голову;
А сидит тут Михайло, не росьме́хнитце,
А желты́ кудри ево да не ростряхнутце.
Да кидал-бросал Михайлушко в другой након;
А всё падала палица не на́ воду,
105 Што ни на воду падала, ни на землю,
Ишче падала Михайлу в буйну голову;
А сидит всё Михайло, не усьмехнитце.
А жолты́я кудри не ростря́хнутце.
Да посмо́тре́л он в свою трубку долговидную
110 Он на эту ли силушку несьмётную,
Он на несьмётную силушку, бисчотную.
Подьежаёт Михайлушко к чисту́ полю,
Заежжаёт во серёдку силы-матицы,
Ишше на́чал Михайлушко розмахивать
115 Уж он эту всю силушку да неверную:
В одну сторону махнёт — дак цела улиця,
В другу сторону махнёт — дак переулочки.
Тут и билсэ Михайло ровно три он дня,
Ровно три дня он билсэ, ровно три ночи.
120 Ай устал у Михайла его доброй конь,
Воспрого́ворит он голосом человеческим:
«Уж ты ѓой еси, Михайло сын Данилович!д
Ишче младый ты воин, несьметливой!
Уж ты дай мне отдо́ху хоть на суточки;
125 Ты на суточки не дашь, хоть на полсуточок».
Воспрого́ворит Михайло сын Данилович:б
«Я не дам тебе отдо́ху на еди́ной час».
Воспроговорит ему конь да во другой након:
«Уж ты ѓой еси, Михайло сын Данилович!
(Он не замог делать каких-то прыжков черес трупы-ти)
130 Запылились глаза пылью-ту,
Запеклись мои уста кровью татарскою.
(потом он ему сказывал)
Уж ты ѓой еси, Михайло сын Данилович!б
Есь подко́паны три по́дкопа глубокия.
Уж я первой-от по́дкоп пере́скочу,
135 А другого-то подкопа не до́скочу,
А ишче в третий-от по́дкоп уроню тебя».
Ни послушалсэ Михайло Данилович.
Уж он бил добра-коня да по крутым бедрам,
Он пришпаривал коня да во всю силочку.
140 Ище первой-от по́дкоп пирескочил,
А другого он подкопа не до́скочил,
Ище в третий-от подкоп уронил ево,
Ище сам побежал да ёго доброй конь,
Побежал он по лесам да по дремучиим,
145 Он по мхам бежал болотам по дыбу́чиим,
Он по тем бежал горам да по высокиим,
Прибежал он к Данилу к Игнатьевичу,
Уж он к той ли ведь келии к спасёныя,
Он копытом забил да в мать сыру́ землю,
150 Шчтобы вышол догадалсэ ёго батюшко.
Воспрого́ворит Данило сын Игнатьёвич:
«Верно, есь во чисто́м поле несчастие:
Есь побито моё да чадо милоё,
Не побито оно, верно, изранено!»
(Конь росказывал, что «не давал он мне отдоху на суточки, не давал мне он отдоху не на полсуточок)
155 Ай упал когда Михайло сын Данилович
Он во те ли во подкопы глубокия,
Подбежали тут татаровя-улановя,
Ишше му́рзы, палачи да немило́сьливы,
Подхватили Михайла за белы́ руки,
160 Одевали вериги тяжолыя
На его ли боѓатырски могучи́ плечи;
Повели оне Михайла на сьмёртну казьнь,
И хотят отрубить да по плечь голову.
Воспрого́ворит Михайло сын Данилович:б
165 «Уж вы ѓой есь, палачи да немило́сьливы,
Немилосьливыя вы нежало́сьливы!
Вы сьнимите вириги-те тежолыя,
По добру вы не рубите мне буйну голову».
Ай ни слушают татары Михайлушка,
170 Всё ведут ево поганыя на смёртну казьнь.
Да скрычал-зычал Михайло во всю голову,
Во всю силочку скрычал он боѓатырскую:
«Отпусьтите, татаровя-улановя,
Уж вы мурзы, палачи да немило́сьливы,
175 Немило́сьливыя да нежало́сьливы!»
Тут тряхнул ли Михайло могучмы плечми, —
И свалились вериги тяжолыя.
Он схватил тут татарина за резвы́ ноги,
Тут он начал татарином помахивать,
180 Он махал ли во все четыре стороны:
«Ишше жиловал тотарин, не со́рвитце,
Голова на его жилах всё дёржитце!»
Он далёшеньким-далёко во чисто́м поле
Он заметил тотарина не битого,
185 Он не битого тотарина, не ранена:
Подьвигаитце тотарин скорёшенько,
За собой он тянёт дьнишшо карабельноё,
Ишше на́лито в нём да ключевой воды,
Ключевой ли воды, воды холодныя;
190 Розьбирает он тела да все изьбитыя,
Он полошшот их в днишше карабельноём.
Подбегаёт Михайло сын Данилович
Ишше к етому самому татарину,
Он хватает его да за белы́ руки,
195 Ишше хочит ёго бросить о сыру землю.
(Отец его бросил, в крови тот и другой; у отца тоже коня отбили)
Бросил его отец на сыру землю.
У Михайлы выкатилсэ чудённой крест.
(на груди, которым напоследках отец его благословил)
Он поднял его да за белы руки,
Целовал его во сахарьны уста:
200 «Не послушал ты родительского наказаньица!»
(Потом уж не знаю, куда они ушли).
184. ИВАН ДУДОРОВИЧ И СОФЬЯ ВОЛХОВИЧНА
Ишше был жил Иван да сын Дудорович.
Он ходил-гулял да по чисту́ полю,
Он стрелял свою стрелочку калёную;
Застрелил свою стрелочку в окошечко
5 Ищэ к той ли к Софьюшки к Волхо́вишни.
Ай перьвы́ послы к Софьи на двор пришли:
«Уж ты ѓой еси, Софьюшка Волхо́вишна!
Ты отдай нам стрелочку калёную
Ишше нашому Иванушку Дудоровичу;
10 Ты бери себе казны, да сколько надобно». —
«Мне не надобно вашой золотой казны,
Пущай сам ко мне придёт Иван Дудорович».
Что й перьвы́ послы да со двора сошли,
А вторы послы к ней на двор пришли:
15 «Уж ты ѓой еси, Софьюшка Волховична!
Ты отдай нам стрелочку калёную
Ишше нашому Ивану ты Дудоровичу;
Ты бери сь него казны, вам сколько надобно».
Отвечает им Софьюшка Волхо́вична:
20 «Мне не надобно его да золотой казны;
Пушчай сам ко мне придёт Иван Дудорович —
Я отдам тогда ему да калену́ стре́лу́,
Я бес всякой отдам да золотой казны».
Вторы послы да со двора сошли.
25 Одеваитце Иванушко скорёшенько:
Уж он шляпочку кладёт да на одно ушко,
Уж он шенель кладёт да на одно плечо,
Уж он потходит к терему, к злату верьху,
Ишше к тем ли полатам белокаменным.
30 Выбегает к нему Софьюшка скорёшенько;
И берёт она его да за белы́ руки,
И ведёт она ево да в нову горьницу,
И садит она Ивана за дубовой стол;
Накорьмила Иванушка ведь досыта,
35 Напоила она его, да она до́пья́на,
Напоила, накорьмила, спать уло́жила.а
Что й по комнаты Софьюшка похаживат,
Да тихошенько Иванушка побуживат:
«Тебе полно спать, Иван, да усыпатися,
40 Да пора тебе, Иван, да пробужатися!
Отслужили часну рану заутреню,
Ишше ту ли христовску-воскресенскую,
Воскресенскую да возьнесенскую.
Вдруг идут у мня два брата, два царевича,
45 Идут два мла́дых два Ивана два Волховича».
А Иванушко сьпит, ды не пробудитце.
Забудила его Софья во второй након:
«Тебе полно спать, Иван, да усыпатися,
Да пора тебе, Иван, да пробужатися!
50 Отьслужили чесну́ ра́ну́ заутреню,
Ишше ту ли христовску-воскресенскую,
Воскресенскую да возьнесенскую.
Вдруг иду́т у мня два брата два царевича,
Что й два мла́дых два Ивана два Волховича».
55 Тут вставаёт Иванушко скорёшенько,
Умываитце Дудорович белешенько;
Уж он шляпочку поло́жил на одно ушко,
Он шенель скоро́ накинул на одно плечо,
Он спушчаитце по лесьнице дубовыя.
60 С ним встречаютце два брата два царевича,
Их два мла́дых два Ивана два Волховича:
«Ты чого, соко́л, леташь да зьдесь обля́тывашь,
Ты зачем зашол сюда, Иван Дудорович?
Ты женитца хочешь или свататьця
65 Што й на нашей на Софьюшки Волховични?»б
Воспрого́ворит Иван да сын Дудорович:
«Да давно у нас св Софьюшкой полаженось,
Да давно у нас с Волховишной сосватанось.
Мы чудны́ми крестами поминялися,
70 Злачёны́ми персьнями обручилися».
Тут ведь брали ёго братья за белы́ руки,
Што й садили Ивана на добра́ коня,
Увозили Ивана во чисто́ полё,
Отрубили Ивану по плечь голову;
75 Оне ло́жили на блюдо буйну голову,
Понесьли его к сестре к своёй любимыя.
Увидала их Софьюшка Волховична.
Что иду́т у ей братья ис чиста́ по́ля́
И какую-то несут да буйну голову;
80 Она платьицо одела воскресенскоё,
А второ она одела подвенечное.
И встречала два брата два царевича,
Их два мла́дых два Ивана два Волховича:
«Уж ты ѓой еси же, наша родима сестра,
85 Уж ты можешь ли узнать, чья буйна го́лова?»
Воспрого́ворит Софьюшка Волховична:
«Уж вы ѓой еси, два брата два Волховника,
Вы два мла́дых два Ивана два розбойника!
Вы куды топерь девали тура златорогого,
90 И туда же тури́цу златошорстную!»
Ишше тут-то братанам за беду́ стало,
Што за ту ли им досаду за великую.
Потхватили они Софью за белы́ руки,
Отвозили ведь Софью во чисто́ полё,
95 Отрубили сестре да по плечь го́лову,
Схуронили ей с Ываном во сыру́ землю.
Выростали две берёзки кудрёватыя.
Шли прохожие-народ и удивлялися:г
«Тут погублено две души безгрешныя,
100 Тут пролита кровь, верно, безвинная!»
185. БРАТЬЯ-РАЗБОЙНИКИ И ИХ СЕСТРА
Ай было́ жило у ко́роля́ деве́ть сынков,
Что й деве́ть сынков да ясных со́коло́в.
Зародиласе у ко́роля́ десята дочь
Ище на́ имя Настасья Королевичьня.
5 На роду́ ей брата́нья не возьлю́били,
Не возьлю́би́ли Настасью, возьлелеели,
Возьлелеели сестрицушку, в розбой пошли,
Ай в розбой они пошли, все за розбоями.
Посьле их Настасьюа матка выросьтила,
10 Королевишню да взаму́ж выдала
За тово купца да за Морянина.
Они год-то сь ней живут, они другой живут.
Они при́жили к сибе да мала детища.
Запросиласе Настасья к отцу, к матери,
15 К отцу, к матери да к роду, к племени.
Тут Морянин Настасью приослушелсэ.[488]
Он берёт коня да самолутшого,
Он садил Настасью на добра́ ко́ня,
На добра́ коня́ садил да впереди сибя,
20 Мала детища садили во серёдочку.
Они день едут да и уж до́ ночи,
И застигла их да ночка тёмная,
Ночка тёмная, долга осённая.
Они раскинули шатёр бело́й поло́тнянной,
25 Они раскинули да самы спать легли.
Вдруг не гром гремит вдале, не стук стучит,
К ним приехало деве́ть розбойничков.
Они брали Морянина за белы́ руки,
Выводили на широку сьветлу улицу,
30 Отрубили ему да буйну голову,
Мала детишша зашибли о сыру землю,
Ищэ эту Моряночку выб собой взяли.
Они день там едут да сь ней другой едут.
Вдруг застигла тут их да ночка тёмная,
35 Ночка тёмная, долга́ осённая.
Се разбойнички да прирозо́спались,
А один не сьпит да доброй молодец,
Он в упор глядит да на Моряночку:
«Ты скажи, разъясни, да ты Моряночка,
40 Ты чьего есь роду да чьёй ты племяни,
Чьей ты до́рогой природушки сердечния?»
Ишше тут же Моряночка росплакалась,
Начала ёму Моряночка расказывать:
«Нас было́ жило́ у короля деве́ть сынов,
45 Их деве́ть было́ сынов да ясных со́колов.
Зародилась я у короля десята дочь.
На роду миня братанья ни возьлю́били,
Ни возьлю́били братанья, возьлилеяли.
А потом мои братаньица в разбой пошли,
50 Все в разбой они пошли, стали разбойничать.
Посьле них меня мамаша скоро взро́сьтила,
Скоро взро́сьтила мамаша, взамуж вы́дала,
Она выдала миня да за Морянина.
Мы с ним год жили, да с ним другой жили,
55 Мы другой жили да сь ним трете́й жили.
Ай мы прижили к сибе да мала детишша.
Запросилась у Морянина к отцу, к матери;
А Морянин меня да приослушался.
Он садил меня да на добра коня,
60 На добра коня садил да впереди себя,
Мала детишша садил он во серёдочку.
Уж мы день едём да сь ним другой едём;
Нас присьтигла сь ним да ночка тёмная,
Ночка тёмная, долга́ осённая.
65 Мы раскинули шатёр бело́й поло́тняной,
Мы раскинули да самы спать легли,
Вдруг не шум шумит, да вдруг не гром гремит,
К нам приехало вас, деветь разбойников».
Он стал будить братьев, росказал, что ихна сестра. Они увезьли тогда ее к отцу, к матери да к роду-племени.
186. ВДОВА, ЕЕ ДОЧЬ И СЫНОВЬЯ-КОРАБЕЛЬЩИКИ
Што й было́ жило́ у вдовушки два сына,
Два сына у ей как ясна сокола;
Зародиласе у ей ишше третья дочь.
Што й задумала ведь вдовушка Богу молитисе.
5 Пелёнала их пелёнками камчатныма,
Што везала их пое́сьцем шолко́выим.
Она клала на дошо́чку на дубовую,
Опускала сыновей да во синё морё,
И сама она им да приговаривала:
10 «Уж ты пой их, корьми да ишше Спас Исус!
Ты на ум их наставь да Богородица!»
Удалилась она з дочкой во тёмны́ леса,
Во тёмны́х во лесах Боѓу молиласе,
Ай молилась она з дочкой ровно тридцеть лет,
15 Ровно тридцеть лет да ище три года.
Захотелосе вдовушки на Русь пойти.
Выбегает она з дочкой ко синю́ морю,
Ко синю она морю да ко солоному:
По поднебесью да как соко́л летит,
20 По синю́ морю да там корабль бежит.
Закричала тут вдовка карабельщичка:
«Уж ты ѓой еси, уда́лой корабельшщичок!
Ты возьми миня да за себя взамуж,
Мою доченьку возьми взамуж за брателка».
25 Отвечают тут вдовки карабельщички:
«На веку-ту чево было́ не слыхано,
На белом свете чево было да не написано, —
Чтобы мать родна́ вышла взамуж за сына,
А сестрицюшка пошла взамуж за брателка!»
187. КНЯЗЬ, КНЯГИНЯ И СТАРИЦЫ
Ишше был жил князь да девяносто лет.
Уж он взял кнегинку девети годов,
Девети годов да десети ле́то́в.
Уж он жил с кнегинкой ро́вно три года,
5 Ро́вно три года, ровно́ три осени;
На четьвёртой год да князь гулять пошол.
Он ходил, гулял там ро́вно три года,
Ро́вно три года, ровно́ три осени;
На четьвёртой год да князь домой пошол.
10 Попадаитце князюшку три старицы,
Шьто и три старицы, да три манашины,
Черноризьницы, черноклобо́вницы,
«Уж вы ѓой есь, старицы манашицы!
Не видали ли кнегинки девети годов,
15 Девети годов да десети ле́то́в?» —
«Уж мы видом не видали, да слыхом слышали:
Шьто твоя кнегина за блудом пошла,
За блудом пошла да заблудилася;
Вкруг амбарика дорожки приуто́рёны,
20 Золота казна да приудёржана.[489]
Уж ты в комнату придёшь, там колыбель весьнёт;
Ты в другу зайдёшь, да там друга весьнёт;
Ты в третью́ зайдёшь, да там третья́ весьнёт:
Бесь тибя всё, батюшко, все наживаны,
25 Бесь тебя, бес князя, все доста́ваны.
А в конюшны добры кони по колен в назьму;
Белояровой пшеницы не насыпано,
Ключевой воды да не навожено.
Она выдёт встречать в одной рубашечки
30 Бесь чулочиков, в однех башма́чиках».
Он приехал к полатам белокаменным.
Оставляет он коня да не привязана,
Подбегат к воротам к белоду́бовым.
Выбегат, ёго стречает молода жена
35 Бес чулочиков, в однех башмачиках,
Бес камзольчика, в одной рубашечки.
Уж он брал кнегинку за белы́ руки,
Он садил кнегинку да на добра коня,
Увозил кнегинку во чисто́ полё,
40 Он срубил у ей да по плеч голову,
Он бросал ведь тело да во чистом поле.
Приезжает к полатам белокаменным:
Вкруг амбарика дорожки не уторёны,
Все шурупчаты замочки всё не сломаны,
45 Золота казна да не издержана.
Уж он в комнату зашол, да там пела́ веснут;
Все не столько в них шито, сколько плакано,
«Все тебя ли, князюшко, дожидано».
Он в другу́ зашол, да там други висят;
50 В них не сколько шито, сколько плакано,
«И тибя всё, князь, домой дожидано».
Он в третью́ зашол, да там третьи́ веснут:
В них не колько шито, сколько плакано,
«Все тибя ли, князь, домой дожидано».
55 Он в конюшну пришол да к ко́ню доброму:
Ишше конь-от стоит да по колен в шолку,
Белояровой пшеницы да принасыпано,
Ключевой воды да принавожено.
Воспрого́ворит княсь да девяносто лет:
60 «Погубил я душу ей безгрешную,
Уж я пролил кровь да всё безвинную!»
Тут поехал княсь да девяносто лет,
Он поехал обратно во чисто́ полё,
Он наехал три старицы-манашины,
65 Чо́рнори́зницы, черно́клобо́вницы.
Уж он перву манашину конём стоптал,
А фтору манашинку копьём сколол,
Ищэ третия манашинка взмолиласе,
В резвы ноги князю поклониласе:
70 «Не губи ты миня, князь да девяносто лет:
Оживлю я вам кнегинку девети годов».
(Я не знаю, как она оживила)
188. МАТЬ КНЯЗЯ МИХАЙЛЫ ГУБИТ ЕГО ЖЕНУ
Что й поехал князь Михайло
Да он на царьскую службу
Да к ’осуда́рю на роботу.
Да приворачивал Михайло
5 Ко соседям на бесёду;
Да выбирал сибе Михайло
Да по уму сибе невесту;
Приискал себе невесту
Да уж он белую биляну,
10 Да молоду жону Марфи́ду.
Да привозил свою биляну
Да к своей маменьки родимой:
«Да уж ты пой, мати́, биляну
Да ты сладки́ма медами,
15 Да ты корьми мою биляну
Да ты белы́ма калачами
Да и сладки́ми пряника́ми».
Да тут поехал князь Михайло
Он на царскую службу
20 К ’осударю на роботу.
Не усьпел он з двора сьехать —
Еѓо доброй конь споткнулся,
И востра сабелька сломилась,
И пухова шляпа свалилась.
25 Да воспрого́ворит Михайло:
«Да верно, есь в доме́ нешчасье:
Да родна маменька неможет
Или белая биляна
Да молода жона Марфида!»
30 Не усьпел он з двора сьехать,
Да ево маменька родима
Да по три бани в день топила,
Да по три веника мочила,
Да по три камня нажигала;
35 Она биляну приводила,
Ей на белы́ груди спусчала,
Ей белы́ груди прожигала;
Два младеня вынимала,
Их во сыру́ колоду клала,
40 Да три приметы написала:
Ищеа перьвая примета —
«Я беляну уходила»;
А друга ещё примета —
«Я свою душу погубила»;
45 Да ище третия примета —
«Я два младенца заварила,[490]
Да во сыру́ колоду кла́ла
Да в сине море отпущала».
Что приехал князь Михайло
50 К своей маменьки родимой:
«Ты послушай, мать родная:
Да ище где моя беляна?» —
«Что твоя дитё беляна
Да спит во тёплой во спальне».
55 Тут бросалсэ князь Михайло
Да он во тёплую спальну,
Да ище́ там беляны нету.
«Да уж ты маменька родная
Да ты скажи мне сушшу правду,
60 Да ты скажи мне, не утай же,
Ище где моя беляна
Да молода жена Марфида?» —
«А твоя, дитё, биляна
Да у соседа на биседы».
65 Тут бросалсэ князь Михайло
Да он к соседу на биседу,
Да исче там биляны нету.
«Да вы соседы, вы соседы,
Вы порядовныя соседы!
70 Вы мне скажите сущу правду,
Да ище где моя беляна
Молода жена Марьфида?» —
«Да ты послушай, князь Михайло:
Да не усьпел ты з двора съехать,
75 Да твоя маменька родима
Да по три бани в день топила,
Да по три веника мочила,
И по три камня нажигала,
Она беляну уводила,
80 Ей бе́лы груди прожигала,
Два младеня вынимала,
Да во сыру колоду кла́ла
И в сине море отпусчала».
Да тут бросалсэ князь Михайло
85 Он к своей маменьки родимой:
«Да уж ты моя мати!
Да ты по имени Овдотья,
Да по прозванью зьмея люта!
Да исче где моя беляна
90 Да молода жена Марьфида?» —
«Да я твою, дитё, биляну
Да во сыру колоду клала,
Да ей в сине море отпусщала».
Да тут бросалсэ князь Михайло
95 Да он в кузьнецу железну,
Да выкова́л сибе Михайло
Да он два ножичка булатных,
Да уежжал тогды Михайло
Да он во чистое поле,
100 Да становил ножи булатны
Да во сырую во земьлю,
Да уж он падал белой грудию
Да он на ножички булатны.
189. КНЯЗЬ ДМИТРИЙ И ЕГО НЕВЕСТА ДОМНА
Ишче сваталсэ Митрей-от по три года,
Князь Васильевич да по три осени.
На четьвёртой год да то́лько свадьбы быть,
Только свадьбы быть, только́ к венцу пойти,
5 Ай к венцу пойти да обвенчатися.
Зазвонили чосну́ рану́ заутреню,
Ише ту христовску да воскрысенскую.
Воскресенскую да возьнесенскую.
Что й пошол князь Митрей ко заутрени,
10 Он ко той ли ранней к воскрысенския,
К воскрысенския да к возьнесенския.
Что й бросалась Домнушка по плеч в окно,
Фалелеевна ровно́ по поясу:
«Ай не етот ли Митрей князь Васильевич?
15 Што й сказали про Митрея — хорош, пригож,
Он хорош, пригож да в свете лутьче нет;
Он сутул, горбат да наперёд покляп,
И ноги́ кривы́ у ево, глаза косы,
Русы кудри у Митрея онесския,
20 Ищэ речь у ево да самоедская».
Ишчэ тут ведь Митрею во слух пало;
Шчо й Васильевичу за беду стало,
Што й за ту пало надсмешку за великую.
Воротилсэ Митрей от заутрени,
25 Приходил он к Настасьюшки к Васильёвны:
«Уж ты ѓой еси, сестрицюшка любимая!
Соберём-ко мы пир да всё деви́чей стол.
Попроси ты Домну Фалелеёвну
На почесьтен пир да на девичей стол
30 Хлеба, соли йись да сладка мёду пить.
Ты скажи, что Митрея-князя в доме нет,
Что й Васильёвича да не случилося:
Он ушол ведь в лес теперь полесовать,
За лисицами да за куницами,
35 Он за разныма за мелкима за птицями».
Що й первы́ послы к Домны на двор пришли:
«Добро жаловать, Домна Фалелеёвна,
Ишшо к нашей Настасьи к Васильевны
На почесьтен пир да на деви́чей стол
40 Хлеба, соли йись да сладка мёду пить!
Ишше Митрея-та князя в доме нет».
Что й перьвы́ послы да со двора сошли,
А й вторы послы к Домны на двор пришли:
«Отпусьти ты Софьюшка Никулишна,
45 Свою дочерь Домну Фалелеёвну
На почесьтен пир да на девичей стол
Хлеба, соли есь да сладка мёду пить.
Ишче Митрея-та князя в доме нет
Што й Васильевича не случилося,
50 Не случилося, не пригодилося:
Он ушол ведь в лес да всё полесовать,
За лисицами да за куницами,
Он за разныма за мелкима за птицами».
Что й третьи́ послы к Домны на двор пришли:
55 «Добро жаловать, Домна Фалелеёвна,
Ишше к нашой к Настасьи всё к Васильёвны
Хлеба, соли йись да сладка мёду пить!»
Не спушчает ей Софьюшка Никулична:
«Не ходи ты уж, Домна Фалелеёвна,
60 На почесьтен пир да на девиной стол.
Я ночесь мало спала, да во сьне видяла:
Со бело́й груди скатилъсэ чудённой крес,
На право́й руки роспаялсэ всё злачён персьтень».
Не послушалась Домна Фалелеёвна.
65 Умываласэ Домнушка белёшенько,
Одеваласе Домна нареднёшенько,
Приходила к Настасьюшки к Васильёвны
На почесьтён пир да на девичей стол.
Вдруг зашла она в полаты белокаменны,
70 Отъкрывала дубовы́ да двери на́-пяту;
Она крес кладёт да по-писа́нному
И поклон ведёт да по-учоному;
Поклониласе на все четыре сто́роны.
А седит тут Митрей во большом углу,
75 Князь Васильевич да во чесно́м месьте:
«Добро жаловать, Домна Фалелеёвна,
Ко сутулому да ко горбатому,
Всё к ногам кривым, к моим глазам косым,
Ко кудрям моим да всё к онескиим,
80 К поговорюшки да к самоедския —
Хлеба, соли йись да сладка мёду пить!
Ты садись, проходи да за дубовой стол».
Воспрого́ворит Домна Фалалеёвна:
«Отпусьти-тко миня, Митрей-князь Васильевич!
85 Я с право́й руки забыла там злачон персьтень,
Мы которым с тобой будём обручатися».
Воспрого́ворит Митрей-князь Васильевич!
«Ты где хошь ходи, только моей слови!»
Тут пошла ведь Домна Фалелеёвна
90 Што ис тех она полат да белокаменных;
Заходила она в ку́зьнецу железную,
Что й ковала дьва ножичька булатныих,
Уходила с ними Домна во чисто́ полё,
Становила Фалелеёвна во сыру́ землю
95 Что востры́ма концами во белы́ груди,
Да сама тут ведь Домна приговарйвӑла:
«Не достаньсе моё да тело белоё
Ты сутулому да ты горбатому!
Ай достанься моё да тело белоё
100 Луччэ матушки да ты сырой земли!»