Первый секретарь посольства Великобритании в Дании и по совместительству резидент английской разведки СИС Питер Данн наслаждался ланчем в обществе первого секретаря советского посольства Игоря Горского, лысеющего шатена с симпатичными ямочками на щеках. Неохотно уходило Рождество, ресторанный зал отеля «Рояль» еще блистал елочными украшениями, и собеседники пребывали в отличном настроении, тем более что оба недавно возвратились в уютный Копенгаген после приятных каникул: Данн выезжал походить на лыжах в Норвегию (кстати, там и располагалась скандинавская штаб-квартира СИС, разведка проводила режим экономии и не плодила резидентуры в каждой стране). Горский, обожавший Данию и даже посещавший в целях самоусовершенствования датские библиотеки, совершал променады в районе романтической Небесной горы, что таилась в трех часах езды от Копенгагена на полуострове Ютландия.

— Я много слышал о вас хорошего, господин Горский, и очень рад, что наконец установил с вами личный контакт, — Питер исходил любезностью.

Они познакомились полгода назад на заседании дипломатического клуба, точнее, сборища дипломатов и шпионов, на котором крупно выпивали и закусывали, имея в качестве лакомого гарнира выступление какого-нибудь замшелого члена местного правительства. Развивать знакомство Питер Данн не спешил, он вообще держался принципа «медленно идешь, поймаешь обезьяну».

— От кого же вы слышали, уважаемый господин Данн? — хитро сощурился Горский.

— Очень прошу называть меня Питером.

— А вы меня — Игорем.

Оба с чуть иронической почтительностью наклонили головы.

— Не буду скрывать: от моих датских друзей… — сдержанно ответил Данн. — Вас ведь неплохо знают в Дании.

— Да, я люблю это прибежище принца Гамлета, впрочем, и не знаю иной страны — ведь я тружусь здесь с момента поступления в МИД. — Игорь задумчиво провел ладонью по своим жидким волосам.

— А точнее — в КГБ, — мягко улыбнулся Данн.

— Чувствуется, что мои датские друзья делятся информацией с резидентом СИС, — без всякой обиды отреагировал Игорь. — Дания мила, но провинциальна, тут нет настоящего размаха для работы. Да и сами датчане склонны мыслить в узких рамках, — он тоже мило улыбнулся, глаза его оставались серьезными.

— Конечно, Копенгаген — это не Лондон, в сущности, это игрушечный город. Хотя тут прелестная статуя русалки, неплохой яхт-клуб и даже есть отменные магазины, правда, там торгуют английскими товарами. Но я уловил ваше настроение: вам хочется масштабности. Правильно я вас понял? — Данн даже вытянул нос, ожидая ответа.

— Признаться, ваш вопрос слишком прямолинеен. Особенно для англичанина, — дымка смущения пробежала по лицу Игоря.

— Извините, но я сформулировал его точно. К сожалению, многие иностранцы считают нас, англичан, мастерами неопределенности. Но ведь это не так! Скорее мы прагматики… я понимаю, что вам нужно подумать. Могу я рассчитывать на очередную встречу с вами? Только не в ресторане, а у меня на квартире. Там уютнее. — Питер Данн поправил очки на своем сморщенном узком лице.

— Я предпочел бы, чтобы вы сами утрясли этот вопрос с моими датскими друзьями… — сухо ответил Горский.

— Но вы сами понимаете их реакцию… все зависит от вас! — вытянутый нос Питера словно собирался нанизать на себя неуступчивого Игоря.

Горский аккуратно вытер губы салфеткой и встал.

— Извините, но я должен идти, у нас в посольстве сегодня будут встреча Нового года и карнавал, а я отвечаю за подготовку. С наступающим Новым годом, Питер!

— С Новым годом, Игорь!

Питер Данн, почесывая вроде бы уже сжавшийся нос, грустно следил за уходящим Игорем, тот осторожно пробирался между столиками, но у входа глаза Питера, не уступавшие по своей пронзительности носу, настигли его спину, он почувствовал взгляд, обернулся и, застенчиво улыбаясь, махнул на прощание рукой.

Уже к девяти часам вечера в посольство СССР в Дании слетелись ликующие семьи сотрудников. Кто лихо подъезжал прямо к воротам и выпускал из машины целый выводок детей, которым предназначено было резвиться в специальной комнате под присмотром воспитательниц и дежурных мам. Кто торжественно брел на шпильках мимо американского посольства, где застыли совсем не суровые на вид морские пехотинцы, кто пробирался через узкий проход рядом с кладбищем, символически разделявшим два враждующих посольства. Отглаженные костюмы, новые галстуки, крахмальные сорочки, длинные темные платья, феерические прически дам, на которые мужья, скрепя сердце, выбрасывали целые состояния (с учетом сравнительно низких зарплат). Сверкание бриллиантов, истинных и фальшивых, приподнятые от радости праздника груди — Новый год всегда прекрасен и полон радужных надежд, хотя на деле чаще всего он приносит лишь неприятности. Выпивать начали хаотично и сразу же в десять организованно рванули за уходящий старый, попутно подняли бокалы «за тех, кто не с нами», то бишь за родственников и друзей, оставшихся в СССР. Потом уже пили просто так, но умеренно, ибо в десять тридцать на сцену выплыл хор самодеятельности, и не удостоившиеся этой чести члены семьи обязаны были держаться достойно и всем своим видом поддерживать поющих.

После хора начался новый приступ веселья: переодевание в маскарадные костюмы и гвоздь программы — любительский карнавал с танцами под оркестр, в котором партию на трубе исполнял демократичный заместитель торгпреда. Он любил джаз с юности и даже пострадал из-за туфель на каучуке — увлечения «плесени». Шофер посла, раздутый, спившийся пузырь, бряцал на гитаре, шифровальщик Иван Петрович, трезвый как стекло, ибо собирался на дежурство, лихо растягивал аккордеон, и всю эту компашку изысканно сплачивала жена атташе Маша, закончившая консерваторию и пожертвовавшая карьерой пианистки ради семейного благополучия за границей. Оркестр работал так громоподобно, что наверняка разбудил на кладбище датских мертвецов и, возможно, подвиг их на подземные танцы. Народ веселился во всю ивановскую — под масками словно испарились скованность и привычная субординация, алкоголь довершил дело, сослуживцы неожиданно прониклись взаимными симпатиями (об этом брезгливо вспоминали на следующий день), рядовые сотрудники запросто беседовали с начальством, а один стажер, чудом попавший на бал, уже резал правду-матку самому послу.

Пожалуй, Игорь Горский больше всех наслаждался театральным действом, он менял одну маску на другую, примеривал носы и парики, заразительно смеялся, прыгал и бегал, словно клоун на арене, а не первый секретарь посольства, летал, как метеор, чокался с друзьями и недругами, танцевал и с юными, и с пожилыми.

— Маска, скажи, кто я? — спрашивал он у высокой худой брюнетки Лидии Алибековой, одетой в платье иранской шахини. — Ты вылитая шахиня Сорайя, — говорил он жарко. — Встретимся послезавтра?

— Мне дали доклад директора фирмы, и я срочно должна его отпечатать. Давай через два дня, — она говорила тихо, одними губами — не дай бог кто-нибудь услышит и донесет офицеру безопасности. Ох уж эти романы в советских колониях! Ох уж эти сплетни, льющиеся водопадом, даже если взгляд проникнут казенным равнодушием, а не живым интересом!

— Идет. На обычном месте в обычное время, — и он, блюдя конспирацию, подхватил другую даму, покрутился с ней немного и переместился к следующей.

— Маска, скажи, кто я? — спрашивал он у партнерши в маске медведя.

— Не валяй дурака, Игорь, я тебя узнаю, даже если ты превратишься в человека-невидимку… — Лариса Розанова, жена резидента КГБ в Дании, подняла маску, показав круглое, чисто русское личико и белоснежные зубы.

— А где твой Виктор, Лариса? — спросил он почтительно.

— Вон он стоит в углу с послом. Последнее время он пристрастился к солодовому виски. Сейчас приучает к нему посла. Пойдем к ним?

— Зачем мне лишний раз вертеться на глазах у шефа? Я — маленький человек. Каждый сверчок знает свой шесток, — засмущался Горский.

— Ну ты и скромник! Маленький человек! Все же ты заместитель резидента, и Виктор очень тебя ценит. Между прочим, именно за твою скромность и демократизм. Я не говорю о вашей работе, это не моего ума дело…

Горский слушал внимательно и не скрывал, что ему приятна эта информация, правда, в голове на миг сверкнула мысль, что шеф — доверчивый дурак, но он стыдливо погасил ее. Вальс закончился, Горский галантно поцеловал даме руку и довел ее до святого места в лучшей части стола, где и закусок было больше, и бутылки были разнообразнее. Виктор Розанов добродушно улыбнулся и обнял Горскою за плечи.

— Выпей с нами, Игорь! Вот человек, который работает как вол и тянет на себе всю резидентуру, — обратился он к послу, который вежливо улыбался и молчал. — А вот другой работяга. — Рядом с послом стоял Борис Трохин, мрачноватый человек с невыразительным узким лицом. — Так выпьем за успехи нашей резидентуры!

— Я с удовольствием присоединяюсь! — вежливо растянул губы посол. КГБ он не выносил на дух, считал, что резидентура — это банда бездельников, которая не только компрометирует посольство, но и подслушивает и подглядывает за каждым шагом посла. — За наше взаимодействие! — добавил он, ибо постоянно во время отпуска обсуждал это химерическое взаимодействие с начальником советской разведки. Дальше обсуждений вопрос не двигался, и обе стороны были этим довольны. Все так бурно чокнулись, что виски плеснул из бокалов на блестящий, натертый перед празднеством паркет.

— На днях я уезжаю в отпуск и думаю оставить Игоря главным, — сказал Розанов послу. Посол кивнул головой и подумал, что Горский — законченная сволочь, строившая из себя интеллигента. Особенно раздражали посла доносы от дипломатических жен, участвовавших в семинаре под руководством Горского: там обсуждались такие проблемы, от которых вяли уши, вплоть до полового воспитания детей и необходимости разнообразить формы коитуса в семейной жизни.

— Я очень бы просил не оставлять меня исполнять обязанности резидента, — Горский потупил взгляд. — У меня мало опыта, и вообще я не могу руководить…

— Ты что? Спятил? — искренне удивился Розанов и хлебнул изрядную дозу виски. — Кто же отказывается от власти?

Но Горский уже надел маску и умчался в танцующую толпу.

— Хороший парень, — сказал Розанов послу. — Чересчур хороший. Таких жизнь обычно бьет мордой об стол.

— По-моему, он себе на уме, — осторожно заметил посол.

— А кто из нас себе не на уме? Вы? Или я? — засмеялся Розанов.

Посол улыбнулся и про себя подумал, что Розанов уж наверняка себе на уме, но страдает болтливостью, которую принимает за искренность, этим склонен даже гордиться. На партийной работе с такой откровенностью (не говоря уж о сомнительных стишках, пахнувших диссидентством) он сгорел бы уже на первых кругах карьеры и даже райкома не до-стигнул бы.

Трохин, стоявший рядом, был мрачнее обычного: он не мог пережить, что исполнять обязанности предложили не ему, а Горскому. Розанов вместе с послом пошли чокаться в народ, демонстрируя простоту и здоровый демократизм. Трохин последовал за ними: ему нравилось быть в одной компании с начальством.

— Игорь, конечно, хороший мужик, — развивал Розанов свою мысль Трохину, — но он почти не пьет, и это ужасно. Впрочем, если он не хочет исполнять обязанности, то я оставлю тебя. Не хочет — и хрен с ним! — резидент страдал любовью к крепким выражениям, особенно после приличной дозы доброго виски.

— Может, часа в два ночи уйдем отсюда и покайфуем у меня? Поиграем на гитаре, попоем… Жена сделала дивную индейку, — Трохин на глазах мгновенно просветлел.

— Посмотрим, старик, по обстановке, — неопределенно заметил резидент.

По радио, настроенному на Москву, уже начали свой мерный бой кремлевские куранты, на последнем ударе сомкнулись бокалы с шампанским, словно дополняя бархатный звон. Торжественно грянул гимн, смолкли голоса, некоторые мужчины опустили руки с бокалами и замерли неподвижно, как подобало в таких случаях верным сынам Отечества.

— С Новым годом, товарищи! — посол счел нужным внести индивидуальную лепту в тост, прозвучавший по радио.

Все снова чокнулись, наиболее шустрые сотрудники устремились к послу и резиденту, дабы выразить свое почтение и любовь. Вскоре все уже смешалось, белоснежные скатерти окрасились винными пятнами, танцы стали хаотичными и неровными, жены постепенно уволакивали домой некоторых честно упившихся мужей, плакали уставшие дети…

Начальник датской контрразведки Якоб Андерсен не скрывал своего неудовольствия и принял Питера Данна подчеркнуто сухо. Англичанина это не смутило, такой разворот событий он предчувствовал и небрежно плюхнулся на кожаный диван, вытянув короткие ноги в дорогих «ллойдах», особо впечатлявших своей потрясающей подошвой с красной линией поперек (наверное, эти туфли предназначалось носить подошвой вверх). Яркие, в клетку носки дополняли картину, они засверкали, когда Данн положил ногу в туфле прямо на колено, — такую фамильярность шеф дружественной спецслужбы вынести не мог.

— Я пригласил вас, Питер, по весьма деликатному делу. Нам стало известно, что вы установили контакт с Игорем Горским, заместителем резидента КГБ в Дании. Я очень бы вас просил отказаться от встреч с ним, — мрачно молвил Андерсен.

— Я не совсем вас понимаю. У нас нет договоренности о том, чтобы получать разрешение на встречу с русскими от датчан, — Питер сделал вид, что поражен просьбой датчанина, даже возмущен.

— Но есть договоренность в НАТО о координации, — жестко парировал Андерсен.

— А что, собственно, координировать? — Данн сделал невинное лицо.

— Для вашего личного сведения: мы имеем с Горским особые отношения. Теперь вам ясно?

— Я догадывался об этом, и, кстати, Горский этого и не скрывал. Но он склонен работать с нами, ему хочется вырваться на широкий простор…

— То есть как? — удивился Андерсен.

— Будем откровенны, Якоб. Вы похожи на собаку на сене. Ваша страна фактически не имеет разведки в других странах, разве вы можете эффективно использовать Горского против русских?

Питер выпалил все это на одном дыхании и, чтобы не дразнить больше Андерсена, убрал убойный туфель с колена.

— Англия тоже уже давным-давно не великая держава! — возмутился Андерсен.

— И все же у нас особые отношения с американцами. И самое главное: Горский жаждет работать с нами, а не с вами. Он прямо мне на это намекнул…

— Вот сволочь! — не сдержался Андерсен. — Мы его пестовали здесь, воспитывали, а он… Во всяком случае, я протестую, и это дело мы передадим на самый высокий уровень!

— Это ваше право, — Данн встал с дивана. — Но Горский тоже имеет право на свободный выбор. К тому же мы всегда активно вам помогали и будем помогать. Разве вы не помните, как в прошлом году мы вам сообщили о встрече на Аматере русского агента? Наша спецслужба не нажила на этом никакого капитала, зато вы его арестовали и целый год датская пресса хвалила вашу службу за эффективность. Так что извините меня, Якоб, но наше сотрудничество должно быть взаимным…

— Извините меня, Питер, но это называется грабежом среди бела дня!

— Называйте как угодно, но я не считаю это дело поводом для ссоры. Более того, я обязуюсь передавать вам всю информацию от этого человека, которая касается Дании. Все это и сообщите вашему руководству.

Он подчеркнуто почтительно поклонился Андерсену, пытаясь смягчить собственную наглость, не говоря о беспрецедентной перевербовке агента братской спецслужбы, и спокойно покинул кабинет.

Рабочий день в посольстве уже затухал, информация о датской политике редко волновала Москву, что приучило дипломатов к безделью, которое нарушали только спорадические правительственные визиты. Еще до официального окончания трудов сотрудники тонкой струйкой потянулись из посольства, стремясь прийти пораньше в кооперативный магазин на Остер-алле и запастись там советскими консервами и необлагаемым налогом спиртным.

Виктор Розанов трудился в своем рабочем кабинете, куда не проникал дневной свет (окна были специально защищены от подслушивания с улицы), на стене висели предсмертно-трагический портрет Ленина и фотография Кима Филби в серебряной рамке, подаренная лично резиденту выдающимся шпионом. На фото рукою Филби были начертаны пожелания успехов и прочих подвигов всей резидентуре. Горский поднялся по деревянной лестнице, открыл первую дверь, ведущую в кабинет резидента, осторожно постучал во вторую и заглянул в комнату.

— Можно?

— Да заходи, заходи! Что ты стучишь? — оторвался от кипы бумаг Розанов. — Словно ты не моя правая рука, а какой-то шибздик с улицы.

— Мало ли кто у вас может быть в кабинете. Я интересуюсь только делами, входящими в мою компетенцию, — в этой ремарке не было ничего нового, ибо любопытство никогда не поощрялось в разведке и вызывало только подозрения.

— Это похвально, но не для заместителя резидента. Излишняя скромность иногда раздражает…

Розанов собрал фотоклише, несколько написанных от руки телеграмм и протянул все Горскому.

— Вот почта из Москвы. Ориентировки о работе по китайцам. Какие мудаки! В Копенгагене живут три китайца, причем владельцы ресторанов. Какой информацией о Китае они обладают? Как приготовить суп из акульих плавников? Я ухожу. Меня сегодня пригласили на банкет в английское посольство. Интересно, дадут ли англичане мой любимый виски «Гленливет», или придется прохлаждаться рядовым «Джонни Уокером»?

Они оба вышли из кабинета, папка, которую держал под мышкой Горский, раздувалась от документов.

— Чуть не забыл: захвати еще одну бумагу у Виктории! — бросил Розанов на прощание и посмотрел на часы, вполне резонно опасаясь, что «Гленливет» на приеме выпьют в первые пятнадцать минут.

Виктория Горская, в девичестве Кесоян, хрупкая армянка с красивыми темными глазами, работала в резидентуре КГБ и имела звание старшего лейтенанта. Занималась бухгалтерией, машинописью, а также контролировала эфир и слушала переговоры по радио датского наружного наблюдения, которое иногда, наплевав на код, говорило открытым текстом.

— Ты едешь домой? — спросила Виктория. — Купи по дороге ящик минеральной воды.

— Черта с два! — ответил Горский, забирая у нее документ. — Этот Розанов навалил на меня груду дел, хотя сам идет пьянствовать к англичанам. А вечером я хотел сходить поиграть в бадминтон, надо держать форму.

— По-моему, ты ее прекрасно держишь… Когда ты придешь домой?

— Часов в одиннадцать-двенадцать. Ты не жди меня и ложись спать… — и он проследовал к себе в кабинет и углубился в чтение бумаг. Дождавшись, когда посольство уже совсем опустело, он закрыл кабинет на ключ, достал из сейфа портативный «Минокс» и спокойно перефотографировал все документы.

Прием в английском посольстве не отличался пышностью, Форин офис позорно экономил на всем, куда ему было соревноваться с советским МИДом, позволявшим посольству заваливать стол осетрами и икрой! Тем не менее к приходу четы Розановых (Лариса давно мечтала показать всему свету свое новое черное платье и камею, купленную в антикварном магазине, и настояла на сопровождении мужа в посольство) зал уже наполнился людом, который легко гудел, переминался и передвигался.

— Мне всегда приятно бывать у вас, ваше превосходительство, — говорил резидент, пожимая руку английскому послу. — Я несколько лет работал в Англии и полюбил ее всей душой. Правда, в результате вероломные англичане вышибли меня из страны!

— Наверное, по ошибке, господин советник, — тонко улыбался посол, хорошо знавший о прегрешениях персоны нон грата в Лондоне.

Констатировав, что жлобы-англичане ' поскупились на «Гленливет», Розанов несколько погрустнел и неожиданно для себя выпил коктейль «драй мартини», который считал абсолютно смертельным для печени даже в малых дозах. Питер Данн со стороны краем глаза наблюдал за Розановым, которого уже ухватил прыткий датский журналист, но сам не подошел, а направил к нему начинающего шпиона Питера Фрея. Резидент КГБ обожал своих врагов, один звук истинно английского языка, даже подпорченного йоркширским или иным акцентом, завораживал его, и он тут же показал спину своему датскому собеседнику.

— Вам не скучно в Копенгагене после Лондона? — спрашивал Фрея Розанов. — Я тут просто подыхаю без галереи Тейт и Уэст-Энда! К счастью, здесь совсем недавно прямо во дворе дворца Эльсинор шекспировский театр играл «Гамлета», правда, пошел ливень и все испортил… Но это бывает раз в году!

— Я ведь не лондонец, мистер Розанов, я сам из Дорсета и чистой воды провинциал. Если я и скучаю, то только по валлийским замкам! — улыбался Фрей.

— Это городок, где погиб на мотоцикле полковник Лоуренс? Хотя, скорее всего, его ухлопали. Что вы закончили?

— Скромный университет в Ланкастере. Лондон я узнал, лишь когда поступил в Форин офис. Но все-таки я жил там пять лет.

— В каком районе? — заинтересовался Розанов. Он любил восстанавливать в памяти улочки и скверы, которые он усердно топтал башмаками, направляясь на операции и поглядывая, не тянется ли за ним «хвост» английского наружного наблюдения. Иногда во сне на него наплывали то Сохо с проститутками, звеневшими ключами у подъездов, то торжественный Виндзор с вековыми лугами, то Эдинбург с замком на горе и просторным кафедралом, где он слушал «Мессу» Бетховена, глотая слезы.

— Челси, — ответил Фрей несколько неуверенно.

— О, мой любимый район! На какой улице, если это не секрет? — Розанов действительно обожал Челси, особенно ближе к набережной. Он сразу же вспомнил, как по ошибке наметил встречу с агентом в ресторане гомосексуалистов на Кингс-роуд, за что был сурово покаран начальством. Фрей опять замялся:

— Я снимал там несколько квартир… ваше здоровье!

— Ваше здоровье! — ответствовал Розанов, от которого не укрылось смущение англичанина. Ясно, что разведчик — провинциал, каких уже давно зачисляют в кадры СИС, ибо лучшие люди предпочитают бизнес.

— Не пей много! — тихо пробурчала Лариса. — И вообще, уже народ расходится, а ты всегда уходишь последним! — И она потянула мужа к выходу.

Розанов довез жену до парка рядом с домом и жестами объяснил, что у него еще впереди важное оперативное дело. Правда, дело это было важнее любой операции: резидент был по уши влюблен, причем в жену своего подчиненного, что в корне противоречило всем советским и тем более чекистским канонам. На крыльях любви он мчался на минутное свидание в круглосуточном супермаркете, куда предмет его обожания Ольга вышла в одиночестве под предлогом срочной покупки спагетти для предстоящего домашнего ужина. Любовная операция несла риск для обеих сторон: в супермаркет хаживали и другие весьма наблюдательные советские граждане, хотя, конечно, никто из них не посмел бы заподозрить в прелюбодеянии резидента, который и Цезарь, и жена Цезаря, и выше всяких подозрений. Но счастье поворковать немного хотя бы над магазинной тележкой с продуктами подавляло страх у потерявших голову любовников. О, как жаждали они слиться в поцелуе в этом просторном, заваленном товарами зале!

Горский энергично доиграл партию в бадминтон, принял душ и заспешил в машину. Часы показывали десять часов. Через несколько минут, легко проверившись, он уже входил в конспиративную квартиру СИС на улочке рядом со Странд-уэй, где его ожидал Питер Данн.

— Здесь пленка с последними документами, снятыми в резидентуре, — сказал Горский, протягивая пакет. — Ну как ваш разговор с датчанами?

— Якоб Андерсен встал на дыбы, но я заявил, что вы — свободный человек!

— Конечно, им обидно, это можно понять, — заметил Горский, наливая себе апельсиновый сок. — С другой стороны, пусть они катятся к черту! Не для того я рискую, чтобы вся моя информация переваривалась в их провинциальных желудках. Они должны понимать, что английская разведка — это солидно, а датская — одно недоразумение! Впрочем, я тороплюсь, уже поздно, — он встал. — У меня к вам просьба: не могли бы вы предоставить мне безопасную квартиру для отдельных встреч?

— Для чего? — поинтересовался Данн.

— Для встреч с женщиной. Это серьезно.

— Это не составит большого труда, — любезно ответил Данн. — Кстати, я хочу, чтобы вы выбрали себе псевдоним для агентурных донесений.

— Себастиан, — коротко бросил Горский, уже давно выбравший себе кличку.

Питер Данн медленно переваривал все «за» и «против» предложенного псевдонима, а тут еще подвалила просьба о встречах на квартире с дамой.

— Извините меня, но я должен уточнить… насчет женщины… вы сами понимаете, — Данн мучился от собственного, столь бестактного вмешательства в личные дела гражданина и хомо сапиенс, что противоречило всему духу Соединенного Королевства.

— Я люблю ее, — весело заметил Горский, набросил сумку на плечо и, помахивая ракеткой, весело выскочил на улицу.

Виктория лежала в постели и листала книгу, взятую в датской библиотеке. Уже целых полгода она посвятила себя тщательному изучению истории феминистского движения в Дании, тема захватила ее, феминистки представлялись единственной партией, которая приходилась ей по сердцу, и было обидно, что пошлый обыватель путал феминисток с лесбиянками.

— Нам нужно серьезно поговорить, — фраза прозвучала знакомо-знакомо, словно из пьесы Чехова.

— Давай перенесем на завтра, я устал… — о, как он устал от всего этого бесконечного толчения воды в ступе.

— Я не могу так дальше жить, — сказала она и прислушалась к своему голосу. Получилось глупо и мелодраматично.

— Но, Вика, — он пытался говорить ласково, — мы живем вместе почти пятнадцать лет, хотя нормальный срок супружеской жизни — это семь. К тому же у нас нет детей.

— Неужели вся жизнь двух людей упирается в детей? — она даже вспыхнула. — Почему мы живем ради детей? Я прихожу в ужас, когда представляю, что должна рожать и у меня из чрева выползет нечто скользкое, обросшее волосами, красное…

— Прекрати! — ему стало противно. — Это удел всех. Во всяком случае, ты предала меня, когда сделала аборт, не сказав мне ни слова!

— Но, Игорь, я же любила тебя, ребенок разрушил бы нашу жизнь… мы были совсем молоды, денег было мало. Но почему, почему, почему обязательно нужно рожать детей? Чтобы продолжить род? Да плевать мне на этот род! Когда я смотрю на придурков вокруг…

— Перестань! — он раздраженно махнул рукой, словно старался избавиться от назойливой мухи.

Она с трудом сдерживала слезы.

— Разве дело в детях? Ты отдалился от меня, мы стали чужими. Хорошо, я рожу! Тебе будет легче? — голос ее задрожал.

— Опять ты затянула эту песню. Разве ты не видишь, как я занят по работе? Розанов навалил на меня все, что мог! — он даже вздохнул, словно сбросил на миг взваленную на него ношу.

— Не забывай, что я печатаю всю почту резидентуры и знаю все твои контакты и рандеву. Но в своих отчетах в КГБ ты не все рассказываешь. У тебя существует другая жизнь! — она пронзила его взглядом, и он вдруг представил ее на Лубянке в качестве свидетеля, дающего показания на него, несчастного, стоявшего посредине кабинета в наручниках.

— Ты спятила! — возмутился он. — У тебя мания подозрительности.

Ну и сука, подумал он, она наблюдательна, эта хищная сука, и, главное, хорошо изучила меня, она видит даже то, что я не замечаю, она помнит все то, что я забыл. Что же с ней делать? Так жить невозможно. А на разводе или после него она выложит все, что знает, она похоронит навеки мою карьеру. Интересно, есть ли на свете яд, который нельзя обнаружить? Наверняка что-нибудь подобное существует. Где это я читал: муж приглашает свою женушку на прогулку в лес и там душит. Тьфу, противно, так и видятся ее уже застывшие ноги в порванных чулках, нелепо торчащие из кустов…

Виктория продолжала солировать, ничуть не обеспокоенная его мрачным видом.

— Я чувствую, что в тебе живет еще один человек, о котором я ничего не знаю…

— Оставь глупости! — он быстро и нервно разделся, залез к жене под одеяло и стал покрывать ее поцелуями — своего рода истерика на почве страха (удивительно, что, несмотря ни на что, образовалась эрекция), секс состоялся быстрый и бледный, принеся обоим только раздражение. Продолжать беседу было глупо, Виктория повернулась к мужу спиной, всхлипнула и заснула.

Иногда в обеденный перерыв Розанов и Горский, легко перекусив в кафе рядом с посольством (сердца обоих не особенно рвались домой), совершали променад по закоулкам центра. Там на средневековых булыжниках ютились хлипкие лютеранские церкви, с ними соседствовали вполне современные витрины, заваленные фаллосами и изображениями мужских оргий во времена маркиза де Сада. Центр города ухитрялся вмещать картины всех веков: сверкал грязноватый канал, была уютна набережная, где у моста прямо рядом со статуей рыбачки, видимо, так и не сомкнувшей глаз в ожидании мужа с уловом, разбивали по утрам рыбный рынок. Тут же торговали и цветами, а вдоль набережной изысканнейшие рыбные ресторанчики перемежались с антикварными лавками и картинными галереями. С другой стороны канала на этот разнобой строго глазели серые правительственные здания и классические статуи великого датчанина Торвальдсена, а совсем неподалеку, в Ню Хавн гуляли вечно пьяные моряки и орали проститутки, словно сошедшие со страниц Гюго или Горького, пили там нещадно и порой орошали тротуары, не стесняясь прохожих. Но не к ним и не к мастерам татуировок держали свой путь отцы советской резидентуры, оба отличались похвальной тягой к запретной культуре и потому временами заскакивали в магазин русской книги около университета, слывший логовом антисоветской пропаганды. Впрочем, Розанов и Горский сами не раз предупреждали советских людей о клубке змей, приютившихся в магазине в образах Солженицына, Замятина, Максимова и прочих воинствующих антисоветчиков. Хозяин лавки, лысоватый и осторожный поляк, имел задание от местных органов внимательно следить, какой род литературы интересует обоих чекистов. Регулярное прослушивание разговоров на квартирах давно привело датскую контрразведку к мысли, что вольное чтение явно вышло за пределы рамок, необходимых для квалифицированной битвы с идеологическим врагом, правда, душа Розанова тянулась больше к диссидентским стихам, а Горского — к столь же возмутительной прозе.

— Ничего нового нет, а Солженицына я уже всего купил, — говорил Розанов, просматривая книги.

— А я куплю «Гулаг», — заметил Горский.

— Не понимаю наше правительство. В конце концов, «Гулаг» — это продолжение речи Хрущева с разоблачениями сталинских преступлений. Его надо издать в СССР. Как и Замятина, и Орвелла! — Розанов говорил вполне искренне, ибо был убежденным антисталинистом.

— Не заблуждайтесь, Виктор Петрович, наша партия уже давно идет назад к Сталину, — грустно заметил Горский. — Но я все-таки куплю еще экземпляр, я люблю перечитывать, а первый я оставил в Москве.

— Только не ставь «Гулаг» на видное место в квартире, а то мне быстро доложат, что ты — антисоветчик. Самое ужасное, что стучат не наши агенты, а в основном честные советские граждане. Просто у нас в крови стукачество! — Розанов искренне вздохнул, словно он был не предводителем стукачей, а страдальцем, отсидевшим полжизни в лагерях.

— Но у вас на полках полно такой литературы… — слабо возразил Горский, отметив про себя предусмотрительность шефа.

— Во-первых, я — начальник, а начальнику многое позволено. Во-вторых, я должен изучать врага по оригиналам, а не со слов наших пропагандистов из «Правды», — в шутку заметил Розанов.

— Но я тоже должен изучать врага… или нет?

— Ты должен изучать в меру и знать свой шесток, — улыбнулся Розанов.

Оба библиофила вышли из магазина и двинулись обратно в посольство.

— Какие идиоты! — продолжал Розанов. — Они называют великого писателя Солженицына предателем! Будто он не любит Россию!

— К вопросу о предательстве. Помните святого Себастиана? Он служил в страже римского императора, то есть был самым настоящим чекистом. И вдруг поверил в христианство и был за это распят римлянами. А теперь он святой! Вообще, на мой взгляд, мы предаем каждый день: обманываем друзей и жен, интригуем… так уж устроен человек. И самое главное, что каждый — прав. Ким Филби — предатель для англичан, а Олег Пеньковский — для нас. И соответственно они — герои. И нет истины, и, наверное, нет предательства, а есть просто бремя человеческих страстей, — философствовал Горский на пути.

— Ты уж так все перемешал, что концов не найти. Вообще при желании и минимальных умственных способностях можно доказать все, что угодно, даже полезность самоубийства для здоровья, — Розанову не понравилось, что Горский посадил в одну лодку и друзей, и врагов. Они подошли к железной ограде советского посольства, рядом располагалась автостоянка.

— Я прибуду часа через два, — сказал Розанов, уселся в свой черный «мерседес» и, проверяясь по ходу движения на случай возможного «хвоста», покатил в сторону Амагера. Горский же нажал на кнопку калитки, она загудела, отворилась и пропустила его в оплот советской власти в датском королевстве.

Розанов крутился по улицам около получаса, пока не добрался до шикарного отеля «Скандинавия», расположенного на полуострове Амагер, в южной части Копенгагена. По фойе отеля, рассматривая безделушки в витринах, медленно бродила сероглазая блондинка в длинном белом плаще, в стихах Розанова, которые он прятал от жены, прекрасная дама проходила как создание, принесенное по ошибке на Землю Богом, — планета наша ее была явно недостойна.

— Извини, что опоздал, Оля, — он обнял и поцеловал ее в щеку.

Они, как и было задумано, поднялись на лифте в спортивный клуб, там они держались нарочито равнодушно друг к другу, словно семейная пара, недавно отметившая серебряную свадьбу, что было немаловажно с точки зрения конспирации. Позевывая, словно перед наскучившей водной процедурой, он уплатил за отдельную сауну, куда они и неторопливо проследовали, не говоря ни слова. В узком предбаннике сауны, лишь только щелкнул запор, пианиссимо мигом превратилось в крещендо, одежды будто сами упали на пол, и страсти пробкой шампанского вонзились прямо в потолок.

О Копенгаген! Город любви и всех пороков! Что-то витало в его атмосфере, пронизанной острыми запахами моря и стоном чаек, метавшихся у берега, что-то томительное, отвлекавшее от шпионажа и даже от мировой политики…

Горский привычно отправился после работы на бадминтон, который закончил чуть раньше, ибо впереди его, как и резидента, ждали великие дела. У кинотеатра он подхватил Лидию, прятавшуюся у касс (и тут действовала конспирация, даже от поцелуя пришлось воздержаться: могли случайно увидеть вездесущие советские люди), и помчал свой кар по маленьким улочкам, стараясь избегать насыщенных движением магистралей.

— Опять у нас свидание в машине? — пробурчала недовольно Лидия, повернув к нему худое, смугловатое лицо с крупным носом.

— Ничего не поделаешь, ты же живешь в коммуналке. А что? Тебе плохо со мной в машине?

В машине обычно было не плохо, а просто неудобно, к тому же иногда даже в пустынном месте оказывались машины с такими же мешавшими друг другу влюбленными парочками, а иногда и нахалы, светившие в салон фонариками. Лидия промолчала, по характеру она была гордой и строптивой, но нежный взгляд, который она украдкой бросала на героя, обнажал на миг всю глубину ее сложных чувств. Горский подкатил к кирпичному дому, уверенно открыл подъездную дверь, поднялся со своей подругой в превосходную двухкомнатную квартиру и, едва закрыв дверь, начал ее раздевать.

— Куда ты меня привез?

— Теперь это наше тайное гнездо. Вот бы Виктория узнала…

— Не смей произносить при мне это имя… я ее ненавижу…

— За что? Она добрая, тихая армянка, это я ее обманываю, а не она меня. В тебе просто проснулась вековая ненависть азербайджанцев к армянам! — Горский умел и любил подразнить.

— Если ты еще раз заговоришь о ней, я тебя задушу! — и Лидия стала стаскивать с Игоря штаны.

О Копенгаген! Город любви!

Домой он вернулся уже в двенадцатом часу, безрадостно открыл ключом дверь, сразу же прошел в ванную, принял душ, переоделся в красный халат и вышел в гостиную, где Виктория, даже не повернув к нему головы, смотрела телевизор.

— Ну, как прошел бадминтон? — спросила она, иронично подняв свою угольно-черную бровь.

— Как обычно, — ответил он сдержанно и уселся в кресло.

— Скажи своей даме, чтобы она не ставила засосы на шее, — сказала Виктория.

Он встал, стараясь выглядеть спокойным, и посмотрел в зеркало.

— Какой засос?! Это меня стукнул мячик… ты превращаешься в Отелло в юбке.

В зеркале он увидел, что лицо его покраснело, и выждал немного, чтобы успокоиться.

— Другого ответа я и не ожидала. Почему бы тебе не жить с нею открыто? Я тебя не держу.

— О боже мой, как я устал от этого! — Горский потер глаза.

Виктория встала, подошла к стеллажам с книгами, откинула ковер, без труда подняла одну паркетину и из углубления достала сверток. Она раскрыла его и вытряхнула содержимое на пол — в разные стороны посыпались доллары, английские фунты и датские кроны.

— Тут всего пятьдесят тысяч долларов. Что это?

— Нам скоро уезжать… я делаю небольшие накопления… — чуть замялся он.

— Все твои деньги у меня на счету. В месяц ты получаешь долларов пятьсот. Значит, тут твоя зарплата за десять лет? — она натужно рассмеялась. — Откуда эти деньги?

— Я участвовал в одном бизнесе…

— Ради бога замолчи! Только не ври! Замолчи! Замолчи! Замолчи! — рыдания сдавили ей горло, но она сдержалась.

Он выключил телевизор, поставил на проигрыватель пластинку с фугами Баха и снова уселся в кресло. Ему было жалко и Виктории, и всей своей жизни. Органные звуки заполнили комнату.

Утром в воскресенье автомобили Розанова и Трохина почти в одно время, проехав по Странд-уэй, остановились на набережной у самого моря. Оба почтенных шпиона были в спортивных костюмах и тут же начали пробежку. Вдали слышался бой колоколов — началась служба. Бежали молча, стараясь дышать носом наконец, вернулись, чуть поостыли и энергично бросились в хладные воды. Процедура продолжалась не больше минуты, здоровьем не рисковали: слишком дороги были чекистские жизни, впереди ожидали подвиги и ратные борения.

— Офицер безопасности доложил мне довольно деликатную информацию. Его агенты несколько раз видели Игоря Горского в компании с Лидией Алибековой, — Трохин не спускал глаз с Розанова, он умел мастерски читать реакцию собеседника не только по выражению лица, но и по шевелению руки или по тембру голоса.

— Где она работает? Я забыл… — Розанов нарочито зевнул, выдав Трохину свой интерес к этой душераздирающей истории.

— Машинисткой на фирме, — Трохин понял, что шеф осведомлен о деле, и повел беседу крайне нейтрально, стараясь не показать своего желания скомпрометировать соперника.

— Ну и что в этом страшного? Игорь вообще общительный человек. Кто из нас так свободно общается с техническим персоналом посольства? Кто недавно был переводчиком у простой уборщицы, когда она попала к врачу? А ведь он первый секретарь, а не хряк поросячий! — начал закипать Розанов.

— Я ничего не имел в виду, я просто счел нужным об этом сообщить, — Трохин испугался, что все дело может обернуться против него.

— Вообще мне надоели эти посольские сплетни: кто с кем рядом стоял, кто на кого посмотрел, кто не так пукнул! Этот мудак офицер безопасности недавно увидел, что наша секретарша разговаривает с датчанином, и тут же написал цидулю. А между тем не сплетни нужно собирать, а вербовать агентов ЦРУ, благо, у них здесь огромная резидентура.

— Мы пытаемся… — слабо сказал Трохин, уже пожалевший, что связался с этим делом.

— Хреново пытаетесь! — оборвал его Розанов. — Вот когда у нас будет свой человек в американском посольстве, тогда мы и узнаем, кто из русских американский агент! — и разгоряченный резидент снова вошел в морские волны и поплыл саженками.

Трохин грустно глядел ему вслед, затем подумал и тоже побежал навстречу волнам.

На Бред-гаде, 53 запрятался кусочек старой России — православная церковь Александра Невского, построенная на деньги русского царя Александра III в честь его жены — датской принцессы Дагмары, ставшей Марией Федоровной, матерью последнего русского царя Николая II. Церковь стиснули городские здания, ее купола с луковками словно тосковали о русском просторе. Внутри блестело золото икон, и все купалось в роскоши, присущей православию — религии бедняков, жаждущих забыть о своем жалком существовании. Горский стоял у образов и истово молился, изредка крестясь. Пел небольшой хор, и храм был наполнен той невыразимой музыкой, которая происходит от слияния голосов, клавира и стен. Сердце его дрожало от счастья, он забыл и о ссорах с Викторией, и о встречах с Лидией, и о рискованной работе на англичан, он забыл обо всем, он только вслушивался в волшебные звуки, стараясь вместе с ними уйти все дальше и дальше, в никуда. Затем приложился к руке батюшки, еще раз перекрестился и вышел на улицу. Шел медленно, словно выползая из другого, сказочного, мира в озверевший гул пыхтящих автомобилей и спешащей толпы. Около магазина игрушек «Рембар» Горский задержал шаг. Он любил детей и страстно желал их, он хотел гулять с ними по парку и рассказывать все, что он знал о жизни, он хотел, усадив их (желательно девочку и мальчика) на колени, читать или рассказывать сказки Андерсена, которые он знал наизусть. Пора было ставить точку, пора было рвать с Викой, пора было переходить Рубикон. Скандал в благородном семействе? Конечно! Но он будет щедр, он поделится с ней деньгами и всем имуществом. Он будет благороден! — в конце концов, англичане помогут ему устроиться в новой жизни, они заинтересованы в этом не меньше, чем он. А если развод с Викторией приведет к концу его карьеры, а если ему пришьют аморалку за тайные рандеву с Лидией? Возможно. Но жить с Викторией — самоубийство, это хуже, чем конец карьеры, это медленное гниение. Посему думать нужно о том, как мягче посадить самолет, — это уже искусство, которым он немного владел.

Возвращавшийся с морских купаний Розанов с удивлением заметил фигуру своего заместителя, выходившего из церкви. Событие сие для атеистического КГБ было настолько экстраординарным, что Розанов чуть не развернулся (помешало одностороннее движение), юркнул в переулок, проехал по параллельной улице и вновь появился на Бред-гаде, тут же зафиксировав своего зама у магазина игрушек. Он без труда запарковал свой «мерседес» в переулке и нагнал Горского, который медленно шагал по улице, погруженный в думы.

— Грехи замаливаешь? — спросил Розанов, зайдя сзади. Игорь даже вздрогнул от неожиданности, он вообще ненавидел внезапность и в словах, и в действиях, в душе его постоянно сидел напряженный зверек, остро реагировавший на все вокруг.

— Тайники подыскивал… — ответ был продуман давно, Горский всегда тщательно готовил легенду. — Дивная церквушка! Подумать только, русский царь построил ее в честь своей жены, принцессы Дагмары, сравнительно недавно, а кажется, что все это было чуть ли не в средние века.

— И не поленился рано встать… молодец! — Розанов любил жертвы во имя великого дела шпионажа.

— Так ведь к службе надо! Не искать же тайники в пустой церкви… тут же тебя заподозрят! А вы крещеный?

— Куда там! Отец был чекистом, за крещение детей тогда расстреливали… Но отец окончил церковно-приходскую школу и любил до самой смерти и церковные песни петь, и праздники отмечать.

— У меня отец — тоже чекист. И жена — чекист. И брат — чекист. Куда ни ткнись — одни чекисты! — это действительно выглядело ужасно, и он часто об этом думал. Иногда ему казалось, что работа на английскую разведку — своего рода компенсация повального увлечения чекизмом его семьей.

— Между прочим, у Лидии Алибековой отец тоже чекист, — мягко сказал Розанов.

— А при чем тут она? — удивился Горский.

— А ты подумай, — сказал Розанов, — и помни, что око государево у нас в колонии не дремлет. Стучат напропалую. Хорошо, что мне.

— Спасибо, — сказал Горский. — Я ей пару раз показывал город — она учится заочно на журналистском в МГУ, а я все-таки пресс-атташе.

— Это спасает тебя от немедленной высылки, — сухо пошутил Розанов, похлопал своего заместителя по плечу и направился к автомобилю.

И прекрасно, что донесли, думал Горский, и фиг с ними, пусть челн плывет по воле волн, это судьба, а от судьбы не уйти. Тут уже настало время все поставить на официальную ногу, надо выглядеть предельно честным, как и положено солдату партии (что-то в душе заржало), что ж, все люди сходятся и расходятся, такова жизнь, теперь остается только подумать, каким образом доложить о разводе и о предстоящем браке.

В копенгагенском аэропорту Каструп Виктор Розанов встречал своего непосредственного шефа в Москве Геннадия Убожко, невысокого жгучего брюнета с обаятельной улыбкой и зорким взглядом. Отношения с шефом у Розанова уже давно сложились лучезарные: вместе и учились, и работали, и упивались. Посему объятия и троекратные мужские поцелуи несли печать неоспоримой искренности и совсем не смахивали на формальность, отравленную субординацией.

— Наконец-то ты вырвался ко мне в командировку! А то ездят все кому не лень, только не мой шеф!

— Что ж, придется поработать, посмотреть, чем тут занимается резидентура! — хитро прищурился Убожко, прекрасно знавший, что служебные командировки — это кайф, который создает себе начальство, измотанное вечными сидениями до десяти-одиннадцати вечера, не говоря о ночных дежурствах. Шуточка ли, обеспечивать безопасность огромной страны! В мире все время войны и перевороты. А дома или переход границы, или жена сотрудника проламывает голову мужу утюгом, или пожар в центре столицы. Не говоря уже о том, что и в саму штаб-квартиру службы может проникнуть, например, кошка из соседней деревни, вызвав срабатывание всех систем сигнализации, либо пьяный начнет упорно продираться через главный вход, над которым висит вывеска научного института.

— Да ты и так знаешь, чем мы занимаемся, — сказал Розанов. — Поговоришь с ребятами, потом проведем совещание. Я составил для тебя прекрасную программу: театр, варьете, поездка в Ютландию, снял яхту для рыбной ловли…

— Спасибо. Еще предусмотри хороший стриптиз. Все-таки Дания — пока на первом месте по порнографии. И журнальчики мне приготовь, — говорил Убожко неторопливо. — Вот тебе список заказов, разных там сувениров — пусть ребята все купят, я терпеть не могу магазины…

Они медленно шагали по коридору Каструпа, водитель Розанова нес чемодан Убожко, стараясь держаться подальше от командиров. Шефа разместили в отличном отеле в центре города, там руководители пропустили по первой рюмке и отправились в сауну.

Горский не любил делать доклады по прессе на утренних заседаниях у посла, но открутиться от этого ему не удавалось: слишком мало было дипломатов, прекрасно владевших датским. Он сделал обзор трех датских газет, выслушал светлые идеи, возникшие в связи с этим у посла, извинился, сослался на неотложные дела и выскочил из кабинета, где прямо в узком коридорчике у лестницы столкнулся с мрачноватым Трохиным.

— Розанов у себя? — спросил Игорь.

— Он уехал в аэропорт встречать шефа, — улыбнулся в усы Трохин. — Так что сейчас начнутся большие праздники. Кстати, Розанов хотел направить тебя вместе с Убожко в Ютландию.

— Честно говоря, у меня нет особого желания… — засуетился Горский, хотя таинственный зверек у него в груди тут же возликовал и стал потирать лапки.

— Да ты что, старик? Сопровождать начальника — великая честь! Сделаешь карьеру! — удивился Трохин.

Он был неплохим парнем, выбившимся в люди из простой семьи, да и в разведку проник с огромным трудом, пройдя через огонь и воду комсомольской работы в техническом подразделении КГБ. Прошлое давило, и он боялся упустить и не преумножить свое нынешнее положение, он трясся над своей карьерой, он дорожил ею, ибо вложил в нее всю свою душу, всю жизнь.

— Карьера мне не нужна, шли бы дела хорошо… — и Горский направился в свой кабинет.

Там он вынул из сейфа пачку документов, запер дверь и начал их фотографировать «Миноксом».

По случаю визита начальства на квартире у Розанова состоялся пышный ужин с участием Трохина и Горского, на который взяли и жен, дабы придать всей атмосфере свежесть и интимность и не дай бог по пьянке не заняться решением оперативных вопросов. Лариса самолично потрудилась над двумя американскими индейками, которых Розанов по дружбе попросил у советника посольства США, там тоже существовал свой магазинчик. Два месяца назад советник намекнул Розанову, что он не прочь приобрести болгарскую дубленку, которые имелись в советском сельпо, просьбу советника уважили, так что индейки были услугой за услугу. Трохин захватил с собой гитару, зная слабость и Убожко, и Розанова к коллективному пению. Низкорослый, наблюдательный Убожко с интересом рассматривал абстрактные картины на стенах у Розанова, затем стал перебирать книги на полках, листая отдельные томики Пастернака и Солженицына.

— Мне эта мазня не нравится, — он указал на картины.

— А меня они успокаивают. К тому же тут бывают иностранцы, и мне претит выглядеть послушным гражданином, который вместе с правительством осуждает абстракционизм… — заметил Розанов.

— Тактика правильная… — не совсем уверенно отозвался Убожко. — Всегда следует выглядеть неортодоксально, иначе от тебя будут бежать, как черт от ладана.

— В наше время и работать невозможно без знания русской культуры, в том числе и эмигрантской, — поддержал своего шефа Горский. Славно, по-русски выпили, многократно чокаясь, охмелевший Розанов стал в позу и начал читать свои стихи. Подчиненные уже давно привыкли к этой слабости шефа и делали вид, что увлечены декламацией. Убожко слушал с искренним интересом, покуривая сигарету.

— «Что мне король? Пора весны давно прошла. Настала осень. А ну-ка, бросим на столы огнем подернутые кости. Осла на трон! Под стать свинье! С гвоздем во лбу, гвоздя короче. И ноготь грязный на ноге ему клыком пусть ведьма точит!» — Это о короле Фердинанде, из моей поэмы «Гойя»…

Все вежливо зааплодировали.

— Что это еще за Фердинанд? — спросил уже осовевший Убожко.

— Если серьезно, то я тут намекаю на Брежнева… — доверительно объявил непризнанный поэт своему старому приятелю.

Убожко удивился, хохотнул и подумал, что резидент немного зарвался, хотя он и сам не чуждался анекдотов о генсеке. Горский и Трохин пили аккуратно, стремясь произвести должное впечатление на заехавшего шефа.

— Значит, завтра в Ютландию? — спросил Убожко у Горского.

— Я заеду за вами в двенадцать. Надо успеть на паром.

Вечеринка закончилась пением под гитару очередного опуса Розанова: «Играй, пока играется, играй себе пока, то Окуджаву-пьяницу, то Баха-дурака. Играй! Какая разница? Зарплата есть пока! Пусть Игорь Горский-кисочка нас судит, как Дантон. Его жена — форсистая, а сам он… миль пардон! Читает нам нотации и учит, как нам жить, ему бы диссертацию сначала защитить!» — все пели с удовольствием, а Горский особенно. Далее наступил деликатный момент, когда начальство следовало оставить наедине, что и было неукоснительно сделано Горским и Трохиным.

Не желая говорить при Ларисе, Розанов отвел Убожко в угол, где они выпили вдвоем за здоровье друг друга.

— Гена, прошу тебя, отзови меня быстрее из Копенгагена! — просил Розанов. — В печенках он уже у меня!

— А кого оставим вместо тебя? Горский скоро уезжает в Москву, срок его командировки давно истек.

— Давай оставим Трохина! — предложил Розанов, хотя невысоко ценил Трохина, звезд с неба не хватавшего, правда, исполнительного и не перечившего начальству.

Виктор был готов на все, лишь бы уехать из датской столицы: работа ему осточертела, жизнь с Ларисой была в тягость, вся Система, ради которой он трудился, представлялась чудовищной и абсурдной, себе он казался невостребованным эпохой поэтом и будущее свое видел лишь в литературе. Нет, он не хотел оставаться инквизитором, который плачет, когда рубит головы, — так он написал в одном стихе, желая протянуть руку замученным, правда, среди его знакомых таковых не наблюдалось.

— Пока я не вижу у него никаких заслуг, кроме игры на гитаре, — улыбнулся Убожко. — Но я не против. Но только через год-полтора… — и они снова выпили.

— Гена, — не отставал Розанов. — Разреши мне съездить на пару дней в Париж, я там никогда не был! Я хочу пройти по местам, где выпивал Хемингуэй.

— Ты с ума сошел, для этого нужно решение ЦК. А для решения необходим серьезный повод… А что, кстати, любил пить этот Хемингуэй? — Убожко за свою жизнь прочитал не больше двух-трех книг, да и то не до конца, зато партийные документы всегда прилежно конспектировал.

— Они, Гена, дули перно, лакали с утра до поздней ночи Они славно жили, Гена! — Розанов уже изрядно поддал. — А мы? Что это за жизнь, елки-палки? Я, русский коммунист, ветеран разведки, не могу просто так поехать в Париж! Почему нам не доверяют? Что это за глупость?!

— Не нам с тобой менять порядки в стране, — спокойно реагировал Убожко. — Давай лучше еще по рюмке! Но не вонючего перно, а финской водочки! — Убожко был хитер, дипломатичен и умел обходить рифы в любой ситуации.

До парома Горский и Убожко добрались без приключений, датские автострады великолепны и скучны, как везде в Европе: вокруг лишь жидкие пейзажи, фонари, развилки и мосты. Горский внимательно следил за дорогой, иногда тормозил у пивных, дабы шеф мог залить вчерашний пожар кружкой пива, и рассказывал, как бедно жил сказочник Андерсен в городе Оденсе, куда они держали путь. Наконец показался паром, они встали в длинную очередь машин и вскоре въехали на судно, где ловкий старичок умело рассортировывал все машины по разным углам. Было приятно размять ноги, путешественники вылезли на палубу и направились в буфет выпить кофе.

— А что это за король Фердинанд, о котором читал стихи Розанов? — поинтересовался Убожко. Он смутно помнил о намеке на генсека и теперь решил перепроверить.

— Ну, это же эзопов язык, — тонко улыбнулся Горский. — Конечно, это Леонид Ильич.

— Не может быть! — испугался Убожко, хотя во время пьянки все казалось более-менее пристойным.

— Розанов — талантливый человек и иногда допускает отклонения от генеральной линии. Впрочем, он лоялен к режиму, как никто другой, — смягчил свои слова Горский.

Убожко нравилась датская провинция, сам он родился на море в Мариуполе, где люди теплы, как море, неторопливы, несуетливы и любят подолгу просиживать за стаканчиком вина в прохладе сливового сада. Море напоминало Убожко о детстве, хотя здесь оно было неласковым и холоцновато-зеленым, словно глаз дьявола.

В Оденсе они остановились в первоклассном отеле, славно пообедали с лангустами и свежей клубникой и медленно устремились по пешеходной улице — таковые существуют почти в каждом городке Скандинавии. Хоть Убожко и не терпел магазины, но все же пришлось кое-куда заскочить для покупки по списку, хранившемуся в кармане у Горского, который, естественно, все и оплачивал, собирая счета для отчета Розанову. Убожко не трогали достопримечательности, и тем более не было у него даже поползновения посетить места цветущей культуры. Он уже начал скучать, и потянуло на стакан хорошего виски. Он не стыдился столь низменного желания, ибо любил жизнь, а не ее бледное отражение в картинах, архитектурных ансамблях и литературных музеях, а жизнь была проста, как этот бархатный вечер, как незамысловатые людишки, снующие вокруг. Это и была жизнь, и смотрелась она еще лучше за столиком со знаменитыми гренландскими креветками и шотландским виски. Так бы и просидел он там целый вечер, если бы Горский не уговорил его посетить стриптиз, идти было лень, стриптизы он видел во время других служебных командировок, но он все же оторвался от стула и перенесся в мир бурной эротики. На этот раз удалось увидеть нечто новенькое: истинно сексуальный акт со вздохами и отчаянными криками — правда, потом Горский разочаровал его, рассказав, что все это была имитация, но все равно было приятно, что такое увидел, и рассказать будет о чем, повоз-мущавшись загниванием западной жизни. В отель возвращались пешком, по пешеходной улице города, освещенной фонарями и ослепительной рекламой.

— Вы хорошо знаете Данию и, мне кажется, могли бы возглавить всю скандинавскую линию в Москве. Розанов уже предлагал сделать вас моим заместителем. Я согласен.

— Большое спасибо за доверие, я сделаю все, чтобы справиться с этой работой… — отвечал Горский.

Но все эти провинциальные поездки выглядели сущей скукой на фоне приключений советского резидента. Тут уж не было места для искусственных страстей, и, когда Розанов добирался до отеля «Скандинавия» и представлял рандеву с возлюбленной, все тело его горело желанием, и ладони, сжимавшие руль машины, покрывались потом. В парной они не чувствовали жары — так соскучились друг по другу. Изнемогшие от чувств и сауны, любовники вышли охладиться в бассейн, там и пообедали за столиком и даже выпили бутылку холодного шабли.

— Я люблю тебя! — сдавленным голосом шептал резидент, и голова его, которая, согласно заветам Дзержинского, должна была оставаться ледяной, кружилась от счастья.

— И я! — серые глаза Ольги излучали нежность. В купальнике она была еще изящнее, она не принадлежала себе, она уже была его частью, не являясь ею, — и в этом заключался весь секрет ее обаяния.

После свидания в сауне перспектива возвращения на работу вызывала у Розанова тошноту, но человек он был организованный, посему превозмог желание поехать домой и там, напившись и погрузившись в думы об Ольге, отключиться от суровой реальности. Вернувшись к себе в кабинет, он разложил накопившиеся бумаги (писать в резидентуре любили) и начал их изучать. В это время в дверь постучали и на пороге появилась явно взволнованная Виктория Горская.

— Извините, что я отрываю вас от дел, но мне хотелось с вами посоветоваться. В последнее время у меня очень осложнились отношения с Игорем… — она замялась, говорить ей было трудно.

— Ав чем дело?

— Я не знаю точно… но подозреваю, что у него появилась другая женщина…

— Какая ерунда! — почти автоматически выпалил Розанов, обладавший чувством мужской солидарности. — Вечно вы, женщины, все придумываете, вот и моя Лариса… (тут он припомнил сцену ревности, которую недавно закатила ему жена, совершенно забыв при этом, что у нее имелись для этого все основания). Игорь — отличный человек, да я и не вижу, с кем в нашей колонии можно завести роман! — И он сделал невинно-растерянное лицо, словно в колонии жили одни пингвины, с которыми романы противопоказаны.

— Вы плохо знаете Игоря, он — очень скрытный и большой актер… Не верьте всему, что он вам говорит… — Голос Виктории прерывался от волнения.

— Вика, дорогая, в любой супружеской жизни есть свои сложности, и не надо идти на поводу у собственной подозрительности… Я советую вам не нажимать на него, мужчины не любят, когда их ревнуют. Я, например, тут же готов убежать из дома! — И он снова припомнил последний скандал, когда жена ухнула его столовой ложкой по лбу.

— Я прошу вас сохранить нашу беседу в секрете, — заметила Виктория и встала, поняв, что не найдет ни сочувствия, ни помощи.

— Нет, я с ним поговорю, тактично, естественно, намекну, что ходят слухи о его неправильном поведении. Но о надем разговоре — ни гугу! — заверил ее Розанов.

Собственно, на это она и рассчитывала, хотя и не признавалась себе в этом даже в глубине души.

Блудный муж Виктории работал с начальством на совесть, обильно поил виски, катал по всей Ютландии и даже завез на песчаный остров Реме, напоминавший пустыню, по которой бродил лишь сильный ветер. Там Убожко, вспомнив мариупольское детство, совершил омовение в морских водах. Коротконогий и толстый, он походил на гнома в белых трусах, а совсем не на генерала. Поездка воистину была сказочной, чему немало способствовала летняя погода, датское пиво шло отлично, не хуже обстояло дело с жареной рыбой в ресторанчиках, к которой Убожко пристрастился. Собственно, в других развлечениях он не нуждался (Горский с ужасом вспоминал, как год назад возил по Ютландии другого генерала, не пропустившего ни одной достопримечательности, словно он собирался написать справочник и работать после пенсии в качестве гида). В задушевных беседах Горский показал себя мастером и, превозмогая природное отвращение к откровенности, подключался к рассуждениям о жизни и судьбе, которые так любил генерал, кстати, отнюдь не склонный, как большинство тузов, к поучительным монологам, а, наоборот, с удовольствием слушавший собеседника (слушал он рассеянно, больше делал вид — мозги сладко плавились в смесях виски и пива).

Через несколько дней путешественники вернулись в Копенгаген, тут уже на Убожко навалился сам Розанов, знавший, что успех поездки зависит от последних впечатлений. Посему после покупки солидных подарков он два дня развлекал Убожко в самых лучших ресторанах, и не только в городе, но и в пригородном казино, и на специально заказанной белоснежной яхте с итальянским поваром, где они славно половили трески на спиннинг.

Горский настолько очаровал Убожко, что тот попросил его приехать на аэродром вместе с Розановым, что было по существовавшим стандартам высокой честью. Несколько чемоданов были подвезены прямо к самолету «Аэрофлота» и внесены как самый драгоценный груз. В баре аэропорта выпили по прощальной стопке и расцеловались. К машинам возвращались, радуясь в душе отъезду гостя, разрушившего графики любовных рандеву.

— Сегодня вечером я иду на бадминтон! — сообщил Горский.

— Что ты мне все время докладываешь о таких мелочах? Ты же все-таки самостоятельное лицо, мой первый заместитель… — в общем-то, резиденту нравилась подобная отчетность о личной жизни, однако он считал, что Горскому не хватает самостоятельности, и старался развить в нем начальственные качества.

— Вы должны всегда знать, где я нахожусь. Мало ли что!

— Между прочим, на днях у меня была Виктория. Она жаловалась на тебя… она подозревает, что у тебя роман, — сказал Розанов.

— В последнее время у нее что-то с нервами… и все это из-за отсутствия у нас детей, — пожаловался Игорь.

— Опять дети, вечно эти дети…

— Но ведь кому-то надо передавать наследство.

— Наследство? — Розанов захохотал. — Что, интересно, ты можешь передать? Имение? Банковские вклады?

— Но хоть картины…

— Ладно! — отрезал Розанов. — Меня не интересует твоя личная жизнь… но мне уже не раз докладывали о твоих встречах с Лидией. Мне это не нравится, в колонии идут разговоры, по идее я могу тебя запросто выгнать. Но не считаю вправе делать это: ты — мой зам, и я полагаюсь на тебя. Связь эту нужно прекратить!

Розанов подумал и представил себя и Ольгу точно в таком же положении и какого-нибудь дундука-начальника, долдонившего ему то, что он говорил Горскому. Ему стало стыдно, и он добавил:

— Если уж хочешь ее видеть, то встречайся так, чтобы никто не фиксировал… в саунах, например, или еще где. А с Викторией — никаких скандалов! Отношения будете выяснять в Москве! — суммировал свои указания Розанов.

После бадминтона Игорь Горский быстро проехал на конспиративную квартиру, где его ожидал Питер Данн.

— Как прошел визит Убожко? — поинтересовался Данн. — Что он из себя представляет?

— Недалекий провинциал, но очень хитрый и умеющий ладить с начальством. Он пойдет далеко, Питер. Ничем серьезным он тут не занимался. Только покупал шмотки и ходил по варьете. С моей помощью… — Горский улыбнулся. — Он ко мне проникся симпатией и даже обещал сделать своим заместителем в Москве. Но есть и плохая информация: Виктория была у Розанова. Она жаловалась на мою неверность.

— И как реагировал Розанов?

— Он ко мне хорошо относится и просил быть поаккуратнее с Лидией. Ему уже о нас настучали.

— Он прав, — заметил Питер. — Вы ставите под угрозу свою карьеру. Это не в ваших и не в наших интересах.

— Я собираюсь развестись с Викторией… — сказал Горский. — У нас нет детей, и вообще мы слишком долго живем вместе.

— Сомневаюсь, что это разумный шаг, — ответил Данн. — Вы же знаете, как осуждают разводы в КГБ.

— Но это мой первый развод. К тому же не без оснований: дети. Но дело даже не в этом. Виктория слишком много знает обо мне и, возможно, догадывается о наших встречах.

— Не может быть! — испугался Данн.

— Она обнаружила кое-какие деньги, полученные от вас, она очень наблюдательна…

— Нельзя ли на нее как-нибудь воздействовать? — совсем перепугался Данн.

— Не убивать же ее! — улыбнулся Горский. — Я думаю с ней договориться. Сделаю хороший раздел имущества в ее пользу… И потом… я люблю Лидию, и она любит меня.

— Но Игорь, вы же не мальчик! Мы должны прежде всего исходить из интересов нашего сотрудничества. Боюсь, что в Москве вас пошлют в какую-то дыру из-за развода… — настаивал Данн.

— Не будьте холодным профессионалом, Питер. Я работаю с вами с удовольствием. Но если я превращу свою личную жизнь в трагедию, оставшись с Викторией, то и помогать вам мне будет тошно.

— Боюсь, что Лондон воспримет эту новость безрадостно…

— Я не раб английской разведки и не могу автоматически со всем соглашаться. Вы бы первый перестали меня уважать… Итак, я доложу о предстоящем разводе Розанову. Думаю, что это повысит мои ставки: Розанов любит искренность и еще больше в меня поверит…

— Не буду больше вас уговаривать, но желаю вам самого лучшего, Игорь.

— И прекрасно! — обрадовался Игорь и встал, ибо предстояло еще рандеву с любовницей.

Данн тоже встал и, стараясь выглядеть любезным, довел Горского до самой двери. Сообщение Игоря он воспринял с большим неудовольствием: как профессионал, он прекрасно понимал, что вся эта история может закончиться полной потерей ценного агента со всеми вытекающими отсюда для Данна последствиями. Приехав в посольство, Данн тут же прошел в шифровальную комнату и составил подробную телеграмму о встрече с Горским, высказав свое отрицательное отношение к разводу. Телеграмма прилетела в Лондон и легла на стол самого начальника СИСа, который, будучи разведенным и помня весь ужас бракоразводного процесса, когда разъяренная супруга обчистила его как липку, пришел в полное отчаяние и самолично настрочил грозную телеграмму в Копенгаген, предлагавшую Данну принять все возможные меры для предотвращения столь рокового события. Данн, умудренный в бюрократической суете, ответил почтительно и решительно, пообещав провести в жизнь все указания шефа. Впрочем, жизнь всегда пролетает над штабами, которым только кажется, что они вершат дела. Поразмыслив немного, Данн пришел к выводу, что если он будет оказывать нажим на Горского, тот вообще может отказаться от встреч, что уж конечно напрочь подорвет карьеру Данна. А карьерой своей он дорожил, за нее он боялся помимо всего еще и потому, что был тайным гомосексуалистом, несмотря на наличие жены и дочери. В английской политической жизни временами вспыхивали скандалы с разоблачениями гомосексуальных связей сильных мира сего, отсветы этих пожаров неизбежно падали и на разведку, и в отделе кадров в такие дни ходили слухи о предстоящей проверке на нормальную половую жизнь. Каким образом возможно было проводить такое мероприятие, никто толком объяснить не мог. У Данна подобные перипетии развили устойчивый синдром сверхосторожности, прикрытой слегка вальяжным фасадом благонамеренного джентльмена, преданного только королеве и интересам Великобритании, укреплявшего семейные устои и имевшего лишь одну слабость: спорадические выезды на фазанью охоту. В глубине души Горский вызывал у него чувства, граничащие с отвращением: Данн не выносил предательства (несмотря на то, что профессионально занимался ловлей предателей), а двойная игра с Викторией и Лидией его нестерпимо раздражала, тем более что он вынужден был в ней соучаствовать.

В воскресенье Копенгаген тих и покоен, морской ветер быстро выдувает бензиновые ароматы автомобилей, город становится безлюден — все датчане разъезжаются на пляжи или в загородные коттеджи, и только мерно звонят колокола. Розанов любил поработать пару часов в воскресный день, подчистить, как говорится, завалы или авгиевы конюшни. Кроме того, дома было тоскливо, да и виски не выпить под острым взглядом Ларисы, не выносившей прикладываний мужа к бутылке. Натянув бежевые вельветовые брюки и клетчатый пиджак (он любил выглядеть фривольно-артистически), Розанов поехал в посольство по пустынным улицам, любуясь обезлюдевшим Копенгагеном, словно вернувшимся к своему облику на старых гравюрах. Правда, по пути его чуть царапнул мальчик на велосипеде, но резидент даже не остановился — датские велосипедисты умиляли его своей уверенностью в полной безопасности, в Москве любого такого придавили бы первым же самосвалом. Кроме того, резидент с упоением читал Николая Федорова, и, хотя сам никогда не отказывал себе в радостях комфорта, научно-технический прогресс теоретически его угнетал зияющими в небе озоновыми дырами, полным засорением и оскудением планеты и гибелью Мирового океана. Конечно, за велосипедами оставалось голубое будущее, в котором единственный смысл жизни человека — это воскрешать мертвых. В своем кабинете Розанов сбросил пиджак, достал из бара-холодильника бутылку «Чивас ригал», поставил ее на письменный стол и стал медленно изучать документы, изредка с наслаждением потягивая из хрустального бокала с гренландскими видами.

Когда в кабинете появился Горский, бутылка уже была наполовину пуста. Служебные бумаги лежали в стороне, а резидент сочинял стихи, черкая и перечеркивая строчки. Правда, обычно на следующее утро он с отвращением прочитывал продукты пьяной лиры и выбрасывал их в корзину, но в момент творческого подъема он это не сознавал. Горского он встретил радостно, хотя и знал, что достойного собутыльника он в нем не найдет. Поскольку лежавший на столе стих еще не приобрел отточенности шедевра, резидент достал из сейфа свое недавнее творение, которым гордился.

— Послушай, Игорь, это о нас! «Исповедь инквизитора, у которого болит сердце, когда он рубит головы». Разве плохо? «Мученики догмата, хмурый карнавал, зазывает холодом, стонами подвал. Там зовут, в наручниках свившись тяжело, руки всех замученных именем Его. Где же твоя истина? Пустыри и страх. Вера твоя чистая? Стершийся пятак. Молишь — не домолишься, лишь бросают в дрожь на кинжале кровушка, на молитве ложь…» Правда здорово? — Розанов упивался своими стихами.

— Великолепно! Просто Пастернак! Вам бы бросить все и всерьез заняться поэзией… — слабости шефа Горский изучил досконально.

— Думаешь, я об этом не думаю? — усмехнулся Розанов и отхлебнул виски прямо из бутылки.

Горский, заметно нервничая, приступил к делу.

— Я долго размышлял, прежде чем докладывать вам. Но решил, что правда искупает все. Я хочу развестись с Викторией. После развода я женюсь на Лидии…

Ушат холодной воды, вылитый на резидента, мгновенно возымел свое действие — кстати, Розанов мгновенно трезвел, о чем Горский неоднократно докладывал в своих агентурных донесениях о резиденте в английскую разведку.

— Ах, как это все некстати! — он расстроился то ли от информации, то ли от того, что его лишили удовольствия декламировать свои стихи. — Мы уже полностью согласовали с Убожко вопрос о твоем назначении его заместителем, а тут… Очень жаль, мне Вика нравится… Не делаешь ли ты ошибку?

— Нет! — твердо сказал Горский. — Виктория — прекрасный человек, но жить с нею я не могу. Я уже ей обо всем сообщил.

— По существующим правилам я должен вас обоих немедленно выслать на родину. Но возьму на себя ответственность: вы уедете через два месяца, как планировалось, Розанов еще отпил из бутылки. — Эх, старик, как я тебя понимаю… я же тоже хочу развестись и тоже люблю одну женщину… Но ладно, время покажет… Возьми эти документы, прочитай внимательно.

Горский забрал стопку документов и вышел из кабинета, оставив Розанова наедине с музами. 3 своей комнате, запершись на ключ, он быстро перефотографировал все бумаги. В этот момент в дверь постучал проходивший мимо Трохин. Горский мгновенно убрал фотоаппарат и открыл дверь.

— Ты что закрылся? — полюбопытствовал Трохин.

— Чтобы не мешали.

— Шеф у себя?

— У себя, но пишет свои гениальные стишки и дует виски. Вообразил себя Пушкиным.

— А я хотел пригласить его на вечернее омовение в море… — простодушно заметил Трохин.

— На этом ты карьеру не сделаешь, — с легкой ехидцей сказал Горский. — Тебе нужно озвучить все его стихи — вот тогда он тебя поднимет на пьедестал. Но все равно он хороший мужик и с ним можно работать… — чуть подсластил свои слова Горский.

Несмотря на предупреждение, Трохин все же позвал резидента на пляж, и преуспел: совершенно неожиданно шеф убрал остатки виски в бар и с удовольствием отправился на пляж напротив Клампенборга, где возлежали лишь несколько аборигенов. Счастливчики, живущие у моря, не умеют ценить своего счастья, и вообще только у славян, изначально живших на речных берегах, развито удивительное ощущение воды. Словно в подтверждение этого тезиса Розанов с ходу влетел в море и поплыл саженками, заполнив все вокруг пеной и брызгами. Трохин вначале аккуратно ополоснул подмышки, обтер впалую грудь, медленно погрузился в воду и пошел брасом.

— Удивительное дело, — философствовал протрезвевший Розанов, растираясь полотенцем. — Все мы жалуемся на нехватку свободного времени, а на самом деле совершенно не умеем им пользоваться… Что я делал до этого? Пошло пил виски и нес ахинею, я не наслаждался Бахом, я не писал мудрые эссе, я не притронулся ни к одной интересной книге, хотя их уже накопилась целая стопка. Боюсь, что это не только моя проблема…

— Раньше на пляжах было больше нудистов, — не в тон, но где-то близко к теме ответствовал Трохин. Он тоже растерся полотенцем и сделал с десяток прыжков вверх. Розанов лег на спину, раскинул руки и, закрыв глаза, отдался солнцу. Он думал о том, что, если бы не завтрашний понедельник и намеченное свидание с Ольгой, он наверняка докончил бы бутылку дома и залег спать часов в девять. Резидент был влюблен как школьник, он думал о ней даже во сне и постоянно отвлекался от оперативных дел, не чувствуя при этом никакого раскаяния. Редкие встречи с Ольгой делали его раздражительным и особо суровым с подчиненными, что они объясняли любыми причинами, кроме истинных.

Художественная галерея Луизиана приютилась прямо на берегу между Копенгагеном и Эльсинором, где вроде бы по легенде геройствовал принц Гамлет, на самом деле туда и не ступавший, а живший далеко в Ютландии, в замке, от которого осталось нечто вроде могильного камня. Жемчужина Скандинавии Луизиана грациозно замерла среди тропических растений, морских валунов, гигантов Генри Мура, дремавших на песке, трепетавших на ветру, словно крылья огромных стрекоз, построений Колдера, многочисленных скульптур, запрятавшихся в пышную зелень и лишь иногда высовывавших оттуда бронзовые головы. И все это было овеяно и наполнено морем, оно обступало, оно отражалось в небе, оно налетало на валуны и взрывалось брызгами, как фейерверк. Суетными и жалкими на этом фоне казались людишки, обвешанные фотоаппаратами, любопытные туристы, заносящие в блокноты всевозможные сведения о местности и маленьком дворце. Им казалось, что они глубже все почувствуют, если сохранят на бумаге годы рождения и смерти скульпторов и названия их творений, а на самом деле, лишь только взяв перо, они уже отдалялись от всего вокруг и неспособны были понять торжествующую сиюминутность.

Туда и привез резидент нежную Ольгу, и не так-то был он прост, чтобы пренебречь всеми правилами конспирации. Перед посадкой в черный «мерседес» Ольге пришлось проехать километра три от дома на велосипеде, причем через парк, что затруднило бы работу сыщиков. Далее к проверке подключался лично шеф, складывал велосипед в багажник, сажал рядом прекрасную даму, которая была дороже любого самого ценного агента, и крутил по пригородам до тех пор, пока не обретал уверенности в полной безопасности. Да и возможно ли было проявление романтического разгильдяйства, если у обоих влюбленных были супруг и супруга, подозрительные и даже мнительные, наблюдательные и с даром всестороннего анализа? К этому добавим службу датского наружного наблюдения (возможно, и американскую), не упускающую случая, чтобы получить лишнюю компру.

Пускаясь в эти сложные оперативные комбинации, Розанов к тому счастливому моменту, когда он, уже ничего не страшась, мог прильнуть к любимым устам, был совершенно измочален, и требовалось воистину нечеловеческое усилие воли, чтобы казаться уверенным в себе и веселым.

Обняв за талию Ольгу, Розанов прогуливался по знакомым местам и чувствовал себя абсолютно счастливым. Иногда они целовались, смотря друг на друга влюбленными глазами.

Хотя в этот понедельник Горский тоже числился на оперативном мероприятии, его тело и душа находились на квартире, снятой англичанами, предаваясь любви, вполне заслуженной, если учесть, что несколько дней в тюрьме семьи довели его страсти до кипения.

— Через неделю я уезжаю, — говорил он Лидии. — Я буду ждать тебя, надеюсь, что через полгода ты уже будешь в Москве.

— Посмотрим… — сказала она неопределенно. — Как мне надоела эта квартира! Тут чем-то воняет! Раньше мы с тобой гуляли по городу, а теперь ты хватаешь меня в охапку, трахаешь и уезжаешь. Давай куда-нибудь выберемся!

— Нас и так уже много раз засекали, Розанов даже меня предупреждал…

— Ты просто боишься! Если мы собираемся пожениться, то чего же таиться?! Ты боишься своей армянской выдры!

Ремарка Лидии покоробила Игоря, но он промолчал. Пожалуй, она права, на этой конспирации можно помешаться, можно умереть от мании преследования.

— Поехали! — сказал он отрывисто.

Пролетели по набережной, мимо Клампенборгского парка и снова вдоль моря, игравшего белыми барашками. К несчастью, Горский тоже любил Луизиану, и вскоре они оказались у прибрежного парка. Целуясь, прошли мимо огромных статуй, распростертых на земле, как доисторические ящеры, углубились в кущи, где под изваянием Майоля таилась их заветная скамейка. Туда и ринулась пара, раздвигая заросли…

Перед ними на скамейке в жарких объятиях замерли Розанов и Ольга. Резидент дернулся и оторвался от уст, но, увидев своего заместителя, в служебное время подрывавшего моральные устои, сердито возвратился к своим занятиям. Перепуганный Горский, стараясь не трещать ветками, развернулся, выпихнул Лидию на аллею и быстро смылся из прибежища искусств, кляня себя за то, что поддался уговорам своей возлюбленной.

О, грешные, грешные шпионы!

Дни летели, и подступил отъезд Горского. По принятой традиции, такие события обычно отмечались в резидентуре, с принятием, естественно, мер конспирации (впрочем, о том, что в КГБ проводы, знало все посольство). Бал шпионов проходил в подвальном помещении, принадлежавшем резидентуре, сидели в тесноте, но не в обиде, даже посол был приглашен на это келейное празднество. Речь держал резидент, был он короток и мудр.

— Пожелаем Игорю успехов на новом месте и большого счастья. Очень жалко, что он уезжает, но он сумел сплотить коллектив и нацелить его на наши основные задачи. Пока трудно найти ему замену (Трохин внутренне содрогнулся, поскольку шеф уже обещал ему это место). Ну и, конечно, нельзя заменить Викторию, в лице которой мы имели кадрового сотрудника, выполнявшего различные, зачастую весьма деликатные поручения. За ваше здоровье и успехи, друзья! Не забывайте о нас в Москве!

Розанов вздохнул и вместе со всеми опрокинул чарку, подумав, что слава богу вся эта катавасия закончилась, а дальше — уже не его заботы, а Убожко. Пусть Горский в Москве расходится, сходится и на голове стоит, если ему так угодно. Он подмигнул Трохину, и тот правильно воспринял сей визуальный жест как переход к культурной части, ухватил гитару, прислоненную к стене. Грянули струны, и солист затянул модного Окуджаву, вечно напоминавшего о чистоте и благородстве человеческих помыслов. Розанов еле удержал слезу, он уже любил всех своих сотрудников и даже посла, он верил в свою звезду и искренне желал всем счастья. На миг все души слились в едином порыве, в «Возьмемся за руки, друзья, возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке», и даже кое-кто из перебравших попытался взяться за руки, но они были заняты рюмками и вилками, и затея не удалась.

Вдруг Виктория всхлипнула и вихрем выскочила из помещения, однако легкий шок был заглушен звоном бокалов. Вскоре сотрудники поодиночке начали выходить из подвала, резидент окидывал каждого строгим взглядом, пьяных, естественно, не было (многие тут же объединились и помчались на квартиры, чтобы добрать до полного счастья). Розанов церемонно поднял последний бокал и чокнулся с Горским и задержавшимся послом (для этого из тайников в подвале был извлечен «Джонни Уокер» с черной наклейкой). На этом и распрощались, оставив жен шифровальщиков, живших в посольстве, убирать и мыть посуду.

После прощального суаре Горский направился на конс-квартиру, где его ожидал Питер Данн в полосатом костюме с бабочкой и с французским шампанским. Питер искренне сожалел об отъезде Горского, и не только потому, что отбывала жар-птица, которую он держал за хвост: теперь приходилось отказываться от консквартиры, используемой Питером не только по прямому назначению, но и для интимных встреч с большегубым датским студентом, знавшим толк в запрещенном плоде.

— Мне даже грустно уезжать отсюда, Питер, мы так славно сработались! — говорил Горский.

— Я получил очень жесткие инструкции от руководства СИС. Мы не рискуем встречаться с вами в Москве, ваше наружное наблюдение эффективно и иногда держит наших людей под круглосуточным контролем. Встречи будем проводить через тайники. Кроме того, предусмотрен сигнал опасности на случай неприятностей. Тогда мы выйдем с вами на личную встречу. Все условия связи здесь, — и Данн передал Игорю открытку, куда была заделана микропленка. — Естественно, вы можете накапливать секретные материалы, но действуйте крайне осторожно.

— Мне потребуется около года, чтобы развестись и укрепиться в отделе. Наверное, будет разумно, если в течение этого времени мы не будем использовать даже тайники. Обычно КГБ осуществляет скрытый контроль за сотрудниками, вернувшимися из-за рубежа, нам следует выждать…

— Ваша безопасность дороже всего. Еще один вопрос. Вы сообщали, что Розанов по сути дела — диссидент, однако по вашей просьбе мы удерживались от подходов к нему, дабы не вызвать у него подозрений. Теперь вы уезжаете и у нас карт-бланш, — осторожно начал Питер.

— Только не переоценивайте его диссидентство, в общем, оно в рамках системы… И не вздумайте ловить его на связи с Ольгой, он самолюбив и горд, любой подход к нему с компроматом обречен на провал. Сначала установите с ним дружеские отношения. Конечно, из всех лиц в посольстве он больше всего подходит для вербовки, это несомненно.

— Как насчет Трохина?

— Он слишком примитивен для вербовки на идеологической основе. Возможно, его стоит затянуть на материальной основе. Я познакомил его с рядом торговцев, вот их фамилии и адреса. Он может проводить с ними некоторые сделки… Однако, на мой взгляд, он не очень перспективен, — деловито рассуждал Горский. — А вообще, было бы лучше, если бы вы оставили их обоих в покое. Я чувствую, что совершаю не очень этический поступок, давая на них наводки и характеристики.

Данн растянул рот в улыбке: игра Горского казалась ему претенциозной и фальшивой, какие там, к черту, этические принципы в шпионаже?

— Кстати, — продолжал Горский — у вас в резидентуре под крышей третьего секретаря работает некто Фрей. Научите его лучше разрабатывать свою легенду.

— Ав чем дело?

— Розанов пообщался с ним немного на приеме и сразу же пришел к выводу, что это разведчик. Он поговорил с ним о Лондоне и понял, что Фрей там не жил, как он утверждает. Это правда?

— Верно. У нас сейчас много кадров из провинции. Спасибо за совет.

— До свиданья, Питер! Надеюсь, что я не закончу свою жизнь в камере на Лубянке, — грустно улыбнулся Горский.

— Мы рассчитываем, что в скором времени вы все же выедете за границу, где мы организуем эффективную работу.

— Надеюсь!

Горский встал, выпил шампанского, пожал руку Питеру Данну и удалился.

Почти весь бомонд советской колонии в Копенгагене явился на вокзал проводить Горского с женою. На перроне стояла обычная бессмысленная суета прощания, когда обмениваются нелепыми многозначительными фразами, усердно пожимают руки и лобызают в обе щеки. Розанов, Трохин и другие сиятельные особы произносили напутственные речи, Горский выглядел бодро и старался никого не обделить вниманием, Виктория держалась спокойно и иногда краем глаза поглядывала на Лидию, которая тоже пришла на вокзал. Загудел паровоз, Лидия торопливо подошла к Горскому и протянула ему руку.

— Большое спасибо, если бы не вы, я никогда не узнала бы Копенгаген.

Виктория скривила физиономию, отъезжающие вошли в вагон и застыли у окон. Поезд наконец тронулся, провожающие помахали вослед и двинулись по перрону. Лидия нагнала Розанова.

— Извините меня, но Игорь сказал, чтобы в случае надобности я обращалась к вам…

Розанова возмутила эта бестактность (еще не вышла замуж, а уже…), и он с трудом сдержал раздражение.

— А какое, собственно, отношение вы имеете к Игорю? По всем вопросам обращайтесь к офицеру безопасности, — он отвернулся и прошел дальше по перрону.

Через несколько дней в Москве Горский уже предстал перед светлыми очами самого Геннадия Убожко.

— Жаль, что ты поломал все наши планы своим разводом. Будешь пока при мне помощником по особым поручениям. Плохо, что ты не знаешь английского, — коварные бритты постоянно отказывают нашим ребятам в визе, и у нас дефицит кадров. Скорее всего, ты снова поедешь в Скандинавию. А славно мы тогда провели время в Ютландии!

— Большое спасибо. Между прочим, я начал изучать английский. Всегда пригодится в работе против главного противника…

Между тем Питер Данн вел тяжелые переговоры с представителем ЦРУ Роджером Пиком.

— Я не понимаю, почему Лэнгли выступает так резко против нашей разработки Роэанова, — Данн вел беседу в жестких тонах.

— По очень простой причине: мы занимаемся Розановым уже три года, а вы подошли к нему только сейчас! В любом деле должна быть справедливая игра! — возражал так же резко Пик.

— Но позвольте, мы уже несколько лет разрабатываем его через нашего агента!

— Этого не может быть! Нам известны все внешние контакты Розанова через датскую контрразведку. Англичан среди них нет!

— Но это наш агент внутри резидентуры КГБ, его заместитель!

— Как вы можете это доказать?

— Вот что, мистер Пик, мы союзники, но британская секретная служба не является филиалом ЦРУ! Мы не обязаны перед вами отчитываться!

Молодой Фрей, ставший жертвой наблюдательности резидента КГБ, позвонил ему на квартиру.

— Господин Розанов, это Фрей. Помните, мы встречались в посольстве?

— Разумеется, господин Фрей, я еще не страдаю маразмом.

— Я устраиваю прием у себя дома и хотел бы вас пригласить.

— С удовольствием. Спасибо.

На приеме были в основном дипломаты из различных посольств, уже уставшие от светской жизни. Там Питер Данн подкатился к Розанову и завел с ним общий разговор. Данн увлекался орнитологией и мог бесконечно говорить о птицах, при этом ему казалось, что собеседника этот вопрос безумно интересует. Со скрытой скукой Розанов выслушал монолог Данна о жизни дроздов, но приглашение на ланч принял с удовольствием.

Тем временем Горский засел в архивах, куда направил его Убожко с поручением составить главу об истории советской разведки в Англии и Скандинавии для большого учебника, необходимого юным шпионам. Данные из архивных дел Горский переносил в специальную зарегистрированную тетрадку, которую просматривали на выходе, впрочем, нужные фамилии он запоминал и фиксировал их по возвращении в свой кабинет. Раз в месяц, закодировав сообщение и заложив его в контейнер в виде большой магнитной гайки, он направлялся в Петровский пассаж, где прилеплял гайку к внутренней части отопительной батареи. Тайник изымала жена английского дипломата-разведчика, часто бродившая по московским магазинам вместе с девятилетней дочкой.

Питер Данн прибыл в Лондон для консультаций с шефом русского отдела Робертом Смитом, худым человеком с выдающимся красным носом, который будто бы принадлежал совсем другой особе.

— Что сообщает Себастиан из Москвы? — поинтересовался Питер.

— Он уже там почти два года, а сдвигов никаких. Правда, он развелся, по возвращении Лидии из Дании быстро на ней женился, и сейчас она уже ждет от него вторую дочку. Иногда через тайник он сообщает фамилии некоторых агентов, но просит их не трогать: иначе он может попасть на подозрение, — говорил Смит. — Убожко относится к нему хорошо. Однако в Скандинавии все места заняты. Он осваивает английский и просит продолжать блокировать визы всем русским шпионам, которые собираются выехать в Лондон. Фамилии он сообщил.

— Неужели он рассчитывает попасть в Лондон, он же совершенно не знает Англии… — удивился Питер.

— Есть русская поговорка «На безрыбье и рак рыба». Он считает, что, если мы заблокируем английских экспертов, Убожко предпочтет направить его, чем обращаться в другие конкурирующие отделы.

— Не будет ли подозрительно: ведь Горский слишком долго работал в Дании и известен как офицер КГБ. И вдруг его пустят в Англию!

— Конечно, риск есть. Но ведь это еще не доказательство, что он связан с нами. Как идут дела с Розановым?

— У нас сложились неплохие отношения, и он догадывается, что встречается с английским резидентом. Это очень важно. Он особо не скрывает свои неортодоксальные взгляды!

— По-моему, он их вообще не скрывает, даже странно, что в КГБ его держат! Он продолжает встречаться с Ольгой?

— Роман в самом разгаре, мы выставляли наружное наблюдение за Ольгой. Они оба жутко конспиративны и постоянно проверяются. Представляете, она ездит к нему на свидания в Клампенборгский парк на велосипеде, и они встречаются в портативной палатке, которую он привозит с собой! Он скоро отбывает в Москву, мне кажется, наступило время провести его вербовку… — увещевал шефа Данн.

— Согласен. Я сам прибуду в Копенгаген для этого мероприятия.

Копенгаген уже надоел Розанову до чертиков, отношения с женой зашли в тупик, и жизнь без Ольги казалась просто невозможной.

— Послушай мой новый стих, посвященный Ольге, — говорил он своему фавориту и конфиданту Трохину в раздевалке перед игрой в теннис. — «В век рассудительных машин живите ощущеньем цвета, глухим отсутствием сюжета, смешеньем красок и картин. В слепом наитьи протянув свои беспомощные руки, ловите запахи и звуки, мерцайте, словно перламутр!»

— Прекрасный стих! — похваливал Трохин.

— Хочу тебя поздравить. Я наконец упросил Убожко отозвать меня в Москву, а ты пока будешь исполнять обязанности резидента.

— Большое спасибо! — Трохин не скрывал своей радости.

— Завтра у меня встреча с Питером Данном, он крутится вокруг меня, как кот около куска мяса. Я хочу перед отъездом вас познакомить, проку от него, как от козла молока, но зато хоть что-то делаем по англичанам…

— Ты, наверное, займешь в Москве большую должность? — поинтересовался Трохин.

— Ты знаешь, старик, и наша работа, и вся моя нынешняя жизнь меня уже не устраивают… С Ларисой я жить тоже не могу… кстати, она согласна на развод и вчера вылетела в Москву. Единственное, что мне хочется, — это писать. А почему бы не уйти в отставку и не заняться честным литературным трудом?

— Ты уже давно об этом говоришь. Но ведь впереди маячат генеральские погоны! Разве не жалко?

— Жалко. Но я уверен, что судьба выведет меня на другой путь… — Розанов говорил грустно, и чувствовалось, что эти мысли уже давно поселились у него в голове. Партнеры натянули тренировочные костюмы и вышли на разминку.

Встреча резидентов происходила в ресторане «Королевский сад», расположенном прямо в цветущем парке. Данн и Розанов сидели в углу за столиком, а прибывший из Лондона Смит располагался за стойкой у бара, попыхивая трубкой.

— Ко мне приехал из Лондона мой друг, Виктор, он очень хотел бы с вами познакомиться… он недалеко… — осторожно начал Питер.

— Это случайно не тот тип с красным носом алкоголика? Он давно уже вертится на стуле, словно в заднице у него игла!

— Какой же он алкоголик?! — Питер даже обиделся за своего начальника. — Это дивный человек, он занимает большой пост.

— На черта он мне нужен? Мне достаточно и вас. К тому же я не люблю, когда двое играют против одного, у меня синдром.

Питер пожал плечами и углубился в бокал вина. Между тем Смит, решив проявить инициативу, подошел к столику с книгой в руке.

— Извините меня, господин Розанов, я хотел познакомиться с вами. Мне известно, что у вас скоро день рождения, так вот мой скромный подарок — монография об Иване Тургеневе, — и, мило улыбаясь, что скрашивало все неправдоподобие огромного красного носа, Смит протянул книгу.

— Я не принимаю подарки от незнакомцев! — сказал Розанов, взял книгу и довольно сильно хлопнул ею по голове шефа русского отдела. Тот развел руками и отошел в сторону.

— Вы сумасшедший! — возмущенно зашептал Данн. — Это же большой человек!

— Да клал я на него! — отрезал Розанов.

На Белорусском вокзале Розанова встречал Горский, уже нанявший несколько носильщиков с тачками. Пока они погружали багаж, Горский делился свежими новостями.

— Убожко не смог приехать и прислал меня. Лидия должна вот-вот родить. Кстати, Убожко решил готовить меня к поездке в Лондон. Правда, я сомневаюсь, что эти гады англичане дадут мне визу.

— Я тоже сомневаюсь, но желаю успеха! Чем черт не шутит? Может, тебя и пустят! Пустили же меня в свое время датчане, хотя доподлинно знали, что я работаю в КГБ… А знаешь, старик, я решил все же уйти в отставку.

Носильщики погрузили вещи в мини-автобус, Горский и Розанов сели в черную «Волгу».

Питер Данн, тоже вернувшийся на родину, осторожно постучал в дверь кабинета и так же осторожно вошел.

— Получена шифрованная телеграмма из московской резидентуры. Изложение сообщения Себастиана, переданного через тайник, — доложил он.

— Читайте! — сказал Смит.

— «После удачных блокировок с вашей стороны всех претендентов КГБ на пост советника посольства в Лондоне Убожко решил направить на это место меня, однако не на должность шефа — без опыта в Англии это неоправданно большое повышение, а в качестве руководителя линии политической разведки и заместителя резидента, которым останется офицер безопасности. Убожко перевели на должность заместителя начальника разведки, на его место назначен Трохин, вернувшийся из Копенгагена. Подготовку я прохожу в отделе, также несколько раз выезжал для консультаций с Розановым, считающимся экспертом по Англии. Он уже два года как в отставке, развелся, женился на Ольге и даже поставил в московском театре свою пьесу. Считаю необходимым на время прервать нашу связь, ибо перед отъездом за границу все сотрудники разведки обычно подвергаются контролю со стороны службы наружного наблюдения. Себастиан».

— Визу для Себастиана возьмите под личный контроль, — сказал Смит. — А то эти дураки в Форин офисе обязательно наломают дров. С визой ему надо потянуть, создать впечатление, что мы этого не хотим, дождаться запроса русских, снова подождать. Вы поняли тактику?

Данн наклонил голову.

После некоторых проволочек Форин офис выдал визу Игорю Горскому. В КГБ это подозрений не вызвало: в конце концов, кому-то нужно выдавать визу, а Горский для англичан не опасен, да и Англии совершенно не знает.

Трохин, став начальником, изменился в соответствии со своим положением, даже усы у него стали длиннее, а физиономия — шире. Захватив бывшего начальника Розанова со скромной квартирки в центре города, где он жил с Ольгой, Трохин направлялся на домашний прием к Горскому по поводу отъезда. Персональная «Волга» легко летела по московским проспектам, как положено хозяину, Трохин сидел рядом с шофером. Отношения с Розановым незримо поменялись, и говорил он с ним, чуть-чуть повернув голову, несколько снисходительно.

— Я тебе завидую, — вещал он с переднего сиденья. — Ты добился своего: стал писать, поставил пьесу, наконец, женился на Ольге…

— Хочется быть великим, как Толстой! — засмеялся Розанов. — Кто еще будет у Игоря на квартире?

— Только мы вдвоем, как друзья по Дании. Для сотрудников он завтра дает банкет в ресторане, — сказал Трохин важно, дав понять, что сотрудник — это не пенсионер, уже не допущенный на сборища действующих бойцов невидимого фронта.

— А Лидия будет?

— Лидия и девочки на даче, чтобы не мешали. Ужин организовала ее мама, специалист по восточной кухне. Кстати, тоже жена азербайджанского чекиста.

— Ему везет на кавказцев и чекистов, — засмеялся Розанов. — Лидия не хочет меня видеть, я как-то в Копенгагене не слишком вежливо с ней обошелся.

Встреча друзей прошла на редкость весело. Пили, хохотали и даже спели под гитару любимую песню: «Играй, пока играется, играй себе пока то Окуджаву-пьяницу, то Баха-дурака. Играй! Какая разница? Зарплата есть пока. Пусть Игорь Горский-кисочка нас судит, как Дантон, его жена — форсистая, а сам он… миль пардон!»

Горский был счастлив: отъезд в Англию ему и не снился.

В Англию он влюбился сразу. Особенно ему нравилась Пикадилли с прилегавшим Грин-парком, любитель живописи с юных лет и коллекционер авангардистов, он обошел и Тейт, и Национальную галерею, побывал в галерее Куртод и даже в музее Кенвуд с дивным Гейнсборо. Приятно было бродить по Гайд-парку и Кенсингтонским садам, и только в посольстве, примыкавшем к этим местам, он чувствовал себя неуютно. Резидентом КГБ был Владимир Лукьяненко, едва ли не всю жизнь проработавший в контрразведке, крупный мужчина, почти всегда оплывший из-за постоянных возлияний, он сразу же невзлюбил Горского по всем параметрам: слишком интеллигентен, занимается спортом, не пьет и разбирается в политике. Лукьяненко собирался уезжать, его правой рукой и возможной заменой был Василий Снегирев, старавшийся угодить шефу, дабы занять его золотое место. Оба получали удовольствие, когда вызывали Горского в кабинет и учили его, как жить и работать в Англии.

— Ты хорошо устроился, — говорил Лукьяненко Горскому, сидевшему в кресле напротив. — И ты и я по должности — советники, но только мне приходится ворочать всей резидентурой, а ты занимаешься своими дочками. А деньги получаем одинаково.

— Но вы сами понимаете, что у меня еще слабый английский, чтобы заводить высокие связи. Дайте мне хотя бы полгода, я же только месяц как приехал… Надо же изучить Лондон, освоить прессу. А сейчас я полдня трачу на чтение газет из-за плохого знания языка… — оправдывался Горский.

— Да на фига они нужны, их дурацкие газеты? — специально подкалывал его Лукьяненко. — Я их вообще не читаю, но прекрасно представляю, что происходит в Англии.

— Но меня специально послали для сбора политической информации… — Горский нервничал и с трудом подавлял ненависть к шефу. — Я пойду, у меня дела… — он встал и двинулся к двери.

— Прежде чем уходить, ты должен спросить у меня разрешения. У нас тут не либеральный клуб!

— Разрешите идти? — Горский дрожал от ненависти.

— Говно-интеллигент, — сказал Лукьяненко Снегиреву, когда дверь закрылась. — Политическая информация! Мы и без него тут управлялись. Ни фига не понимает в Англии и хочет еще о ней что-то писать…

Снегирев кивал головой и поддакивал.

Горскому и впрямь приходилось трудно с освоением Англии, в свободное время он сидел, обложенный газетами, с постоянно включенным телевизором. Лидия и две маленькие дочки отрывали его от дела.

— Лидочка, пойми, эта сука Лукьяненко хочет меня съесть, он требует от меня невозможного: разве реально освоить этот участок в два месяца? Еще хорошо, что в Москве его считают полным дерьмом и собираются отзывать. Какое счастье, что в свое время я съездил с Убожко в Ютландию, — иначе не имел бы я в Москве поддержки!

Лидию все это слабо успокаивало, но она твердо решила целиком отдать несколько лет воспитанию детей, которых она обожала.

Горский вышел из дома, уселся в свой «форд» и медленно выехал на улицу Кенсингтон. Город он еще знал плохо, к левой стороне не привык и вел машину крайне осторожно. Вскоре он запарковался в районе Челси и прошел к афишам театра «Ройал Корт». Часы показывали ровно полдень. Справа медленно приближался Питер Данн, казалось, не замечавший ничего вокруг, кроме дымка своей сигареты. Взгляды их встретились, Питер прошел мимо, Игорь немного выждал и последовал за ним. Наконец Данн вошел в подъезд многоэтажного дома, Горский ускорил шаг, и партнеры встретились в подъезде.

— Это будет наша новая конспиративная квартира, чувствуйте себя как дома! — и он пропустил Горского в довольно просторные апартаменты, обставленные в современном стиле. Данн открыл бар, достал виски, воду в графине, орешки и чипсы.

— Ну, как идет процесс вашей адаптации?

— Пока тяжело. Позиции у меня тут слабые, я же аутсайдер, а мои коллеги собаку съели на Англии, — грустно сказал Горский. — К тому же фактически я — на рядовой работе, и надо мною много начальников…

— Ничего, мы вас дотянем до должности резидента, Игорь, — засмеялся Данн. — И пойдем тем же путем. Раньше мы не давали визы русским, и наконец они вынуждены были послать вас. А теперь мы будем выбивать отсюда все ваше начальство пинком под зад. Мы оставим вакуум, и тогда Москве останется только заполнить его вами…

— Ну, на резидента они будут толкать кого-нибудь из Москвы… — усомнился Горский.

— Пусть толкают, но получат кукиш! Визы не будет! Мы прекрасно понимаем, что, чем выше ваша должность, тем больше у вас доступ к секретной информации…

— Но только делайте это медленно и осторожно. Мои начальники безумно подозрительны.

— Надеюсь, вы не даете для этого оснований? — насторожился Питер.

— Нет, это просто такие гнусные личности, они меня не переваривают — вот и все! Я принес пленку с секретными документами… — он протянул ее Данну.

— Ну что ж, не буду вас задерживать! До следующей недели на этой квартире! — и они деловито распрощались.

Розанов жил и не тужил со своей Ольгой в маленькой квартирке рядом с Патриаршими прудами. С утра он сидел за пишущей машинкой, потом продумывал гениальные сюжеты во время прогулок по старой Москве, потом снова садился за машинку. К приходу с работы Ольги покупал пару бутылок красного вина, и они мирно ужинали.

— Сегодня получил письмо из Лондона от Горского, — заметил Розанов, отхлебнув из бокала.

— Единственный порядочный человек, не порвавший с тобой отношения после отставки… И Трохин, и все другие в рот тебе смотрели, когда ты был начальником, а потом…

— Такова жизнь, Оля… Все люди предают. В конце концов, и я предал Ларису…

— Ну, милый, тебя повело. Уж лучше спроси у себя, как вообще ты мог жить с нею? — Ольга вспыхнула, Лариса для нее была, как красный плащ для тореадора. — А сколько Горский уже живет в Англии? Год? — Ольге не хотелось говорить о Ларисе.

— Время летит: уже почти три года! Подумать только, я уже пять лет в отставке! За это время умерли и Брежнев, и Андропов, и Черненко! Пять лет! И только одну пьесу поставили, гады! — Розанов опрокинул бокал и вытер рот рукой. Ольга нежно обняла его и поцеловала.

— Ты, главное, пиши, успех придет сам собой. Случай движет нашими судьбами. Разве мечтал Горский, когда разводился и женился, что попадет в Англию?

— Не просто попадет. Его собираются сделать резидентом. Большая карьера, он станет генералом! Опять же случай: англичане выгнали всех его потенциальных соперников. Хотели туда самого Трохина, но ему не дали визы! Вот суки!

— Я очень рада. Твой Трохин — полное дерьмо! Даже не звонит тебе, как стал начальником! — возмущалась Ольга.

— И Убожко не звонит, никто не звонит. Хорошо, что хоть трубку не бросают, когда я им звоню.

— А зачем ты это делаешь? Тебе же от них ничего не надо! — сердилась Ольга.

— Понимаешь, Ольга, хочется с кем-то поговорить. Иногда вспоминаешь прошлое, и они выплывают оттуда, как приятные говорливые призраки… Ведь все они были частью моей жизни, правда?

— Ты просто уникален: тебе нужно тащить на себе, словно котомку с тяжелыми камнями, и бывших друзей, и бывших жен, и даже бывших врагов! — ноздри у Ольги раздувались, ревность мучила ее.

Генерал Убожко находился с инспекционной поездкой в Париже. Когда после представления в варьете на Монмартре он уселся за рюмкой перно в кафе прямо на улице, к нему подсел сотрудник ЦРУ Роджер Пик.

— Извините, господин Убожко, меня зовут Роджер Пик, и я являюсь начальником русского отдела ЦРУ. Вам известна моя фамилия?

— Допустим, что известна. Правда, я работаю в МИДе… — ответил осторожный Убожко.

— Я знаю, что вы специально приехали в Париж по линии КГБ. У меня есть предложение: я хочу сотрудничать с вами. Конкретно: у меня есть список некоторых западных агентов в КГБ. Но за это мне нужны большие деньги… много денег.

— Но вы сами понимаете, что сначала мы должны просмотреть список. Или часть списка.

— В Англии работает Игорь Горский, это агент СИС, — быстро сказал Пик. — Но это только один в длинном списке.

— У вас есть документы, подтверждающие это?

— У меня есть документы о наших агентах в СССР. Но об этом позже. О Горском я догадался, когда вел переговоры с английской разведкой в Копенгагене еще в 1977 году. Тогда я даже и не думал о сотрудничестве с вами. Итак, если вы согласны, то ваш человек должен выйти на это место ровно через неделю. «Фигаро» в правой руке. Пароль: «Вы не знаете, как лучше добраться до музея Родена?» Отзыв: «По-моему, это на улице Шарье».

Пик встал и, мило улыбнувшись, пошел дальше по улице.

В тот же вечер Убожко срочно вылетел в Москву. Трохин, встречавший его в Шереметьево, никогда не видел своего шефа в таком нервном возбуждении. Уже на пути к автомобилю Убожко сообщил Трохину сенсацию, переданную Пиком.

— Не провокация ли это? — ошеломленно спросил Трохин. — Не думаю. Зачем? Затевать такое дело… ради чего?

Компрометации Горского? Но ведь он предлагает целый список! Я завтра же утром буду докладывать об этом председателю КГБ! — Убожко говорил отрывисто и нервно, волнение его передалось Трохину.

— Что будем делать с Горским? Пока не трогать?

— Да ты что? Я сам его выдвигал, и если он сбежит… Немедленно телеграмму и хороший предлог! Через три дня он должен быть в Москве! Тщательно продумай, как будем вести его допрос, это нужно сделать тонко, использовать психотропные средства, чтобы он раскололся.

— А может, сразу его арестовать и препроводить в тюрьму? — Трохин любил простые решения.

— На каком основании? У нас же нет никаких формальных поводов для его ареста! Его не сможет судить военный трибунал!

— Да плевали мы на прокурора и военный трибунал! — возразил Трохин. — Разве КГБ уже не сила?

— Попробуй только заикнись об этом в ЦК партии! Горбачев там крутит новую политику, сейчас только и болтают о социалистической законности! — перебил его Убожко.

Питер Данн внимательно смотрел, как Горский меряет шагами гостиную конспиративной квартиры. За время жизни в Англии агент стал солиднее и увереннее в себе, став фактически шефом резидентуры и раскидав с помощью СИС своих соперников, он уже не осторожничал в суждениях (естественно, не в политических), когда общался с послом и другими советскими гражданами. Сравнительно недавно, еще до смерти Черненко, Лондон посетил Горбачев, он был принят мадам Тэтчер, разглядевшей в нем будущего реформатора. Горский докладывал секретарю ЦК информацию о положении в Англии, Горбачев слушал внимательно, иногда задавал вопросы. После визита политика, которого в Москве прочили на место генсека, роль Англии в советской внешней политике автоматически возросла и соответственно больше веса получила резидентура КГБ.

— Когда вы вылетаете в Москву? — спросил Данн.

— Послезавтра. Они пишут, что вызывают меня для окончательного утверждения шефом резидентуры. Это займет несколько дней, придется посетить главных идиотов в кадрах, наверняка меня примет сам председатель КГБ и даст несколько банальных напутствий… — Горский говорил снисходительно, Москва уже давно ему казалась враждебной крепостью, населенной придурками.

— Лидия летит с вами?

— Зачем? Я же скоро вернусь!

— Вы не предполагаете, что могут быть и иные причины для вашего вызова в Москву? — Питер Данн был старым и опытным воробьем и любил страховаться на все случаи жизни.

— Для этого нет никаких оснований. Три месяца назад после визита Горбачева в Лондон меня тоже вызывали и предупредили, что придется снова проходить собеседование. Вы просто не знаете советскую бюрократию!

— Тем не менее всегда нужно быть готовым к неожиданностям! — заметил Данн. — Это закон разведки.

— Дорогой Питер, что-то вы сегодня не в настроении. Подозрительность и мнительность — это черты КГБ, а не вашего СИС.

— Нашего СИС, — поправил Данн. — И все же я позволю себе напомнить некоторые условия связи. Сигнал опасности: черточка красным мелом на фонарном столбе около известного вам парфюмерного магазина в Москве…

— Я еще не маразматик, Питер. Вызов на экстренную моментальную встречу: звонок по телефону 253-67-28 ровно в 7 утра. Я звоню три раза и каждый раз кладу трубку. Тайник там же, в Петровском пассаже. Вы довольны мною? — Горский подошел к Данну и обнял его за плечи. — Надеюсь, из Москвы я привезу новую информацию.

— Это было бы хорошо. Собственно, КГБ в Англии уже полностью под нашим контролем. Мы поставили вопрос о вручении вам ордена!

— Спасибо, Питер. Коммунизм — наш общий враг, и я буду делать все для его уничтожения…

В Шереметьево в комнате для особо важных персон Горского встретил угрюмый Трохин и его молчаливый заместитель, вообще не произнесший ни одного слова. Триумфально настроенный, самоуверенный Горский тут же скис, когда увидел постные физиономии своих коллег, — интуиция подсказывала ему, что произошли неприятности. Внешне, однако, ритуал приветствий был полностью соблюден, о делах не говорили, галопом скакали по различным темам — от Бисмарка до насморка.

— Что-нибудь случилось? — спросил Горский у Трохина уже в машине.

— Все в порядке, старик! — нарочито бодро молвил Трохин. — Сейчас мы поедем прямо на штаб-квартиру, там тебя ждет сам Убожко…

В маленьком коттедже уже был накрыт стол и полностью задействована техника прослушивания на случай, если Горский расколется и признает свою вину. Убожко старался держаться приветливо и спокойно, Горского он встретил ласково, деловых вопросов затрагивать не стал и сразу же приступил к выпивке, предварительно глотнув специальных таблеток, нейтрализующих психотропные средства, подмешанные в водку.

— Давай выпьем по полной, по-нашему, по-русски! — говорил он, чокаясь с Горским и пронзительно глядя ему в глаза. — Во-первых, с возвращением! Во-вторых, с повышением! В-третьих, за твоих девочек!

Все это сопровождалось шутками и прибаутками, Трохин иногда встревал со скабрезными анекдотами. Уже после третьей рюмки голова у Горского закружилась, и он почувствовал воздействие наркотика.

— Что-то я плохо себя чувствую, — сказал он и вышел в туалет, где его вырвало.

Трохин с улыбкой слушал его содрогания в туалете.

— Он не избавится от всего того, что мы ему подмешали? — с тревогой спросил Убожко.

— Все уже всосалось ему в кровь, по идее сейчас должно начаться его полное расслабление…

— Скажу тебе честно, что я давно не верю нашей отечественной лаборатории. Все некачественно, особенно яды и психотропные средства.

Мертвенно-бледный, Горский вернулся из туалета и уселся за стол, чуть не перевернув стул.

— Что ж, Игорь, теперь наступила пора раскрыть все карты, — сказал Убожко, чеканя каждое слово и сверля своего собеседника большими черными глазами. — Нам все о тебе известно. Если ты скажешь правду, тебе сохранят жизнь…

— Ничего не понимаю, — Горский внезапно задергался и задрожал, щеку ему свел тик, и зуб не попадал на зуб. Казалось, что вот-вот он отдаст богу душу, но такая реакция сама по себе ничего не значила, наверное, любой смертный после подобного вступления не остался бы равнодушным. — О чем вы говорите?

— Ты прекрасно знаешь о чем. В твоих интересах сознаться! — твердо говорил Убожко. — Рассказать все!

— Произошло какое-то недоразумение… — язык у Горского стал заплетаться, — я ни в чем не виноват… ничего не понимаю…

— Подумай хорошенько, Игорь, все это очень серьезно и грозит тебе большими неприятностями!

Убожко старался вести беседу с нажимом, но в общих тонах, не давая Горскому конкретных фактов и не выдвигая конкретных обвинений. Расчет был сделан на полный коллапс английского агента, на слом его воли и признание с помощью подмешанных в водку препаратов. Однако беседа приняла несвязный и сумбурный характер, Убожко грозил и даже стучал кулаком по столу, а Горский заплетающимся языком все отрицал и отрицал, пока вдруг, совершенно побледнев, не потерял сознание и не брякнулся со стула на пол. Пока Горского приводили в чувство в соседней комнате, Убожко, тоже изнеможенный беседой, давал указания Трохину:

— Продолжишь допрос без меня. Если не сознается, отправим его в отпуск, пусть погуляет на свободе. Необходимо выставить за ним квалифицированное наружное наблюдение, но следить следует крайне осторожно, не выдавая себя — мы же имеем дело с профессионалом… Посмотрим за ним, а потом снова допросим.

Убожко удалился, а Трохин вошел в комнату, где на диване лежал Горский, неподвижным взглядом уставясь в потолок. Вид у него был жалок.

— Как ты себя чувствуешь, старик? — участливо спросил Трохин. — Я к этой истории не имею никакого отношения. Кто-то сообщил Убожко, что ты замешан в спекуляции картинами… ты же их собирал, верно?

Горский не ответил, в голове у него был полный туман.

Стояло жаркое лето, и Розанов ходил по квартире в трусах. За окном урчали голуби, в дворовой помойке, как обычно, суетились кошки. Виктор налил себе пива в огромную хрустальную чашу (привез ее из Орвальского монастыря во время служебной командировки в Бельгию) и уже облизал губы в предчувствии сладкого мгновения, когда раздался звонок в дверь и на пороге показался Игорь Горский, бледный, словно призрак, с воспаленными глазами. В руках он держал портфель, говорил отрывисто и нервно, голос иногда срывался, руки тряслись.

— Игорь?! — удивился Розанов. — Откуда ты свалился?

Они традиционно обнялись, Горский достал из портфеля початую литровую бутылку водки и бутылку скотча и поставил все на стол. Розанов смотрел на все это с нескрываемым удивлением.

— Виктор, — сказал он трагическим голосом. — Меня отозвали!

— За что?!

— Это интриги моих врагов, не желающих допустить меня до поста резидента. Они раскопали у меня книги Солженицына… — Горский чуть не плакал и во время беседы время от времени выходил в туалет.

— Что за фигня?! Сейчас же не тридцать седьмой год, Сталин давно умер…

— Напрасно вы так думаете, мы идем назад к Сталину!

— Боже, а говорят, что Горбачев — прогрессивный человек…

— Ерунда! Типичный аппаратчик и провинциал! Я говорил с ним в Лондоне. Убожко пытался что-то вытянуть из меня… по-моему, мне подсыпали какую-то гадость… я ужасно себя чувствую…

— Ты совсем спятил! Кто осмелится подсыпать что-то резиденту? Ты же номенклатура! Какие мерзавцы! У меня полный дом и Солженицына, и Замятина… выходит, и за мной могут прийти? Вот суки!

— Я не знаю, что делать… моя карьера закончена. Лидия и девочки вчера прилетели в Москву, обратно пути нет… — Горский пил водку рюмку за рюмкой.

— Да успокойся! И не пей так много… все образуется! Разве на Англии сошелся клином белый свет? Ну не стал ты резидентом, займешься другим делом, станешь доктором наук… — но Розанов напрасно успокаивал, Горского трясло, временами он содрогался от рыданий. Машины слежки уже давно блокировали дом Розанова, а через телефон шло прослушивание их разговора.

— Я не буду отрывать у вас время… я уже в отпуске… я думал, вам что-то известно от бывших друзей… — говорил Горский.

— Все они суки и предатели, эти бывшие друзья, — орал Розанов, хватив водки. — Да они и слышать обо мне не хотят! Карьеристы гребаные!

Горский ушел, машины слежки тут же аккуратно пошли за ним, впрочем, это им только казалось, опытный шпион прекрасно видел в зеркальце своего «Москвича» все маневры слежки.

Розанов тут же схватился за телефонную трубку и набрал номер Трохина.

— Здравствуй, Борис, давненько не говорили…

— Да я все собираюсь тебе позвонить, но времени в обрез… Как твои дела? — суетился Трохин.

— Только что у меня был Горский, он в ужасном состоянии… по-моему, он болен, я таким его никогда не видел…

— Да, вид у него неважный. Мы его направляем в санаторий, пусть подлечится!

— Очень разумно. А то жалко парня! Привет жене и до встречи! — Розанов положил трубку, а Трохин тут же позвонил Убожко.

— Только что мне звонил Розанов, у него был Горский и произвел впечатление больного…

— Да, мне уже дали сводку наружного наблюдения. Он посетил несколько человек и явно наводит нас на свои контакты. Очень активно. Думается, он рассеивает наше внимание. С Розановым случай особый: Горский наверняка считает, что и ты и я до сих пор с ним в дружбе, и рассчитывает получить информацию о своем деле, — говорил Убожко.

— А вы не считаете, что Розанов тоже связан с англичанами? Возможно, очи обменивались записками во время беседы, и прослушивание квартиры Розанова ничего не дало…

— В нашем деле все возможно, доверять нельзя никому. Розанова надо взять в активную разработку! И не спускать глаз с Горского! — и Убожко повесил трубку.

Горский купил набор духов в парфюмерном магазине, беззаботно вышел на улицу и незаметно поставил красным мелом черточку на фонарном столбе.

Питер Данн сидел в своем рабочем кабинете близ вокзала Виктория и внимательно рассматривал только что купленную книгу о птицах, когда в дверях показался Питер Фрей, на лице которого был написан ужас.

— Молния из Москвы. Себастиан дал сигнал опасности.

Оба разведчика молча смотрели друг на друга, наконец Питер Данн подал голос:

— Дайте в Москву указание постоянно контролировать тайник «Зебра», пусть это делает чья-нибудь жена, за которой нет слежки…

Отдых в санатории под Москвой только усилил мучения Горского, тем более что и его сосед по палате, и другие коллеги исправно за ним наблюдали.

— Что-то жены твоей не видно, старик, где она? — спрашивал сосед по палате.

— У родителей вместе с дочками, — отвечал Горский. — Пусть отдыхает.

Иногда на своей машине он выезжал в Москву и тут же фиксировал за собой машины слежки. Отдых в санатории закончился, Горский переехал к себе домой. Мысль о грядущем аресте терзала его, ночами он не спал и в огромных количествах пил успокоительные таблетки. По утрам он делал пробежку в лесном массиве около дома.

— «Грач» опять вышел на пробежку.

— Пусть бежит! — ответил Центр. — Не сопровождайте его! Не надо светиться лишний раз.

Сжимая коробок спичек, Горский бежал по просеке. Свернул в сторону, внимательно просматривая местность, около двух берез, склонившихся друг к другу, уронил коробок в ямку. Часы показывали восемь тридцать. Под пристальными взглядами сотрудников слежки, расположившихся около дома, он подбежал к своему подъезду и на лифте поднялся домой.

— Вернулся домой! — сообщила «наружка» в Центр.

— Ждите его! Никакого перерыва! — ответил Центр.

В девять часов утра дама вполне русского вида с шестилетней дочкой появилась около двух берез и подняла коробок со спичками.

Трохин застал Убожко в состоянии ярости. Шеф курил сигарету за сигаретой, его темные глаза стали еще темнее, а голос охрип, извергая вулканы мата.

— Сколько времени будет продолжаться все это б…ство?! — орал он на Трохина. — Когда вы получите доказательства на этого предателя?! Вы знаете, что председатель КГБ обещал мне снять голову, если мы не добудем доказательств…

— Мы круглые сутки держим его под слежкой. Он пытается вести нормальную жизнь, встречается с людьми, снова выпивал у Розанова. Пока ясно одно: он напряжен, как струна, и выглядит как смертник. Это он не в силах скрыть, это написано у него на лице, — Трохин старался говорить спокойно.

— Но мы же не можем считать это доказательством его шпионажа в пользу Англии! — закричал Убожко и в сердцах сломал пальцами сигарету. — Ты не разведчик, а жопа сраная! Попомни мои слова: если не будет доказательств, закончишь свою карьеру, разгребая дерьмо в Сибири!

— Прошу не кричать на меня, я — не мальчик, — сказал Трохин. — Если хотите доказательств, то его надо немедленно арестовать и применить все средства для получения показаний. — И не миндальничать.

— Это мы всегда успеем! — орал Убожко. — Не убежит же он через наши границы, они же у нас на замке! Ты напряги свой чурбан и думай, как получить доказательства, не вырывая у него ногти! А то, что ты — жопа сраная, то кто же ты еще?!

Трохин повернулся и вышел из кабинета — мужчина. он был с характером и не выносил оскорблений.

Фрей вбежал на теннисную площадку Хэрлингэм-клуба как раз в тот момент, когда Питер Данн завершил победную партию со своим соперником.

— Новости из Москвы, — прошептал он на ухо. — Себастиан считает, что разоблачен и его вот-вот арестуют. Круглые сутки он находится под слежкой. Его допрашивали, применяя психотропные средства.

Уже через пять минут Данн мчался на своей машине к шефу, смаковавшему свой ужин на маленькой вилле в районе Хайгейт. Шефу уже было под шестьдесят, и он устал и от МИ-6, и от всего мира.

— Что стряслось, Питер? Русские высадили десант в Брайтоне?

— Провалился Себастиан. Он на грани ареста.

Шеф немного подумал, дожевал недожаренный бифштекс с кровью и вздохнул:

— Что делать, Питер? Все агенты рано или поздно горят. Это — закон разведки.

— Его надо спасти, сэр!

— Разве вы не знаете правил МИ-6, Питер? Мы не существуем, о нашей деятельности никто не пишет, мы же не ЦРУ. Как его спасти? К сожалению, Джеймс Бонд работает у Флеминга.

— Дать ему указание войти в наше посольство! — Данн был непреклонен.

— Во-первых, его туда не пустит охрана КГБ, во-вторых, русские после этого так нас зажмут, что мы не пикнем. Неужели вы настолько наивны, что рассчитываете на вывоз Себастиана в дипломатической машине? — шеф говорил медленно, вслушиваясь в переливы своего бархатного голоса.

— Но что-то нужно делать! — не унимался Данн.

— Посольство исключено, Форин офис не допустит этого. Да и русские могут просто войти в посольство с оружием и отбить Себастиана. Так уже было в 1918 году!

— Это непорядочно, сэр. Себастиан — наш самый ценный агент. Если мы ничего не предпримем, то я подам в отставку и не побоюсь огласить все это дело в печати! — в Питере Данне сработали средневековые инстинкты, видимо, кто-то из его предков служил при дворе короля Артура.

Шеф пожевал губами и внимательно посмотрел на Данна.

— Вы думаете, что я не хочу его спасения? Хорошо. Подготовьте свой план, и я доложу его министру. Уверен, что ответ будет отрицательным: такого еще не бывало в истории СИС. Агенты умирают в одиночку.

Растрепанный Данн в свитере, натянутом на спортивный костюм, понуро вышел из кабинета.

Каждый день Горский либо шествовал мимо, либо заходил в парфюмерный магазин, и каждый раз его глаза рыскали по столбу в поисках отметины красным мелом — вызову к тайнику. Но сигнала не было, Лондон молчал, — проклятый Лондон бросил его на произвол судьбы. Наконец желанная черточка появилась на столбе…

— Столько времени потеряно напрасно! — говорил У божко Трохину. — И никаких компроматов на него не собрали! Давайте поработаем за ним еще несколько дней, и если сдвигов не будет, то возьмем его за одно место.

Трохин одобрительно закивал головой, он свято верил в зубодробительные допросы и был убежден, что Горский прекрасно видит за собой и машины слежки, и самих филероз, а потому действовать будет предельно осторожно.

Утром, как обычно, Горский выбежал на пробежку и около березок подобрал спичечный коробок. Машины слежки оставались у дома, и никто за ним не следовал. Вернувшись в квартиру, он с трудом взял себя в руки: его била нервная дрожь, он медленно расшифровал текст: «Вам следует пойти на крайний шаг: оторваться от наружного наблюдения и добраться сначала до Ленинграда, а оттуда на автобусе до Выборга. Там каждую субботу и воскресенье, когда русские спецслужбы сокращают свою работу, около Дома культуры в полдень вас будет ожидать человек в соломенной шляпе». Он быстро сжег текст, растер пепел и спустил его в унитаз.

— Он изъял контейнер и дал об этом сигнал, — говорил Данн Фрею. — Завтра же мы срочно вылетаем с вами в Хельсинки.

— Жена его еще не приехала? — осведомился Фрей.

— Нет. Но все равно мы не в состоянии вывозить целую семью — это страшный риск!

— КГБ, наверное, сошлет и ее, и девочек в Сибирь, если наша операция удастся, — заметил Фрей.

— Наше дело — спасти агента, а остальное нас не касается! — холодно прореагировал Питер Данн.

Убожко стоял у окна и задумчиво взирал на густой лес. Трохин перебирал бумаги в папке и иногда посматривал на спину шефа.

— Какой сегодня день? — спросил Убожко.

— Четверг.

— Давайте арестуем его в субботу на рассвете. Любимое время для арестов при ЧК. Сталина мы осуждаем, но у него есть чему поучиться…

Трохин удовлетворенно наклонил голову.

В ночь с четверга на пятницу Горский не спал. Тихо, забившись под одеяло, он молился Богу, он просил у него помощи, он просил простить его. Он надел спортивный костюм, кеды, заложил в карманы пачки с крупными купюрами, оставил у телефона записи в дневнике о встречах в субботу, воскресенье и другие дни и еще раз внимательно оглядел квартиру. Все выглядело так, будто хозяин удалился на полчаса: выглаженная рубашка на стуле, темный костюм, вынутый из шкафа, два яйца у плиты, словно дожидавшиеся, когда же из них сделают яичницу… Ровно в восемь тридцать он выбежал на улицу и проследовал в лесной массив. Машины слежки зафиксировали его выход, но остались на месте. Горский перебежал из парка на другую улицу и остановил частную машину.

— Шеф, мать умирает… довези меня до Павелецкого… мать умирает… Дам, сколько хочешь!

Около Павелецкого вокзала он заскочил в универмаг и купил себе костюм, рубашку и ботинки. Переоделся в уборной вокзала, спортивный костюм и кеды сложил в пластиковый пакет, затем достал парик и очки, которые мигом изменили его облик… Сотрудники наружного наблюдения, дежурившие около дома Горского, заволновались через час после его выхода из подъезда и пробежки в сторону леса. Сначала выпустили из машин несколько человек, которые буквально прочесали лес, затем вступили в перебранку друг с другом, ибо кое-кто утверждал, что «объекта» проглядели и он уже давно дома, затем позвонили домой из телефонной будки, а потом уже и прямо в дверь. Все это заняло еще час, после чего главный филер дрожащим голосом сообщил в Центр по радио, что «объект» утерян. Служба наблюдения не спешила тиражировать эту неприятную новость наверх по начальству, не желала лишний раз компрометировать свою и без того подмоченную репутацию и по собственной инициативе начала поиски в самом районе проживания «объекта». Только в четыре часа дня Убожко доложили, что Горский утерян.

— Проверьте все места, где он может быть: у родителей, у родственников жены, у сестры, у коллег, с которыми он общался, у его баб, наконец! А вообще ваша служба «наружки» как была говном, так и осталась! — бушевал он в трубку.

Сотрудники КГБ вскрыли квартиру Горского и внимательно все осмотрели.

Горский нервничал и чувствовал себя в новом обличье крайне неудобно. Он прошел в камеру хранения и положил пластиковый пакет с вещами в отсек с кодовым замком. Но судьба испытывала его: прямо у выхода его ухватил вдребодан пьяный мужик, явно из деревни.

— Очкарик! — заорал он радостно, словно Горский был единственным человеком в Москве, носившим очки. — Ах ты очкастый интеллигент! — и он повис на беглеце, которому ничего не оставалось, как оттолкнуть его в сторону.

Пьяный упал, издавая истошные крики, тут появился милиционер, а какая-то сердобольная толстуха, указывая на Горского, закричала:

— Это он, это он его толкнул!

Пьяный уже рыдал, а милиционер строго обратился к Горскому:

— Что же вы так себя ведете, гражданин? Придется вас двоих отвести в отделение милиции.

Небольшая толпа любопытных радовалась торжеству справедливости, а милиционер повел пьяного дебила и совершенно растерявшегося Горского к площади. Только тогда Горский пришел в себя.

— Товарищ милиционер, у меня тут дела. Произошло недоразумение.

И он очень твердо посмотрел в глаза милиционеру и вынул удостоверение КГБ в красном сафьяне.

— Что же вы раньше не сказали? — В голосе милиционера слышались заискивающие нотки.

Горский проследовал в метро, доехал до станции «Комсомольская» и вышел на Ленинградский вокзал. Как обычно, у касс стояли огромные очереди и висели объявления, что билетов нет. Столь же тяжелая обстановка была и у касс для военнослужащих, и у касс для героев Советского Союза и кавалеров ордена Славы. Горский заигрывал с вокзальным персоналом, намекал на хорошую взятку в обмен на билет до Ленинграда, однако никто не шел с ним на сделку, объясняя это пятницей, когда все в Москве с цепи сорвались и мчались в славный город на Неве. Зажатый толпою, в плохо сидевшем на нем костюме, в парике и очках, которые уже подвели, он нервничал и ожидал худшего. Не хватало еще, чтобы какой-нибудь дундук потянул его за волосы! Наконец он плюнул на все и пошел на перрон, с которого отходил ближайший поезд на Ленинград. Часы показывали семь вечера. Он выбрал самую толстую, самую добродушную на вид проводницу и, когда прозвучал последний гудок, подошел к ней и попросился в вагон до Ленинграда за хорошую мзду. Проводница согласилась, но при условии, что он не будет маячить в коридоре, а пересидит в тамбуре. После Калинина она нашла ему место в купе: там выпивали две дамы и один красномордый военный — общество отнюдь не самое блестящее. Все трое пили крепко и активно попытались втянуть в пьянку Горского. Весьма искусно он отбивался от натиска всех троих, особенно сорокалетней дамы, которая явно предвкушала сладострастную ночь, тем более что ее приятельница вскоре залезла с красномордым на верхнюю полку, — что они там проделывали и почему не падали вниз, понять было невозможно. Наконец атаковавшая дама заснула у него на плече, баритонально храпя. Он бережно положил ее на постель, а сам перебрался на свободную верхнюю полку. Вторая пара, к счастью, уже закончила свои акробатические номера и мирно спала, навеки заключив друг друга в железные объятия. Спать он не мог…

Тем временем КГБ отчаянно вел поиски Горского. Деликатно и даже ласково опросили мать и сестру, сам Трохин прибыл к Розанову и выслушал от него лично всю историю визита на квартиру.

— Куда он мог исчезнуть? Может, он у какой-нибудь бабы? — спрашивал Трохин.

— Бежать к бабе за день до приезда жены с детьми! Чепуха! — возражал Розанов. — У меня впечатление, что у него нервное потрясение…

— Ну и что?

— Возможно любое иррациональное действие вплоть до самоубийства! Да, бедняга, наверное, повесился!

«Ну и идиот! — подумал Трохин. — Конечно, он не знает, что Горский — шпион, но все равно… нести такую чепуху…» Он встал и направился к двери.

— Тебя на днях вызовут поговорить об этом деле более детально… — бросил он на прощание бывшему шефу.

Когда Лидии, приземлившейся с детьми в Шереметьево, сообщили об исчезновении мужа, она была так поражена, что не могла вымолвить ни слова. В сопровождении сотрудников КГБ она и двое маленьких девочек были препровождены на квартиру. Там времени терять не стали и с места в карьер начали допрос о жизни Горских в Лондоне: как часто отсутствовал муж? что покупали? были ли лишние деньги? с кем он встречался? как высказывался о советском режиме? не собирался ли остаться в Англии? как часто отлучался из дома по вечерам? В соседней комнате плакали девочки, оставленные на попечение сотрудника, Лидия нервничала, невпопад отвечала на вопросы, и в конце концов все закончилось истерикой.

И угораздило же именно в то раннее утро бригаде уголовного розыска проверить именно тот поезд, на котором ехал Горский. Искали группу бандитов, проверяли документы, пассажиры просыпались и чертыхались. Когда в дверь купе постучали, Горский твердо решил, что на его следы наткнулся КГБ и сейчас его арестуют. Он быстро достал яд, запрятанный в обручальном кольце, перекрестился дрожавшими руками и чуть было не отправил себя к праотцам. К счастью, разбуженные пассажиры начали галдеть в коридоре «уголовный розыск! уголовный розыск!», и это уберегло его от отчаянного поступка. Выдержав небольшой скандал из-за отсутствия билета (милиционеров сопровождал контролер), Горский снова пустил в ход удостоверение КГБ, и его оставили в покое.

— Перекрыть все аэропорты и вокзалы, послать его фотографию в уголовный розыск и во все филиалы КГБ в Союзе! — командовал Убожко.

— Аэропорты и заграничные поезда мы перекроем, а остальное сможем сделать только в понедельник! — ответствовал Трохин, пощипывая усы. — Кстати, я не уверен, что сегодня и завтра, в воскресенье, наши действия будут эффективными — народ отдыхает…

— Это вы… это вы просрали Горского! — бушевал Убожко.

На Московском вокзале в Ленинграде Горский не задержался, часы показывали четыре утра, но еще стояли белые ночи, и на улицах было светло. Он любил Ленинград и на миг забыл, зачем и почему он в этом городе, из такси он с нежностью смотрел на величественные здания Невского проспекта, на милые сердцу соборы.

— Далеко до автобусной станции? — спросил он таксиста.

— А вам куда?

— Рядом с Выборгом…

— Хотите, я вас подвезу? Не слишком дорого возьму…

— Нет, спасибо, у меня денег в обрез… — Горский боялся связываться с такси, ему хотелось раствориться среди людей и не привлекать внимания.

— Иногда в Выборге пограничный контроль, — заметил таксист, зарядив Горского новой порцией страха. — Нужно разрешение…

Данн и Фрей, прибывшие в Ленинград из Хельсинки, уже выезжали из своего консульства в большом фургоне с дипломатическим номером. Задняя часть фургона была загружена дипломатической почтой.

— Ну что же, Питер, по-моему, если нас выгонят из СИС, мы вполне можем пойти в дипкурьеры… — Данн старался бодриться, однако не мог сдерживать нервозность.

— Если нас сегодня не арестуют русские, — слабо пошутил Фрей.

Фургон, по обыкновению, сопровождало наружное наблюдение КГБ.

— Не нервничайте, — говорил Данн, — это рутинная слежка, они следили за диппочтой и до нас с вами, и так будет после нашего отъезда.

По странному совпадению, английский фургон обогнал автобус, в котором рядом со старушкой мешочницей сидел бледный Горский. Он посмотрел на дипломатический номер и вздохнул, — ему, конечно, и в голову не приходило, каким образом патроны собирались вывозить его из страны. Указание об усиленном пограничном контроле и фото Горского достигло погранзаставы рядом с Выборгом в субботу вечером. Пограничники ходили по проезжавшим составам и очень внимательно осматривали пассажиров. Автобус на пути в Выборг делал одну короткую остановку около туалетов. Во время стоянки к Горскому подошел статный, худой брюнет и сильно хлопнул его по плечу.

— Игорь, здорово! Какими судьбами? А я и не заметил, что мы в одном автобусе… Я слышал, что ты в Лондоне. И вообще большой человек! — брюнет немного заискивал.

У Горского пересохли губы от неожиданной встречи, и он отделался неопределенными ответами. Случайный попутчик оказался сотрудником Ленинградского управления КГБ, с которым Горский когда-то учился в разведшколе, настырностью и настойчивостью он отличался завидными, а в Выборг ехал к проживавшим там родителям. Проворно и энергично пересадив старушку мешочницу на свое место, брюнет уселся рядом с Игорем, всю дорогу расспрашивал его о жизни в Лондоне и уговаривал провести с ним день в Выборге. Из портфеля он вытащил бутылку водки, и оба пили прямо из горлышка. Алкоголь вывел Горского из полуобморочного состояния, он стал даже улыбаться.

Питер Данн никогда в жизни не носил соломенной шляпы, столь распространенной в России, особенно среди мужчин около пятидесяти и выше, он с интересом оглядел себя в витрине магазина. Выборг понравился ему: чист, безлюден, со сносной архитектурой. Вокруг Дома культуры было пусто, и он сразу заметил Горского в сером костюме с огромными надставными плечами, измятом так, словно его жевала корова. Они обменялись вроде бы равнодушными взглядами, и по лондонской традиции Игорь пошел вслед за Данном, который зашел в магазин и, скользнув взглядом по полупустым полкам, повернулся к выходу, мгновенным движением руки передав тоже зашедшему Игорю смятый в комок кусочек бумаги. Игорь купил для вида банку шпрот, а Данн двинулся дальше, где ожидал его фургон. Филеры КГБ без всякого интереса посмотрели на очкастого, люмпенского вида мужика в жутком советском костюме и проследовали за фургоном. Даже если бы КГБ и успел направить фото Горского, узнать его было невозможно. Горский зашел в грязный туалет с оторванной щеколдой и аккуратно разгладил записку. Все было зашифровано, пришлось усесться орлом над вонючей дырой, достать листочек с кодом и, придерживая одной рукой дверь и вздрагивая от каждого шага, прочитать текст: «За нами «хвост». Ровно в два часа, ни секундой ни раньше ни позже, находитесь на улице Ленина, дом 15 во дворе рядом с аркой. Садитесь прямо в заднюю дверь фургона». Горский разорвал записку на мелкие части, засунул обрывки в рот и с трудом проглотил. Часы показывали 12.30. Он подошел к буфету со стойками, купил бутерброды с колбасой и сыром и граненый стакан кофе, который наливали половником из большой кастрюли. Ел он жадно, почти не прожевывая, — то ли от голода, то ли от возбуждения. Вдруг его вырвало прямо на землю.

— Пьют тут с утра… — проворчал обкомовского вида человек в сандалиях.

Фургон с Данном и Фреем тем временем делал все, чтобы усыпить бдительность филеров и не дать никаких поводов для подозрений: мирно выпили по кружке пива у ларька, заехали в сувенирный магазин и в местную «Березку», где отоварились зернистой икрой и водкой. Часы показывали 1.45.

Убожко и Трохин каждые полчаса получали сводки о ходе поиска — ничего утешительного не поступало.

— А вдруг англичане вывезли его тайно? Загримировали, дали английский паспорт на чужое имя? Или, скажем, венгерский паспорт — за венграми мы хвоста не ставим, — высказывал свои предположения Трохин.

— Все может быть. Дай указание, чтобы в аэропортах иностранцев проверяли на грим. Правда, я сомневаюсь, что англичане пойдут на дерзкую операцию, — их бюрократия этого не позволит. Прошли времена Брюса Локкарта и полковника Лоуренса…

Указание Убожко о проверке на грим привели в исполнение крайне неудачно: придрались к слишком волосатой и сильно нарумяненной даме, подергали усы у одного джентльмена, чем он остался весьма недоволен. Скандалы повергли пограничный контроль в уныние. Убожко медлил с рапортом председателю о ЧП — судить окончательно обо всем деле было рано, доказательства побега предателя отсутствовали. Зачем зря волновать начальство?

Ровно в 1.55 Горский вошел под арку на улице Ленина, и тут же на него налетел ободранный пес. Он прыгал и оглушительно лаял, какая-то бабка во дворе прокричала: «Хватай его, Тарзан, пусть не ссыт в арке!» Горский отбивался от пса сложенной в рулон газетой и выглядел комично. Дипломатический фургон спокойно катил по улице Ленина в сопровождении двух машин КГБ. Приближаясь к дому 15, водитель-англичанин начал тормозить, медленно проехал дом, остановился и дал задний ход, в арку, чтобы развернуться. Одна машина наружного наблюдения проехала мимо, а другая остановилась метрах в ста от дома. Фургон въехал в арку задней частью, и Горский, отбиваясь ногами от пса, открыл дверь и впрыгнул внутрь.

— Все о’кей, Игорь! Чувствуйте себя как дома! — Данн говорил бодрым голосом с переднего сидения, хотя его тоже трясло от напряжения. — Закройте дверь на замок изнутри! Включите свет справа! Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! — сказал он хрипло, исполняя команды Данна.

— Перед вами большой сундук. Он достаточно велик, но вам придется согнуться и немного потерпеть. Внутри кислородная подушка и резиновый горшок. Бутылка воды. Даже есть виски, если вам будет скучно… — нарочитые бодрящие шутки Данна разбивались о лед молчания. Горский залез в сундук, где уже все было готово к приему человека, даже несколько одеял. Дипломатический фургон на полной скорости летел к границе, машины КГБ, выполнив свой долг, отстали, почти у самого контроля водитель остановился, Данн выскочил, открыл заднюю дверь и повесил на сундук печати Форин офиса, имевшиеся и на другой поклаже. Пограничники хорошо знали водителя и с удовольствием принимали в подарок сигареты «Мальборо». Данна и Фрея осмотрели очень тщательно, ибо никогда с ними не встречались. Горский лежал в сундуке и молился Богу, он молился, обещал ничего не делать в жизни дурного, быть добрым к ближнему и выполнять все заповеди Христа. Вдруг он закашлялся. Пришлось сжать рот двумя руками. Пограничники открыли багажник фургона и проверили каждую кладь по описи, которую предъявил Данн.

— Будем вскрывать? — в нервно-дурацком тоне спросил Данн.

— Дипломатическая почта — святое дело. — совершенно серьезно заметил советский пограничник и махнул рукой.

Неторопливо, словно и не хотелось уезжать, англичане двинулись дальше по шоссе. На финляндской границе дипкурьеров и фургон пропустили без всяких проволочек. Недалеко на стоянке стоял «даймлер» с английским флагом, явно из посольства. Горского вытащили из сундука — он долго не мог разогнуться — и уложили на заднее сиденье «даймлера». Он рыдал от счастья, и даже далекий от сантиментов Питер Данн оборонил скупую мужскую слезу.

— Питер, — сказал Игорь сквозь слезы. — Я должен сделать заявление для печати.

Данн остолбенел от неожиданности, даже челюсть у него отвалилась.

— На это должно быть решение правительства. А зачем вам это паблисити? Пусть они ломают голову, куда вы исчезли…

— А жена? А дети? Что будет с ними? Я хочу, чтобы правительство Ее Величества официально потребовало от Советов, чтобы они разрешили моей семье выехать в Лондон, — глаза Горского блестели, и Данн вдруг подумал, что его подопечный рехнулся.

— Но для этого мы должны официально признать вас нашим агентом. Такого еще не было в истории СИС…

— Иначе у моей семьи не будет никакой защиты! — Горский уже пришел в себя после всех перипетий и вытирал снятым париком вспотевшее лицо. Данн только развел руками. Подкатили еще две машины с сотрудниками хельсинкской резидентуры СИС, и весь кортеж двинулся по направлению к ближайшему аэродрому — в столицу решили не заезжать и поскорее покинуть Финляндию, слишком велико тут было влияние большого соседа.

О прибытии Горского в Лондон Убожко услышал по радио Би-би-си, — сенсационная весть привела его в состояние транса. Именно в этот мрачный момент в кабинет вошел Трохин и тоже застыл как статуя.

— Просрали! — неожиданно спокойно сказал Убожко. — Конечно, штаны спускать придется с тебя как с непосредственного начальника…

— От ответственности уклоняться не намерен! — твердо сказал Трохин. — Но не забывайте, что вы лично двигали английского шпиона по служебной лестнице!

— Я же не знал, что он шпион! — удивился Убожко.

— А я знал?!

— Вот что, — сказал Убожко весьма примирительным тоном, — давай не будем выяснять, кто больше из нас виноват. Мне совершенно ясно, что все это произошло из-за разгильдяйства Розанова. Горский же начал работать на англичан в Дании! С него и спрос! Да и у самого Розанова наверняка рыльце в пушку, не зря эта б… заезжала к нему домой…

— Но Розанов на пенсии… — засомневался Трохин, быстро усекший линию шефа.

— Ну и что? Давай держаться единого курса: с самого начала ему потворствовал Розанов! Жену и всех родственников следует тоже взять за бока. И не либеральничать!

Трохин усмехнулся в усы и миролюбиво стал пить чай, предложенный Убожко. Тишину прервал телефонный звонок от председателя, вызвавшего Убожко на совещание, где собрался весь синклит КГБ.

— Что же это происходит, товарищи? — начал председатель, театрально разведя руками. — Наш сотрудник сбежал, об этом я узнал по радио Би-би-си… как это объяснить?

— Разрешите, товарищ председатель? — встал начальник контрразведки. — Это объясняется бардаком в нашей службе! — так и сказал, не побоялся. — Разведка, которую здесь представляет Убожко, обязана работать за границей. Сфера работы контрразведки — Советский Союз. А тут вдруг разведка занялась нашими делами, делала это непрофессионально, вот и итог!

Убожко сидел красный как рак и не поднимал глаз. Председатель решил не обострять отношения, попросил координировать работу и закрыл совещание.

Лидию постоянно подвергали допросам в Лефортово, допытываясь, знала ли она о связи мужа с английской разведкой. Этой мысли она, дочка чекиста, и допустить не могла. Родители, приехавшие в Москву, были настроены агрессивно и требовали, чтобы она отреклась от мужа и развелась с ним. Лидия высохла от горя, а тут еще соседка по этажу прошипела в спину: «Эх ты! Шпионская паскуда!» Она решила поменять квартиру и выехать из дома, где большинство жильцов служило в КГБ. Следователи не скрывали, что даже после развода и смены фамилии получить приличную работу будет невозможно, в спецшколы или престижные вузы дочек предателя советская власть никогда не пустит, а за границу, даже в братскую Болгарию, путь им заказан. Лидия была согласна на все, лишь бы ее оставили в покое. Для родителей Горского весть об измене сына стала тяжелым испытанием.

— Предатель! — шептал больной отец своей жене. — Ты вырастила предателя!

Мать горько рыдала и пыталась защищать сына. Вскоре она скоропостижно скончалась. Сестру Горского и ее мужа уволили с солидной работы и поставили под контроль КГБ.

Медленно разворачивалась перестройка, Горский жил под чужой фамилией в хорошо обставленном особняке недалеко от Оксфорда. В белой спальне с огромной кроватью, где у него порой бывали молоденькие англичанки (несколько лет без жены не вынести даже герою невидимого фронта), на стене висел портрет кисти неизвестного художника с изображением распятого святого Себастиана, пронзенного стрелами.

Англичане уже несколько раз просили Горбачева разрешить семье Горского воссоединиться в Лондоне с ее главою, однако шеф КГБ резко выступал против этого, считая, что такое послабление будет стимулировать других перебежчиков. 19 августа 1991 года судьба России снова лежала на весах — кто победит: ГКЧП, лишивший Горбачева власти, или законный президент? С утра к Горскому приехал Питер Данн, и они мирно пили чай в садике, который нежно лелеял хозяин.

— Надеюсь, что победит Ельцин, — говорил Горский. — Возможно, меня тогда помилуют, и я вернусь в Россию…

— Думаю, это рискованно, — заметил Данн.

— Разве наше сотрудничество не было борьбой за демократию в России?

Данн уклонился от прямого спора.

— Знаете, Игорь, шпионаж всегда плохо пахнет, это всегда предательство кого-то… Даже если Россия станет демократической страной, у нее останутся противоречия с Англией! Англия — это не Россия! — он улыбнулся примитивности и в тоже время великой мудрости этого тезиса.

— Ваши слова о предательстве звучат странно! — резко прореагировал Горский.

— Для нас вы — герой, но для русских… — Данн замялся, увидев гримасу на лице у Игоря. — Впрочем, я уверен, что вашу семью Ельцин выпустит в Лондон… если, конечно, одержит победу.

— Представьте себе, даже этот старый дурак Розанов выступил в печати за выезд Лиды и моих девочек… Я уже не говорю о правозащитниках!

В этот день Розанов и Ольга стояли на улице Горького и смотрели на проезжавшие танки. Было безлюдно, лишь небольшими группками стояли и шептались обыватели, прогуливавшие собак.

— Тебя арестуют, тебе надо скрыться! — говорила Ольга.

— Не убегу же я в шалаш, как Ленин! — возражал Розанов. — Что еще со мной можно сделать? Они лишили меня пенсии из-за Горского, они не дают мне устроиться на приличную работу, они обложили наш дом наружным наблюдением, считая, что я помог ему бежать!

— Напрасно ты выступил в газете за выезд Лиды в Лондон…

— Дети не отвечают за родителей. Даже наша гребаная пропаганда говорит об этом! Горский — предатель, а женато при чем?!

— А Убожко не предатель? А Трохин, лизавший тебе задницу, не предатель?! Тебя все предали, и нет разницы между Горским и Трохиным! Весь ваш КГБ — это скопище предателей, эта болезнь у всех кагэбэшников в крови! — горячилась Ольга.

— Не вали все на КГБ, разве святой Петр не предал Христа, когда еще третий раз не прокричал петух?

А танки шли и шли, корежа гусеницами асфальт магистральной улицы, грохот стоял неимоверный…

Наверное, у него никогда в жизни не было такого счастливого дня. Сияя, в новом твидовом пиджаке и диагоналевых брюках, на своем собственном «ягуаре» он прибыл в Хитроу встречать Лидию и девочек. Боже, сколько воды утекло с тех пор, целая вечность! Встреча была нелепой: девочки не узнали его, а он радовался и прыгал вокруг них, он старался заставить их быть нежными с ним. Лидия тоже изменилась: стала суровее и мрачнее, разговаривала она с ним холодно, и он не понимал, что произошло. Когда автомашина застревала в пробках по дороге из Хитроу, он обнимал ее и целовал в щеку, она не отстранялась, но он не чувствовал любви, и это угнетало его. С гордостью и торжеством он показывал девочкам свой особняк, а они оробели и никак не могли привыкнуть и к папе, и к новой обстановке. Вдруг он заметил, что Лидия исчезла, и, оставив детей, пошел искать ее по комнатам. Она сидела в кресле в саду с каменным лицом, он приблизился сзади, обнял ее.

— Я тебя ненавижу, — сказала она. — Оставь меня в покое.

— Что с тобою, Лидочка? Ты устала?

— Я не могу жить в России, она и сейчас осталась советской, поэтому я приехала сюда. Но я разведусь с тобой, ты нас обеспечишь, это твой долг перед нами! — она говорила медленно, не поворачивая к нему головы. — Это плата за наши страдания. Ты не представляешь, сколько мы перенесли из-за тебя!

— Я не понимаю тебя… — он врал, он уже начал понимать.

— Ты — предатель, ты предал меня, ты предал своих детей. Ты представляешь, что было бы с нами, если бы не эта перестройка? Ты не смел жениться на мне, зная, что ты английский агент, ты не смел играть нашими судьбами! — она стиснула зубы, и смуглое лицо ее стало совсем худым.

— Но, Лида, я же работал ради идеи! Вспомни святого Себастиана, предавшего римского императора ради Христа! — пытался возразить он.

— Плевать мне на Себастиана, мне совершенно все равно, ради чего ты работал, — пусть это будет сам Аллах или твой Христос! Ты — предатель, я не могу жить с предателем, я не. хочу, чтобы мои девочки жили с предателем! Ты наплевал на наши жизни — и это главное!

Он побледнел и отошел от нее, из гостиной слышались оживленные детские голоса. Он двинулся в спальню, убранную цветами по случаю приезда жены, и равнодушно скользнул взглядом по портрету святого Себастиана. Вздохнул, опрокинулся на постель, уставился в потолок и закрыл глаза. И вдруг он заснул. И приснился ему большой карнавал в советском посольстве в Копенгагене: разные маски вертелись вокруг, срывали одну и надевали другую, разные маски хохотали прямо ему в лицо. Тут неистово и бешено веселились и посол, и Розанов, и Ольга, и Лариса, и Виктория, и Трохин, и Убожко, и даже Данн под ручку с Фреем. Они кружились вокруг него, словно он был рождественской елкой, и он тоже хохотал и менял маски одну за другой, одну за другой…

Но сон кончился, продолжалась жизнь. Ельцин с подозрением относился к КГБ, постоянно его реформировал. Горский по заданию СИС занялся пропагандистской работой, выискивая в Англии и за ее границами «агентов КГБ». Работа ему нравилась, он стал известным и даже популярным шпионом. Лидия сдержала слово и развелась, обчистив Горского до нитки, отобрав у него дом и лишив права видеть дочек. Английские спецслужбы даже не пытались защитить своего агента — суд в Англии святее всех святых, посягать на его решения — больше чем преступление. Постепенно даже в Англии о Горском начали забывать, он стал больше пить, сошелся с англичанкой, не отличавшейся здоровьем, и влачил сносное существование на пенсию от СИС.

Убожко после ГКЧП ушел в отставку, чувствуя себя героем, Трохина отправили в резидентуру в благодатную Грецию, Розанов написал три романа и иногда вещал на телевидении.

Все были счастливы.

В меру.