Константин Кедров вздрогнул и проснулся, портативный московский будильник показывал половину восьмого, поразительно, что он постоянно просыпался за две минуты до звонка, что-то срабатывало в голове. Глаза упали на купленную по дешевке акварель с видом Портабелло, этот рынок он с женой посещали каждую неделю, покупали там овощи и фрукты впрок, а иногда и недорогой антиквариат. Вспомнил, что сегодня пятница и завтра нет диппочты из Москвы, — это радостное известие настраивало на мажорный лад. Он нежно коснулся губами чуть припухлой щечки жены (у резидента бывало и такое), она поворчала, перевернулась на другой бок, а он бодро сел на кровати, натянул трусы, пригладил волосы и вышел в коридор, где сделал двадцать пять прыжков вверх с выбросом к небу, то бишь потолку, рук — на другие упражнения его не хватало.

Холодный душ, окончательно снявший сонную вялость, старомодный «жиллет», тщательно обтачивавший намыленную физиономию, — брился он с душой, обходя бородавку у носа, увенчанную черным волосом. Она портила вид и разрушала ощущение утреннего счастья, когда превосходное настроение, боевой заряд и дух еще не омрачен общением с человеческим родом. Тут он включил приемник, взял ножницы и аккуратно подрезал растение на бородавке.

«Арестован сотрудник Форин офиса Джордж Рептон, подозреваемый в шпионаже в пользу одной иностранной державы», — сказал приемник бесстрастно.

«Жиллет» замер, боясь потревожить дикторский баритон. С горящими глазами Кедров влетел в спальню и растолкал жену. Вид его был настолько грозен, что она, как солдат по тревоге, выпрыгнула из койки на белый палас.

— Собирай вещи, сегодня вечером вылетаем в Москву.

— В чем дело? — удивилась жена.

— Быстро одевайся, надо кое-что купить. А то будешь ходить в Москве с голой задницей.

Намек на голую задницу в другое время вызвал бы домашний скандал, но в данной ситуации остался безответным, и она молча начала одеваться. Тем временем Кедров подумал, несколько успокоился и не стал пороть горячку (да и пристойно ли первому секретарю посольства и резиденту появляться у магазина до открытия, когда на работе дел невпроворот), привел себя в порядок, глотнул успокоительных таблеток, съел два недоваренных яйца, окончательно смирился с услышанным и вместе с супругой спустился к автомобилю. Там она конспиративно обратила к нему свой несколько расплывчатый и блондинистый лик, приобретший форму вопросительного знака.

— Финита ля комедиа, — ответил он чуть трагическим голосом (но тихо). — Теперь я персона нон грата.

Понятливая половина лишних вопросов не задавала, но мысленно затосковала по поводу внезапного конца загранкомандировки.

От Эддисон-гарденс быстро домчались по Бейзуотер-роуд, а там его взяли два «форда» наружки, шли откровенно, не маскируясь, это он предвидел и не удивился. Ехали вдоль Гайд-парка, мимо дома, где однажды он видел сэра Уинстона Черчилля, позировавшего в окне с традиционной сигарой в углу рта, и он с болью думал, что уже никогда в жизни (никогда! — ухало, словно колокол) не увидит этих мест, и особенно озера Серпантайн, где летом любил купаться, и скульптурной группы руки Эпштейна: странные черные фигуры во главе с рогатым дьяволом, он тянул всех куда-то в глубь веков, возможно, в свой замечательный ад, жаль, что так и не удосужился узнать, куда и зачем.

До универмага Селфриджиз добрались без приключений, правда, эскорт увеличился до четырех машин, попеременно менявших друг друга. Очевидно, они думают, что перед отъездом я начну передавать агентуру. Вот идиоты, за кого они меня принимают? А на что постоянные условия связи? На что явки?

В магазине купили четыре разных твидовых пиджака и столько же пар фланелевых брюк — Кедров обожал эту типично английскую униформу, которую не раскопать даже в спецмагазине ЦК в ГУМе. Внутренне рыдая, жена старалась не выдавать своего страстного желания приобрести несколько пар итальянских туфель (денег все равно не было, использовали неприкосновенный запас на случай войны, крушения мира и других чрезвычайных обстоятельств), держалась она, как и подобает верной подруге, подбадривала и временами поглаживала резиденту мужественный локоть.

Вылетел Кедров только через день из-за отсутствия прямого рейса, на всякий случай не выходил из посольства и старался держаться вместе со своими — кто знает, какой подарочек могла преподнести мстительная английская контрразведка, уж ей-то досконально было известно, что Рептон находился на связи у резидента.

Узнала МИ-5 об этом только два дня назад, и вообще все дело разворачивалось вяло и следователь Ферри сомневался, что оно достигнет суда: налицо было лишь сообщение перебежчика КГБ о том, что сотрудник английской разведки Кристофер Рептон работал на Советский Союз целых десять лет, — одного такого показания было явно недостаточно для серьезного процесса.

В 1951 году Ферри допрашивал Кима Филби, другого советского шпиона, тоже работавшего в английской разведке, тогда тоже хватало прямых и косвенных свидетельств о том. что он помог уберечь от карающей руки попавшихся на крючок агентов КГБ Дональда Маклина и Гая Берджесса. Однако Филби ни в чем не признался, шутил и вел себя нагло, в результате его уволили, и вскоре он преспокойно уехал в Бейрут корреспондентом «Обсервера», сохраняя, между прочим, тесные связи со своей МИ-6, что выводило из себя контрразведывательную службу МИ-5.

Каково же было его изумление, когда на первом же допросе Рептон чистосердечно признался, что был завербован советской разведкой в Вене, и перечислил все операции и всех агентов, которых он выдал. Надел сам себе на шею петлю и выбил из-под себя стул — как еще назвать эту совершенно необъяснимую откровенность? Все были потрясены, а он даже радовался, что облегчил душу и отныне не должен скрывать свою любовь к коммунистическому устройству мира, наконец-то зажил по совести!

Дело без всяких проволочек очутилось в знаменитом суде Олд Бейли, ажиотаж стоял потрясающий, пресса брызгала слюной и накаляла страсти.

Суд вошел, все встали, и процесс начался.

«Неужели впаяют больше чем четырнадцать лет? — думал Рептон, окидывая взглядом небольшой зал суда, полностью забитый публикой. — Неужели дадут двадцать пять, как нелегалу КГБ Гордону Лонсдейлу? Нет, не может быть! Все-таки Лонсдейл был советским гражданином и руководил целой группой английских агентов… Максимум — четырнадцать».

Было душно, Рептон обмахивался носовым платком и временами вытирал им свою обширную лысину, он нервничал, чувствуя на себе презрительные и просто любопытные взгляды, и старался смотреть мимо публики.

Генеральный прокурор сэр Айвор Батлер, приступая к обвинительной речи, тоже заметно нервничал и часто пощипывал свою бородку, явно не заслужившую такого грубого обращения.

— Обвинение, выдвинутое в адрес подсудимого, очень серьезно. Он признал, что более десяти лет назад его политические убеждения настолько изменились, что он стал действовать в интересах коммунистической системы, передавая советской разведке всю доступную ему информацию и тем самым способствуя победе коммунизма во всем мире. На открытом заседании я не могу вдаваться в подробности этого дела ввиду большой секретности информации и вынужден просить суд о прекращении данного заседания и о проведении закрытого судебного разбирательства.

После коротких перешептываний главный судья Великобритании лорд Боле распорядился очистить зал. Корреспонденты направились к выходу, стала пустеть и галерея, в зале остались лишь избранные, среди них несколько высокопоставленных чиновников МИ-6 (прославленной Сикрет интел-лидженс сервис) и МИ-5 (менее прославленной, но достаточно эффективной контрразведки), а также других государственных ведомств.

Джон Пауэлл, бывший начальник Рептона, старался держаться бодро и уверенно, словно судили за шпионаж не его подчиненного, а схваченного на месте преступления нелегала КГБ.

— Представляете, он не желает раскаяться и считает, что действовал согласно своей совести! — повернулся он к Смиту из контрразведки. — Подумать только: предатель Англии еще и смеет болтать о совести!

Дэвид Смит подумал, прежде чем ответить, на душе у него был праздник — ведь не каждый день контрразведка сажала на скамью подсудимых советских шпионов!

— Джордж Рептон такой же англичанин, как мы с вами зулусы! В сущности это польский еврей, переехавший в Англию во время войны, он даже записался в армию генерала Андерса. Меня вообще удивляет, что неангличанина зачислили в кадры МИ-6, это же потенциальный риск! — с тактом у Смита было туго, особенно когда дело касалось соперников, вечно досаждавших своими закордонными интересами, из-за которых приходилось порой тормозить внутренние операции.

— Другое было время, Дэвид, — улыбнулся Пауэлл, словно не почувствовав укола. — Он участвовал в войне и вообще способнейший человек. Никто не подозревал, что он сочувствует коммунистам.

Тем временем окна были закрыты ставнями, у входа в зал выстроились несколько полицейских. На закрытом заседании уже не скрывали принадлежность Рептона к английской разведке (кстати, и о самой службе публично упоминать запрещалось, словно она и не существовала), вещи называли своими именами, и заседание пошло гладко и без ненужных задержек.

Сэр Реджинальд изложил на редкость кратко обвинение в государственной измене из пяти пунктов. Затем горячо и трогательно (словно сам был соучастником и шпионом) выступил адвокат подзащитного Хатчисон, ярко обрисовав идейные мотивы действий подсудимого и особо подчеркнув, что Рептон никогда не брал денег от русских, что говорило о его безупречном моральном облике. Когда адвокат закончил, раздалось несколько жидких хлопков, судья наморщил лоб, объявил короткий перерыв и вышел передохнуть и подумать, в это время ожидающая публика, и особенно журналисты, вновь заполнили зал.

Кристофер Рептон безучастно смотрел, как открывают деревянные ставни, мысли его вертелись только вокруг срока. Дамы перешептывались по поводу приятной внешности подсудимого: выглядел он значительно моложе своих тридцати восьми лет, поражал опрятностью и гладкой выбритос-тью, как бы перераставшей в лысину, одет он был по-деловому, словно собрался на работу, — серый костюм, рубашка с жестким воротничком и голубой галстук под цвет глаз.

— Хотите что-нибудь сказать перед вынесением вам приговора? — спросил секретарь суда, когда возобновился процесс.

Рептон в ответ лишь отрицательно покачал головой, лучше уж помолчать, не сморозить какой-нибудь глупости, удлинив тем самым срок.

Сколько же дадут?

А было за что.

Он вспомнил, как провалил несколько операций в Дели, что привело к разгрому там английской резидентуры, как выдал двух ценных агентов, работавших непосредственно в Министерстве обороны Советов. Он не жалел об этом, в конце концов, буржуазный строй обречен и рано или поздно его старания оценит прогрессивное человечество. Но сидеть не хотелось. Он любил жаркие страны, и всегда ему там все удавалось, он яростно, не щадя себя, вербовал агентов для английской разведки и без зазрения совести тут же сообщал об этом своим кураторам из КГБ. Одних перевербовывали, других держали на крючке, третьих отводили от секретов, самых опасных локализовали (или нейтрализовали), что слишком часто означало пулю в затылок.

Судья вернулся в зал, сел за стол и стал перебирать бумаги с самым добродушным видом, словно собирался предложить аудитории разгадывать ребусы. Продолжая задумчиво копаться, он совершенно равнодушно, без ложного пафоса негодования отметил, что Рептон практически свел на нет многие усилия английского правительства во внешней политике, нанес большой ущерб своей стране, но действовал из идеологических побуждений, а не с целью наживы — последнее звучало достаточно прилично, словно не из-за убеждений католики перерезали глотки пятнадцати тысяч гугенотов в знаменитую Варфоломеевскую ночь, а Гитлер уничтожил отряды своего друга Рема.

Зал настроился на приговор относительной строгости, многие улыбались.

— Вам предъявляется обвинение за пять совершенных преступлений, поскольку ваша антигосударственная деятельность содержала пять периодов: Вена, дважды Великобритания, Дели и Тегеран. Два периода — наиболее серьезные, за них вы получите по 15 лет. Остальные три периода — 14 лет в совокупности. Всего 44 года, — торжественно произнес судья, словно зачитывал указ о награждении подсудимого орденом Подвязки.

Зал тихо загудел, люди удивленно переглядывались, судья поднял брови и философски заметил, что столь суровый приговор призван удержать от подобной деятельности и других граждан Соединенного Королевства, — что ж, государственные интересы превыше всего!

Пауэлл повернулся к соседу:

— Если он будет хорошо себя вести, то выйдет из тюрьмы в шестьдесят восемь лет, в противном случае — в восемьдесят, — говорил так, будто самолично вынес приговор и не намерен нести никакой ответственности за деяния своего подчиненного.

— Тюрьма способствует долголетию, — ответствовал Смит. — Нас губят хорошие выпивка и жратва, женщины и заботы. Там ничего этого нет. Так что ваш Рептон доживет и до ста. И еще наплодит детей! И еще похохочет над нашими гниющими костями!

Последнее было. особенно обидно, обоим было под шестьдесят.

Побледневший Рептон вдруг улыбнулся — приговор был настолько невероятен, что трудно было его осмыслить.

Суд закрылся, все почтительно встали, конвой вывел осужденного из зала в камеру, всю измалеванную заковыристыми надписями, там мат соседствовал с отчаянием. Вошли двое тюремных чиновников, приковали заключенного к себе наручниками и провели в тюремную машину.

Грустный финал.

Ехали через весь Лондон в его западную часть, где находилась тюрьма Уормуд-Скрабс, он подумал, что в семнадцатом веке заключенных тоже проводили из Тауэра пешком через весь город к виселицам, установленным в Гайд-парке, рядом с нынешним уголком спикеров. Правда, по пути щедро поили в пабах и даже дарили жизнь, если в толпе зевак находились желающие жениться или выйти замуж за осужденного… Рептон грустно смотрел на столицу, прощаясь с ней навсегда, иногда, когда автомобиль останавливался у светофоров, он видел свои портреты на первых страницах газет и слышал свое имя, выкрикиваемое их продавцами.

В приемной тюрьмы его осмотрел тюремный врач, объявивший, что на целую неделю его положат в больницу на обследование (сорок четыре года — не хряк свинячий, не дай бог заключенный увернется от срока и преждевременно отдаст концы!), затем заключенного переодели в пижаму без пуговиц (кое-кто их проглатывал в пароксизме отчаяния) и с резинкой на поясе штанов.

— При желании я могу повеситься и на резинке, — мрачно пошутил он, но юмор никто не оценил: порою ухитрялись вешаться и на нитке.

Затем его отвели в камеру, где был лишь один резиновый матрас, через несколько минут туда пожаловал капеллан, ласково расспросил о самочувствии, вручил Библию и очень удивился, когда Рептон попросил его принести каталог тюремной библиотеки, попутно сообщив, что между Библией и «Манифестом коммунистической партии» нет принципиальной разницы, просто одни строят рай на небе, а другие — на Земле; огорошенный такой ересью капеллан потерял дар речи и с облегчением удалился.

Рептону оставалось либо размышлять о своей доле, либо просвещаться — он предпочел последнее и впился в первую партию; где были уже читанные Гиббон, Карлейль, Пипс и Аристотель,' целую неделю он валялся на матрасе, обложенный литературой, временами занимался йогой и стоял на голове — надзиратели приходили в умиление, наблюдая через окошечко эти упражнения, они уже давно прониклись уважением к русскому шпиону, не каждый день залетают птицы с таким героическим ореолом в средней руки тюрягу.

Через неделю Рептона снова привели в приемную и переодели в тюремный костюм с белыми заплатами, после серой пижамы выглядел он как английский денди. Затем его принял начальник тюрьмы, мужчина в возрасте, бывший полицейский, имевший в тюрьме репутацию строгого, но справедливого человека.

— Зачем мне такой костюм с абстракционистскими пятнами? — спросил Рептон. — Я не поклонник Хуана Миро.

— Чтобы легче было в вас попасть из винтовки, если вы попытаетесь бежать, — ответил начальник, обладавший повышенным чувством черного юмора. — Первое время вы будете находиться под специальным надзором. Работа и прогулки только под охраной. То же самое касается и свиданий. Каждый день вас будут переводить в новую камеру.

И разъяснил, что последняя роскошь введена из-за пагубного влияния на умы некоторых заключенных романа Александра Дюма «Граф Монте-Кристо»: первое время многие склонны к побегу через подземный ход, подкапывают стены, разгрызают камни и думают, что вполне реально прыгнуть со скалы в море и уплыть из замка Иф.

Действительно, блестящая идея, подумал Рептон, тюрьма Вормуд-Скраббс расположена удобно, километра три-четыре от советского посольства, за сорок четыре года можно было бы и осилить этот проект, правда, неясно, как повели бы себя русские, если бы он неожиданно высунулся из-под посольского паркета. Дипломатический скандал, нервная тряска по поводу чужого гражданина, и вообще, никто в СССР и словом не обмолвился, что в тюрьму засадили советского агента, верно служившего второй родине. Тем не менее стоило перечитать Дюма, и заключенный сухо попросил удовлетворить две его законные просьбы: заниматься арабским языком и выписывать книги из столичных библиотек.

На этом они и распрощались, надзиратель отвел Рептона обратно в камеру и взял на досмотр все вещи заключенного, оставив лишь ночную рубашку и Библию, чтение которой долженствовало внести успокоение в душу преступника.

Утром охранник вернул одежду, сопроводил Рептона в туалет (внутрь, правда, не входил, и заключенный тут же вспомнил мемуары английского разведчика Брюса Локкарта, арестованного ЧК и сумевшего во время стула отделаться от компроматов), а затем провел в швейную мастерскую, где производили брезентовые мешки для почты — дело, полезное для страны и для народа. Там заключенному объяснили все премудрости работы — не так все просто, тут нужно и выбрать соответствующую нитку, и освоить технику сшивания.

Специальный надзор не сняли.

Днем Рептон впервые вышел на прогулку в тюремном дворе, было пасмурно, как в традиционных романах об Англии, свежий воздух напомнил о прелестях свободы и о спецкомандировке в Бейрут, где почти соседствовали теплое море и снежные горы и после плавания с маской среди разноцветных рыбищ можно было встать на лыжи, размять как следует мышцы и потом загорать под неестественно ослепительным солнцем в горном кафе за бутылкой красного «макона».

Гулявших он насчитал всего девять человек, все они были на особом счету и носили абстракционистские костюмы с заплатами, действительно не промахнешься…

— Гордон Лонсдейл, — представился крепко сложенный мужчина с карими глазами. — Я читал о вас в газетах.

Дело Лонсдейла обрушилось на Англию как смерч, и его знали даже школьники: канадец, а на самом деле русский нелегал Конон Молодый, с блестящим английским, в котором явственно звучал канадский акцент, бизнесмен по «крыше», державший на связи агентурную группу на базе подводных лодок в Портленде. Подвели предатели, арестовали внезапно, срок впаяли безумный.

На процессе Гордон держался вызывающе смело, все обвинения отверг и не терял оптимизма: ведь обменяли же в свое время полковника КГБ Рудольфа Ивановича Абеля, точнее, Вилли Фишера на сбитого в СССР американского летчика Гарри Пауэрса. Он попытался утешить такой же перспективой Рептона, хотя знал, что англичане ни за что не поменяют своего осужденного гражданина хоть на десяток шпионов, — чужих граждан пожалуйста! — соотечественники же обязаны нести свой крест до конца, в назидание потомкам.

Пошив мешков для почты он освоил в тот же день и нашел в этом занятии даже прелесть, оно успокаивало, как вышивание по тюлю. Иногда подходили наименее робкие, кое-кто высказывал свое сочувствие или даже восхищение, большинство же просто любопытствовало — после такого паблисити в газетах явление вполне объяснимое. Публика в тюрьме подобралась пестрая и шустрая, некоторые выглядели просто нечеловекообразно к напоминали персонажей страшилок, однако вокруг — Рептона крутилось лишь несколько человек, среди которых был и острослов-ирландец, личность, отмеченная интеллектом и явно неординарная.

— Меня зовут Джон Брайен, мистер Рептон. Я глубоко вам симпатизирую и считаю, что зря вы не взорвали всю эту поганую Даунинг-стрит.

Ах уж эти ирландцы! Им бы взрывать и взрывать… Для твердокаменного марксиста, каким был Рептон, все это звучало ужасно — ведь еще вождь мирового пролетариата Владимир Ильич Ленин выступал против террора эсеров, укокошивших и Александра II, и многих видных чиновников, правда, в западной прессе много писали об ограблении большевиками почтовых вагонов с деньгами, бандитских налетах на банки — разве это не терроризм? Но Рептон хорошо знал, что буржуазная пресса продажна и служит своим владельцам, верить ей глупо, вот и ответные меры большевиков на покушение Фанни Каплан на Ленина причислены к «красному террору», а что, интересно, делать, чтобы не погибла революция? Ее в белых перчатках не делают, это не яблочный пирог.

— За что вы сидите?

— Один мерзавец — полицейский обвинил меня в растлении малолетних. И за это получил.

— Вы его убили?

— Я подорвал его бомбой. К несчастью, этот гад остался жив. У меня с ними давние счеты, они не знают, что такое бедность и голод. Первый раз меня посадили за кражу булки в магазине. Недаром говорят: если ты украдешь булку, тебя посадят в тюрьму, а если железную дорогу, то выберут в парламент.

Рептон подумал про себя, что этот ирландец — типичный стихийный марксист, такие люди встречаются не часто и могут принести большую пользу делу коммунизма, правда, к концу беседы он пришел к иному выводу: типичный анархист, ненавидевший любую теорию, непредсказуемый и, возможно, даже безрассудный. Бесспорно, может быть полезен. Амбициозен до безумия, считает ирландцев создателями великой английской литературы, в конце концов, кем были Свифт, Уайльд, Джойс и Шоу? Каждый ирландец — потенциальный классик, вот и Брайен мечтал потрясти мир и имел одну, но пламенную страсть (за исключением скотча, особенно двенадцатилетней выдержки): написать бестселлер. Этой мысли ирландец и не скрывал и тут же про себя замыслил большой роман о Рептоне — грандиозное обобщение об изменчивости человеческих судеб, возвышении и крахе героя, нечто масштабное, ирландское, годное на века. Понравился и другой заключенный интеллигентного вида, оказавшийся банкиром с изящной фамилией Де Курсин, он посочувствовал Рептону и всласть поругал суд за жесткость приговора.

Так прошел первый рабочий день, а следующий начался со свидания с взволнованной супругой, за ними наблюдал охранник, навострив свои длинные уши, беседа проходила нервно: через три месяца она должна была родить уже четвертого, что будет дальше? как жить? на что существовать? что говорить сыновьям, которые учатся в школе и прочитали в газетах о своем отце? Дети в школе беспощадны и дразнят ребят «шпионами»! Дальше так жить невозможно, надо уехать, но куда?

Слушать все это было тяжелее, чем приговор суда. Никаких перспектив, жене надо искать работу, необходим развод (сердце у него болело, когда он говорил об этом), она еще молода и красива, надо выйти замуж, в любом случае сменить фамилию и избавить и себя, и детей от мещанского любопытства, от позора… И она, и дети должны знать, что он действовал по велению своей совести.

Было тяжело. Очень тяжело, но он собрался с силами и попросил больше не навещать его в тюрьме ни одной, ни с детьми. Она заплакала, но с облегчением, встала и ушла, охранник препроводил его в мастерскую к брезентовым мешкам, сердце разрывалось от боли, он обратился к доктору, и тот сделал ему инъекцию.

Все кончено, он одинок, в конце концов, одиночество всегда настигает нас.

Разве в смерти мы не одиноки?

К счастью, от невеселых мыслей его отвлекли два битникообразных молодых человека, представившихся, как Майкл и Ник.

— Нам дали по 18 месяцев за проникновение на американскую базу, — сказал Майкл. — Правительство так лижет задницу американцам, словно Англия уже превратилась в американский штат.

— Вы из «Комитета 100»? — спросил Рептон, эту радикальную организацию он хорошо знал по прессе, острые методы ее не одобрял, но уважал за смелость и решительность действий, особенно когда дело касалось одностороннего ядерного оружия, естественно, буржуазной Англии. Ах, если бы все страны разоружились одновременно! Рептон в свое время не раз задавал вопросы своим советским кураторам, почему же первое в мире пролетарское государство не готово возглавить борьбу за ядерное разоружение столь радикальным способом, но каждый раз ему разъясняли, что Советы опасаются закабаления Западом и это определенно случится в случае послаблений в коммунистической политике. Когда же Рептон говорил, что в конце концов вся планета задохнется от ядов, радиации, мерзкого климата и всеобщего запустения, кураторы улыбались и называли его идеалистом.

Это было неприятно — ведь Рептон искренне верил, что только коммунисты смогут решить все глобальные проблемы, разве капитализм способен отказаться от прибавочной стоимости, а ведь именно эта поганая стоимость и лежит в основе всех войн, все гонок вооружений, всех бед.

— Вы нам симпатичны как враг буржуазного государства, — заявил Ник, — но ваши шпионские методы борьбы с ним компрометируют саму борьбу, и на знамени появляются грязные пятна.

— Кстати, мы поддерживаем кражу государственных секретов, — вмешался Майкл, — но не для тайной передачи их другому государству, а в целях их обнародования. Простые англичане должны знать, что творится за кулисами правительственной кухни.

Жаль, что нет надежной связи с Кедровым или его коллегами, подумал Рептон, такие люди — на вес золота, конечно, с ними не так просто сварить кашу, но медленно, точа водою камень, всегда можно убедить в полезности и тайных связей.

Новые знакомцы оказались приятными людьми и пригласили Рептона на лекции по английской литературе и на концерты камерной музыки — обо всем этом они уже договорились с начальником тюрьмы, который не только не имел возражений, но очень обрадовался: всем известно благотворное воздействие культуры на умы заключенных, они растворяются в Бахе, не занудствуют с претензиями, едят что дают и исправно выходят на работу. В компанию взяли и ирландца, мужичка с характером, тосковавшего по воле и забавлявшего всех веселыми анекдотами.

Так началась новая жизнь у Джорджа Рептона, конечно, не фонтан, но и не тихий ужас, как казалось вначале, — человек привыкает ко всему.

Однажды после прослушивания «Времен года» Вивальди Майкл сообщил:

— Нам осталось сидеть один месяц, Крис. Вчера мы с Ником говорили о вас. Скажите, вы и вправду думаете выйти отсюда в глубокой старости? Вам не приходили в голову мысли о побеге?

— Конечно, приходили, — ответил Джордж простосердечно.

— Мы так и думали. Во всяком случае и я, и Ник всегда готовы вам помочь.

Спасительная надежда появилась внезапно, и Рептон с чувством стиснул руку молодому человеку.

Через месяц обоих освободили, о побеге больше речь не заходила, Рептон невольно думал: уж не на провокацию ли он клюнул? Или это желание своеобразно посочувствовать? Черт разберет этих англичан!

Тюремные дни тянулись своей чередой, утро начиналось звоном медного колокола, будившего заключенных, затем все выстраивались в очередь, чтобы слить парашу из пластмассовых ночных горшков, умывались и вскоре выходили в столовую. Работа в мастерской, прогулки в тюремном дворе, самоусовершенствование, трапезы три раза в день, вечером бывало и кино.

Так прошло несколько лет…

Бывшие коллеги не забывали о Рептоне и постоянно держали его в поле зрения, тем более что Джон Пауэлл и Дэвид Смит встречались регулярно для обмена информацией и эти служебные рандеву проходили попеременно то в здании МИ-6, то в здании МИ-5, что говорило о строгом паритете и равноправии могущественных организаций Ее Королевского Величества.

Однажды, когда в кабинете Смита пили чай «Эрл Грей» некоего сверхособого сорта, после обсуждения последнего матча между «Челси» и «Манчестер Юнайтед» легко перепорхнули на боевые дела.

— Пожалуй, никогда в истории мы не наносили столько ударов русским, как за последние годы, — заметил Смит. — Гордон Лонсдейл и еще четверо его агентов, этот педераст Джон Вассалл, опозоривший адмиралтейство, да и история военного министра Профоомо, проститутки Килер и советского атташе Иванова до сих пор будоражит всю нацию, хотя там и не пахло шпионажем, все было замешано на сексе!

— А был ли этот пресловутый секс? — хохотнул собеседник.

Смит не среагировал и даже не порадовался, как положено, былым викториям, наоборот, лицо его сморщилось в кислую мину: в этом году, несмотря на успехи, идиоты-парламентарии завели разговор о сокращении средств на нужды контрразведки. Нельзя ли еще подоить Рептона? Вдруг он не все сказал?

Мысль, заслуживающая внимания и воплощения в жизнь.

Пауэлл не возражал — парламент иногда казался врагом номер один, там разведку шпыняли не меньше, чем контрразведку, и только солидарность спецслужб предотвращала массированные удары по бюджету.

К этому времени английский разведчик отсидел уже три года, первые шесть месяцев под особым надзором, затем наступила благодать: за примерное поведение его перевели на обычный режим и даже назначили продавцом в тюремной лавке. Там продавались табак, мыло и прочий ширпотреб — кое-кто завидовал такому взлету его карьеры.

Порешили обдумать план работы с наказанным шпионом, как-то само собой разговор перешел на печальную тему предательства, причем не в узком, а в широком смысле: разве мы не предаем чуть ли не каждый день? Не изменяем женам? Не бросаем старых друзей? Не предаем, наконец, самих себя?

Ужасно грустно и не хочется жить и работать. И происходит все это из-за несовершенства хомо сапиенс, возможно, даже у некоторых предательство в крови, как генетический вирус, а вообще это загадка человеческой души, хотя и мерзкая. Философы выпили «creme de menthe», извлеченный из бара. Снова зашла речь о Рептоне, вдруг за эти годы у него накопилось? Возникла ненависть к своим прежним хозяевам? Испарилась вера в коммунизм?

Но по славной английской привычке решили не пороть горячку и еще раз обговорить все детали.

Этот день Рептон запомнил навсегда: как обычно, бил медный колокол — местный будильник, раздражавший всех заключенных. И дальше все шло как обычно и, наверное, до конца дней — неохотный подъем, пять минут стойки на голове, умывание из алюминевого рукомойника, после чего все переливалось из ведра в ночной горшок. Синяя одежда, уже давно выданная взамен «заплатанной», звон дверного замка и хитрая рожа надзирателя, затем выход в коридор для ритуального слива параши.

И так до конца жизни.

После завтрака он отправился в свою лавку, где отпустил табак двум убийцам и одному насильнику, а затем — в швейную мастерскую.

И так до конца жизни.

После работы глоток культуры.

Ребята из «Комитета 100» уже давно гуляли на свободе, их обещания помочь с побегом, по-видимому, оказались пустой болтовней, однако их вспоминали добрым словом и по-прежнему просвещенные узники слушали пластинки с камерной музыкой в небольшом холле тюрьмы, иногда включали магнитофон.

В этот вечер наслаждались Бахом, словно растворясь в органных звуках, забыли напрочь о печальной тюремной доле. И вдруг после этих фуг Рептон понял, что больше не может и не сможет, бездействие невыносимо, ожидание мучительно — лучше смерть.

План уже созрел давно. Рептон решительно подошел к ирландцу и отвел его в сторону.

— Как ваши дела, мистер Брайен? — все звучало очень официально и крайне значительно — ведь они уже давным-давно обращались друг к другу по имени.

— Превосходно, — удивился Брайен.

Он уже чувствовал себя почти свободным: срок шел к концу, скоро он покидал тюрьму для работы на заводе с проживанием в специальном общежитии и разрешением проводить уик-энды в городе (в конце концов, сколько можно мучиться без девочек?). После этого он — вольная птаха.

— Я хотел бы обсудить один важный вопрос, естественно, строго конфиденциально… — начал Рептон витиевато.

Они медленно шли по коридору, шпион держал руки за спиной, он напрягся и не знал, как начать.

— У меня серьезный разговор, — повторил он. — Но сначала две оговорки. Во-первых, сейчас у меня нет денег, но они появятся, когда обо мне будет написана книга. Во-вторых, если вы отклоните мое предложение, — он продолжал сохранять официальный тон, — наши отношения не изменятся и мы останемся друзьями. Однако я прошу вас об одном: некоторое время подумать… хотя бы несколько дней. Я ясно выразился?

— Абсолютно, — улыбнулся Джон, начиная понимать, к чему клонит его приятель. — Я поражен твоей краткостью, недаром наш ирландский гений Шекспир писал, что краткость — сестра таланта.

Разведка — это человековедение, и Рептон уже почуял давно тайное желание Брайена прославиться, сам ирландец не раз признавался ему, что хотел бы написать книгу о нем, выдающемся советском шпионе, он даже любопытствовал по поводу его жизни, но хитрый Рептон избегал разговоров на эту тему, хотя и интриговал Джона, разжигая его интерес.

— Я нахожусь в тюрьме уже четыре года, и меня не обменяют, как Гордона Лонсдейла, на арестованного английского шпиона. Поэтому я принял решение… уйти под собственным парусом. Сможете ли вы помочь мне бежать?

Джон не удивился и слушал с интересом.

Рептон отбросил официальность и заговорил горячо:

— Ты напишешь книгу об этом беспрецедентном побеге, нет сомнения, что она станет бестселлером. И напишешь ее легко: ты — талантливый человек, и главное, ничего не надо придумывать, просто фиксировать все, что с нами произойдет… Впрочем, как мы договорились, хорошо обдумай мое предложение… я не тороплю.

Тонкий психологический ход. Гениальный ход, фактически подарок целого сюжета, который развертывает сама жизнь, дерзко, с острыми поворотами, с захватывающими трюками, а потом ее, живую жизнь, переложить на бумагу. Документальный роман. Такого еще в мире не бывало.

Размышлять — удел слабых трусов, самолюбивый ирландец к таковым себя не причислял, что там размышлять, если и британский суд, и конституционная монархия, и весь истеблишмент — исчадие ада?

— Мне не нужно ничего обдумывать.

— Вот как? Так что же?

— Я твой человек.

Они пожали друг другу руки, светлая минута бытия, когда не существует ничего, кроме человеческого достоинства и — Мужской дружбы, ради этого стоит жить, и верить, и бороться до конца.

План разрабатывали в разных вариациях, вносили коррективы в зависимости от возможных обстоятельств.

Джон переезжал в общежитие (на территории тюрьмы), затем уходил на волю, как же обеспечить контакт? Система связи важна не только в шпионаже, но и в жизни вообще, как часто мы об этом забываем, а потом хватаемся за голову и сетуем о порушенных планах! Ирландец уже подобрал связника, в прошлом взломщика банков и вроде бы надежного парня Эндрю, тот использовался на строительных работах вне тюрьмы, там его мог легко увидеть ирландец, каждый вечер Эндрю конвоировали обратно в камеру. Вариант не самый оптимальный, но лучше ничего не нашлось. Перебрали различные сценарии побега, в любом случае все упиралось в стену, и нужна была веревочная лестница — чуть попроще, чем прыжок в море со скалы, где высится замок Иф. Суббота или воскресенье — именно в эти дни охрана расслаблялась. Сначала остановились на субботе, в два часа Рептон обычно ходил в тюремную библиотеку — хороший шанс, чтобы шмыгнуть в сторону и пробежать к стене, однако опасно: светло, может без труда заметить охрана. Отпал и воскресный вариант во время прогулки. Тут тоже можно было драпануть, но любой уход вызвал бы подозрения самих заключенных. Народ, конечно, подобрался в целом порядочный, но все равно могли и настучать. Подискутировали и снова остановились на субботе: в шесть часов вся кодла уходила в кино, и у Рептона был полный карт-бланш. Веревочную лестницу купить в городе. Деньги. Без них в этом деле не обойтись. Для покупки или аренды автомобиля — не идти же от стены Вормуд-Скрабс пешком, обняв друг друга за плечи и весело помахивая веревочной лестницей? Для аренды квартиры, комнаты, любого укрытия — ведь полиция тут же начнет поиски. Рептон уже все обдумал, бессонные ночи не прошли напрасно.

— Позвонишь Майклу и Нику, они обещали помощь. Кроме того, свяжешься с моей теткой. — Он достал из кармана свою фотографию, разорвал на две части и одну половинку протянул Джону.

— Тетка подозрительна, другую половинку я передам ей на свидании. В разведке это называется вещественный пароль.

— Глядишь, так ты скоро устроишь меня в КГБ, — улыбнулся Джон. — Хотя там, наверное, такие же гниды, как и в наших спецслужбах, разве приличные люди пойдут на такую работу?

Они расстались в надежде встретиться снова — ведь на следующий день Джона Брайена отправляли в город. Пожали друг другу руки, и Рептон подарил на память ирландцу открытку с изображением крайне опечаленной, меланхолической обезьяны, сидевшей среди цветов с железным ошейником на шее и цепью, прикованной к огромному садовому катку.

Грустно.

Рептон вернулся в камеру, взял книгу и попытался читать. Ничего не выходило, тревожные мысли о побеге разрывали голову, пришлось отложить книгу и замереть в медитации — дивный способ обрести спокойствие духа.

Джон Брайен начал новую жизнь. Его отпустили без всяких проблем, надзиратели относились к нему по-братски и любили читать стенгазету, которую он редактировал, в общежитии его тоже встретили радушно, разместили в отдельной комнате и разрешили провести вечер в городе. О, счастье быть свободным! Он шел по Лондону и дышал полной грудью, он покормил уток на озере в Гайд-парке, он прошелся по Найтсбриджу, заскочил в помпезный магазин «Харроде» — позолоченные стены сияли, как в парижской опере, — там он накупил деликатесов: бельгийской ливерной колбасы, уже очищенных гренландских креветок, какие-то мудреные пирожки с мясом, горячий кордон блю и конечно же бутылку «Джеймсона», доброго ирландского виски. Открыл прямо на ходу, отпил из бутылки. Жизнь была прекрасна, не хватало лишь женских ласк. Двинулся к своей последней любовнице Эйлин, ютившейся в Ноттинг Хилле, поразился, сколько негров и прочих цветных заполонило район.

Эйлин потускнела, ее крашеные блондинистые волосы походили на вылинявшую шерсть дворовой собаки. При виде старого любовника она онемела и лишь хлопала бесцветными глазами, словно глупая кукла.

— Что же ты мне не писала?

— Ты так неожиданно исчез… — мялась она.

— Хотя бы одну записку! (А «Джеймсон» играл и бурлил!)

— Мне запретила мама, все-таки ты чуть не убил полицейского. Ты не представляешь, как на меня смотрели соседи…

Джон не держал на нее зла, протянул пакет с яствами и виски, но тут в коридор вышло милое существо лет пяти.

— Это твой племянник?

— Это мой сын, Джон. — Она опустила глаза и покраснела, чистое существо, согрешившее лишь раз в жизни.

Джон Брайен, не промолвив ни слова, вышел из квартиры и прямиком двинулся в паб, где и напился до положения риз. Вскоре он уже сидел в компании сочувствовавших забулдыг, не отрывавших взгляда от его рта (он поил всех, это вызывало почтение и требовало внимания).

— Я убью всех этих тварей-баб! Все они и их мужья — вонючая гниль! Английское правительство — тоже сброд идиотов и гомиков! Они услышат скоро обо мне, они закрутятся, как коты, задницы которых намазали скипидаром! Я сделаю такое… я украду шпиона КГБ и лично доставлю его в Москву… самому главному советскому шпиону — как его? — Хрущеву! И напишу об этом бестселлер!

В Англии ценят чудачество и неординарность, считают это вместе с чокнутостью составной частью демократии, поэтому никто не двинет пальцем, если пьяница пожелает, словно Гай Фокс, поджечь парламент, ну а советские шпионы всегда в почете, Англия — родина шпионов, среди который главный — слуга Ее Величества Джеймс Бонд. Но слушали его внимательно и еще прилежней пили. Подхохатывали над бредом дурачка, ну что с него взять?

В общежитие Джон ухитрился вернуться к положенному сроку — ровно в полночь, он старался держаться прямо и трезво, в чем и преуспел, ибо без всяких замечаний и с должной отметкой на контроле был пропущен в помещение и занял место в своей комнате, куда уже подселили двоих.

Утром без сожаления вспомнил об Эйлин и решил посвятить субботу тщательному исследованию окрестностей Вормвуд-Скраббс, купив для этих целей атлас и блокнот. Расположившись в парке рядом с тюрьмой, он начертил схему здания и основных улиц вокруг, особое внимание привлекла плохо освещенная Артиллери-роуд и находившийся на ней — прямо напротив тюрьмы — госпиталь Хаммерсмит, открытый для посещения больных с 7 до 8 вечера. Ценная информация. Использовать для легенды. Тут можно поставить машину. Детали, детали и еще раз детали. Дьявол прячется в мелочах, именно на них все и горят.

Эндрю он застал на стройке в понедельник, вечером тот вручил Рептону книгу «Тысяча и одна ночь» и хитро подмигнул. Внутри лежала записка: «Дом, который я собираюсь купить, вполне мне подходит. Окнами он выходит на запад, рядом госпиталь».

Неделя шла удачно. Как обычно, явилась тетка, к счастью, держалась спокойно, не сетовала по поводу его шпионских занятий. Она считала, что у каждого человека своя судьба. Она любила племянника, но не настолько, чтобы рвать волосы из-за его беды, в конце концов, он уже не ребенок и сам выбрал опасный путь. Когда наблюдавший охранник отошел в сторону, Рептон протянул ей половинку фотографии.

— К тебе обратится один человек, — тихо сказал он, — и покажет другую половинку…

Тетка растерялась и автоматически сунула кусок фото в сумку, вся эта конспирация ей не понравилась, она была женщиной строгих правил, любила ирландский виски и уважала закон. Поэтому, когда из телефонной будки ей позвонил Джон и попросил аудиенции, она не пришла в восторг, не пригласила его к себе домой (ужасные соседи!), а предложила встретиться в семь вечера на остановке автобуса у метро «Голдере Грин».

Брайен уже вошел в роль аса шпионажа, приехал на место встречи за пятнадцать минут, внимательно осмотрел всех и вся и затаился за киоском, проглядывая местность. Как и всем начинающим конспираторам, ему казалось, что район кишит переодетыми в штатское полицейскими. Миссис Рипли, боевая дама с большим черным зонтом, прибыла на остановку ровно в семь, там он вступил с нею в контакт и протянул свою половинку фото. Торжественно она покопалась в сумке, извлекла оттуда свою половинку, и они соединили куски — все точно сошлось, никакого обмана, от конспирации и опасности кружилась голова.

— Миссис Рипли, вопрос этот чрезвычайно секретен (глаза у тетки чуть не вылезли из орбит), я планирую побег вашего племянника, и нам нужны деньги.

Боже, только этого еще не хватало, новые неприятности! Неужели нельзя жить спокойно и не пускаться в авантюры?

— Сколько? — лицо миссис Рипли было непроницаемым.

— Не меньше восьмисот фунтов.

Ого, крупная сумма, она, конечно, была, но лежала в банке, как будут там реагировать, если она сразу снимет столько денег?

— Но вы же не миллион снимете… (Вот сука! А еще тетка!)

— Все равно. А он не получит за побег еще несколько лет?

— Если и получит, то это не намного изменит дело, — успокоил он жадную старуху.

А она ворчала, что побеги обычно кончаются фиаско, и что Криса переведут в тюрьму в Брикстоне, где сидят страшные люди, и запретят встречи, и нужно подумать, и посоветоваться с дочерью.

Боже, ну и фрукт эта мамашка! И зачем только он послушал Криса и с ней связался? Теперь она впутает в это дело дочь, а две бабы, как известно…

Вскоре Эндрю занес Рептону записку: «Я ходил к твоему парню и сказал ему все, что ты просил. Он будет тебе писать».

Что за чертовщина? К кому он ходил?

Пока Крис ломал голову, в камеру пришел взволнованный Де Курсин.

— Крис, я получил от Джона записку, по всей видимости, предназначенную вам… А вы, оказывается, хотите бежать? — напрямую спросил Де Курсин.

— Почему вы так решили?

— «Я говорил с тетей, но денег на побег она не дает», — прочитал гость. — Но не беспокойтесь, я вас не выдам.

— Тут Джон что-то напутал… Мне он передал записку, видимо, для вас, — выкручивался Рептон, лицо его стало мокрым от пота.

— Не бойтесь, мы же с вами друзья. Я буду молчать, как могила. Единственно прошу вас: держите меня в курсе дела.

В тюрьме царила солидарность и считалось дурным тоном не ставить в известность хотя бы ближайших друзей, это уже афронт, не лезший ни в какие рамки.

Рептон наклонил голову, что еще ему оставалось делать?

Идиоты оба, путаники, кретины и Джон, и этот Эндрю! Ничего себе, хорошенькое начало!

Брайен все бился с деньгами, нигде не мог их достать. Именно поэтому решил еще раз поговорить с теткой, вдруг у нее проснется совесть?

Случилось самое страшное: на встречу миссис Рипли явилась с дочерью, расплывшейся дамой с хищной физиономией ястреба, особенно впечатлял клювом загнутый нос. Женщины сразу же уверенно двинулись в ресторан, ни минуты не сомневаясь, что счет оплатит Джон, там они после томатного супа проглотили по огромному бифштексу на косточке, заели все зеленым салатом и чипсами, заказали «стилтон», чудовищно дорогой даже на родине, кофе и пол дюжины пирожных.

Наглая обжираловка настолько поразила Джона, что он заказал себе только салат, мол, нет желания — пусть эти бабы видят, какие они сволочи! Но бабы не видели и перемалывали пищу с завидным энтузиазмом.

— Мы не можем дать деньги, не будучи уверенными в успехе, — говорила баба-ястреб. — Я должна сама изучить план побега и только после этого принять решение.

— Но зачем вам эти детали? Речь идет о спасении вашего родственника! — Джон еле сдерживался от ярости. Но он не смог сломить сопротивления дам, он вообще хотел их растерзать на части, сжечь, пепел засунуть в пушку и развеять по белу свету. Особенно после того, как они заказали еще по два пирожных. Это уже было слишком, нервы не выдержали, разозленный Джон заказал пол бутылки виски и выпил все почти одним залпом под взглядами ошеломленных леди, которые даже перестали жевать.

Крякнув и вытерев губы салфеткой, он встал, церемонно раскланялся и был таков, оставив дам самих разбираться со счетом. Они что-то прокудахтали ему вослед, но он не слушал, он решил рискнуть. До этого он боялся звонить Майклу, он знал, что ребята из «Комитета 100» всегда на учете у полиции и контакт засекут, но сейчас уже не было выхода, в одиночку такое дело не потянуть. Звонил из телефона-автомата, не представлялся.

— Привет, Майкл! Тебя не тянет послушать лекции по английской литературе? — говорил так, как будто только вчера пили пиво в пабе.

— Здорово, старик, когда увидимся?

Умница Майкл тут же его усек по ирландскому акценту и тоже сыграл свою партию.

На следующий вечер на квартире Майкла и состоялась встреча старых друзей. Поболтав о том о сем, Джон вызвал их в дворовый сад — там было спокойнее — и рассказал о своем плане. Леваки ни секунды не колебались — уж очень им хотелось насолить правительству — однако от благих порывов деньги не появляются, хотя тут же у жены Майкла возникла мысль подзанять у богатой тетки, прикрывшись непредвиденными расходами на двоих детишек. Собственно, основные суммы требовались на аренду квартиры для укрытия Рептона (с платой вперед, чтобы укрепить доверие хозяина) и на автомашину. Майкл и Ник брали на себя вывоз Рептона из Англии в случае его успешного бегства из Вормвуд-Скраббс, в любом случае вся операция откладывалась до полного освобождения Брайена и выезда его из общежития — только после этого он смог бы приступить к поискам квартиры.

Так Джон и информировал Криса: «Покупка дома откладывается до октября, пока не истечет срок аренды моей нынешней квартиры», тот расстроился, прошелся по комнате взад и вперед, а потом, как обычно, встал на голову — счастливый человек!

Между тем руководители спецслужб, за ужином в клубе «Реформ» (не все же время давиться крекерами у себя в офисах), коснулись в своих конфиденциальных беседах и более крупной рыбы, уже отсидевшей целых пять лет. Один раз к нему подослали бывшего коллегу, дабы тот прощупал настроения предателя и сделал надлежащие выводы. Однако зондаж показал, что Рептон мало изменился, закостенел в своих коммунистических взглядах и не склонен открывать рот. Это огорчало, но что делать?

— А вы не думаете, что он может убежать? — спросил Пауэлл.

— Охрана там надежная, хотя ничего нельзя исключить. А у вас есть какие-то данные? — поинтересовался Смит.

— Просто я знаю КГБ.

— Не преувеличивайте силы КГБ, Джон. Это не ЧК-ОГПУ при Сталине, когда все они были готовы грудью закрыть дот. Но даже в то время они не попытались освободить из тюрьмы своего агента, убийцу Троцкого, они позволили японцам казнить своего шпиона Рихарда Зорге… КГБ ожирел, обюрократизировался и просто не способен на дерзкие поступки. Тем не менее мы продумываем вопрос о переводе Рептона в новую тюрьму. Так что не бойтесь, он не напишет ничего плохого в своих мемуарах о вас… — улыбнулся Смит.

— Неужели обо мне и моей организации можно написать что-нибудь плохое?

Оба расхохотались и выпили золотистого шабли, в клубе «Реформ» оно шло особенно золотисто.

Одни пьют вино, другие готовятся к подвигам. Джон Брайен не терял времени даром, вновь и вновь изучал и места рядом с Вормвуд-Скраббс, и соседние районы, по которым ему пришлось бы колесить на машине. Не забывал о романе и вел дневник, своего рода предварительные записи, необходимые потом для восстановления всех эпизодов и проникновения в характеры, кое-что даже записывал на магнитофон. Даже в общежитии он не расставался с атласом и схемами, изучал их досконально и уже вжился в район. Выходил на Артиллери-роуд около 6 вечера и внимательно следил, как подъезжали к больнице машины с визитерами.

Неожиданно пришла удача.

Прогуливаясь рядом с магазинами и разглядывая витрины, он очутился рядом с радиолавкой, где лежали великолепные «уоки-токи». Боже, вот она прямая связь, радиус действия вполне подходит!

В пять часов Джон подошел к Эндрю, который уже заканчивал работу на строительной площадке около общежития тюрьмы.

— Мне нужно с тобой серьезно поговорить и кое-что передать.

— Может, сделаем это завтра вечером на представлении?

— О’кей! Я займу тебе место.

Заключенных временами баловали театральными представлениями, в особенности комедиями, которые, по мнению экспертов, производили благоприятный эффект на заблудшие души. Придя в зал, Джон занял место в последнем ряду, перед самым представлением появился Эндрю. Говорили они тихо, сквозь зубы, не поворачивая головы и вроде бы наслаждаясь спектаклем.

— Послушай, Эндрю, — прошептал Джон, — я хочу кое-что тебе передать, но прежде скажу несколько слов. Я решил спасти Криса.

Эндрю заерзал на стуле от этой новости.

— До сих пор я не ставил тебя в известность, а теперь это необходимо, ибо это может поставить тебя под удар. Я передам тебе «уоки-токи» для Криса и фотоаппарат — мне нужны свежие фото, если понадобится паспорт. Как ты на это смотришь?

Зал ржал после каждой репризы, и это облегчало беседу.

— Я сделаю все, что ты попросишь, Джон.

Эндрю спрятал радиоснаряжение под куртку, оно было достаточно компактным. Спектакль завершился триумфом, аплодировали минут пятнадцать. Затем актеры поблагодарили всех, кто сделал представление возможным, не обошлось и без речи главы попечительского совета тюрьмы, напомнившего о ящике на благотворительные цели в пользу заключенных. Уходя, Брайен бросил в ящик две полкроны, все-таки ирландцы — благородные люди!

На следующий день состоялся пробный сеанс связи с Эндрю (только после этого решили передать устройство Рептону), со стороны все звучало, как диалог перебравших сумасшедших.

— Это Загулявший п…дюк. Проба пера. Конец. (Это Брайен.)

— Это Блатяга Чарли. Слышу отлично. Конец. (Это Эндрю.)

— Когда у них родится сын. Прием.

— Его старуха заберет. Прием.

— Уильям Блейк полный идиот. Прием.

— Всего лишь мечтатель. Прием.

Это был код для идентификации, со стишком великого поэта. Оба хохотали от восторга и ругались по-черному — это было великолепно.

На следующий день обычно застенчивый Эндрю буквально ворвался в камеру к Рептону.

— Джон передал потрясающую штуку для вас, теперь мне не нужно будет таскать записки! Просто великолепно для побега!

— Почему ты решил, что я собираюсь бежать? — удивился Рептон.

— Мне сам Джон рассказал об этом. А что? Я никому ничего не скажу. Джон хорошо сделал, что все мне открыл, иначе я обиделся бы!

И с этими словами Эндрю достал из чемоданчика с инструментами, который он носил на работу, «уоки-токи». Рептон обомлел от сюрприза и даже на миг забыл о приобщении к заговору еще одного человека.

— Джон просил меня передать вам позывные для идентификации, — он запинался, с трудом подбирая слова. — Это из какого-то дурацкого английского поэта, вы же знаете, что Джон — чудак и псих. Поэта зовут, кажется, Уильям Блейк. Вы будете Блатяга Чарли, а Джон — Загулявший п…дюк.

Эндрю еще раз напружинился и выдал:

— Первая строка Джона, другая ваша, — Эндрю упивался своей ролью в организации побега.

Рептон записал.

— Надо куда-то это спрятать, — сказал Эндрю.

— Пожалуй, я спрячу все это в своей лавке, — решил Рептон, и они вдвоем отправились туда.

…На Лубянке тоже иногда вспоминали о Рептоне. В генеральской столовой лица были особенно твердокаменными и значительными, там, под крылом обходительного сервиса, кормился самый узкий круг КГБ и часто за столом решались самые важные проблемы. Константин Кедров уминал котлеты по-киевски, боясь обрызгать жиром высокое окружение, и попутно вел беседы со своим генеральским коллегой из советской контрразведки, поглощенным котлетами по-пожарски.

— Ну, как там ваш Рептон? — поинтересовался коллега. — Сколько он уже отсидел?

— Пять лет, — ответил Кедров, жуя куриное мясо. — Сам виноват. Конечно, его предал один наш полковник, удравший к американцам, в провале его вины нет. Но кто его тянул за язык? Зачем он признался? Ведь, кроме устных показаний полковника, никаких доказательств не было. Теперь и расхлебывает последствия…

— Мне кажется, он рассчитывал на снисхождение. Он же не знал, что нет доказательств… — заметил коллега.

— Филби тоже не знал, но не дрогнул и не оаскололся. И работал потом еще десять лет, только недавно мы вынуждены были привезти его из Бейрута в Москву.

— Как он поживает? — осторожно осведомился коллега.

— Привык. Но ценную информацию уже всю передал.

— Хорошо, что не придумывает новую, — молвил вполне философски коллега и всерьез занялся своими котлетами.

Первый сеанс связи между общежитием и тюрьмой был настоящим праздником. Из комнаты Джон, валявшийся на постели с приемником на груди и длинной антенной, прекрасно видел ту стену здания тюрьмы, где находился Рептон. Слышимость была отличной. Идентификация прошла под дикий хохот обоих участников.

— Блатяга Чарли, на днях я выхожу из общежития и намерен снять комнату. Разве я не блестяще придумал с этим радио?

— Потрясающе, Загулявший п…дюк. Как идут дела?

— Все идет по плану.

— Я считаю единственным препятствием наличие охранника во дворе, который может меня заметить. Он сидит в киоске с телефоном.

— Я уже все проработал с Эндрю. Он увидит тебя уже на стене. Сейчас я выверяю всю операцию по секундомеру.

Вскоре Джон покинул общежитие, мило распрощавшись с начальством и получив зарплату за свою работу на заводе, и переехал в комнатушку в коммунальной квартире на первом этаже, где жили еще четверо пакистанцев. Из окна была великолепно видна тюрьма. Заперев комнату, он настроил антенну, однако на позывные никто не отвечал — «уоки-токи», по-видимому, мешали какие-то препятствия.

Рептона тоже ждал неожиданный сюрприз: вечером в комнату к нему постучал толстяк с весьма зверским выражением лица.

— Здравствуйте, господин Рептон. Меня зовут Боб Стюарт, если вы забыли.

— Что вы! Я прекрасно вас помню, мы же видимся в столовой! — любезно возразил Рептон, хотя и не помнил имени этого кровожадного детины, один вид которого внушал ужас.

— Дело в том, что я радиолюбитель и недавно слышал ваши разговоры по радио с Джоном. Будьте осторожны, на эти волны может выйти любой дурак. Не беспокойтесь, можете целиком положиться на меня, уж я ничего не скажу этим сволочам, засадившим меня сюда! Представляете, мне пришили изнасилование и убийство, хотя она сама мне отдалась, к тому же напоила меня, как зюзю. Я уж и не помню, что с ней делал! Я этим сукам ничего не скажу даже под пыткой! — и, заговорщически подмигнув Рептону, Стюарт удалился.

На следующий день Брайена ожидал очередной сюрприз: радио сообщило о бегстве из тюрьмы Вормвуд-Скраббс трех заключенных, что могло кардинально изменить план. Джон несколько раз пытался выйти на связь с Рептоном, но безуспешно, свои отчаянные попытки он подкреплял порциями виски, стоявшего в комнате на столе. Наконец он не выдержал, надел спортивный костюм и кеды, спрятал под куртку радио и вышел из комнаты.

— Решили заняться спортом? Ведь уже почти одиннадцать вечера’ — удивленно спросил пакистанец.

— Сбрасывать вес никогда не поздно, — ответил Джон и затрусил по улочке к парку. Там он из разных мест пытался связаться с Рептоном, иногда даже слышал его слабые позывные. Он уже приблизился почти к стене и залег в кустах. Наконец ему повезло.

— Блатяга Чарли, как обстановка после бегства трех?

— Пока ничего не изменилось. Нам нужно быть осторожными и пользоваться радиоканалом только в исключительных случаях, Загулявший п…дюк. Нас здесь слышат…

— Я буду выходить на связь только по субботам. Пока.

И тут Джон Брайен увидел две медленно двигавшиеся в его сторону фигуры с огромными овчарками, одна из которых зло залаяла в его сторону. Фигуры угрожающе приближались, Джон судорожно спрятал радио в кусты и сделал вид, что продолжает свою спортивную пробежку. Правда, оказалось, что это была мирная пара, прогуливавшая своих собак, и он вынул устройство из кустов. Однако в тот день полиция усилила свои патрули, и Джон обратил внимание на множество полицейских машин, проезжавших по улице. Одна машина чуть притормозила, полицейские на переднем сиденьи с подозрением посмотрели на Брайена. Он заскочил в телефонную будку и начал копаться в справочниках, один из полицейских вышел из машины и двинулся в его сторону. Джону ничего не оставалось, как спрятать радио под справочниками и выскочить на улицу. Но полицейский прошел мимо Райена в другую телефонную будку.

Джон чуть успокоился и побежал дальше по улице, затем, выждав удобный момент, вернулся к будке, вытащил оттуда радио и добрался до дома.

Вскоре Брайен встретился с Майклом в пабе.

— Бери деньги, — сказал Майкл, передавая ему конверт. — Куда мы его повезем сразу после побега?

— Давай исходить из худшего. В любом случае охранник увидит его на стене и даст сигнал. На то, чтобы перелезть стену, требуется одна минута. Я тут же отъезжаю и вывожу его из зоны, думается, мы опередим полицию на целых три минуты.

— Увозить его далеко — опасно, ибо они все перекроют, — прервал Майкл.

— Я что? Идиот? Я сниму ему квартиру прямо рядом с тюрьмой. А дальше будем действовать по обстоятельствам. Все очень просто: около шести вечера в субботу я паркуюсь у стены на Артиллери-роуд, недалеко от госпиталя. В шесть начинается кино, все уже в зале. Эндрю заранее взламывает решетку на окне — он на эти дела мастак. Естественно, мы держим связь по радио.

— Как все это будет выглядеть?

— Смотри! — Брайен начал чертить на бумаге. — Крис выходит из камеры, идет к уже взломанному окну и через него спускается вниз по крыше. Итак, он во дворе и пока вне поля зрения охраны. Если будет заминка, он может выждать вот тут, в углу. Дальше — решительно к стене!

— Они могут тебя перехватить, — покачал головой Майкл.

— Я еще собираюсь выверить все по секундомеру, когда возьму в аренду автомобиль.

Через несколько дней Джон снял квартиру совсем рядом с Вормвуд-Скраббс.

— Вас устраивает пять фунтов в неделю?

— Прекрасно. Платить вам в агентство?

— Заплатите домохозяину на месте. Заполните форму.

Джон заполнил форму на имя господина Сигверта, проживающего в Кройдоне, и отправился на Хайлевер-стрит, соседствующую с тюрьмой. Квартирка оказалась из двух комнат, включая кухню, Джон остался весьма доволен ее расположением. Хозяин, живший в доме напротив, взял ренту за месяц вперед и выглядел весьма дружелюбным. Аренда автомобиля также не потребовала особого труда. В тот же день Джон перевез свои пожитки и по этому случаю дико напился. Добрым пьяницам всегда не хватает собеседников, и, захватив еще бутыль и радио, Джон надел свой спортивный костюм и направился в парк. Он обратил внимание на стенд «Ивнинг стэндард» с надписью «Трое полицейских убито около Вормвуд-Скраббс», но только ухмыльнулся и хлебнул прямо из бутылки. Калитка в парк почему-то оказалась закрытой, он попытался перелезть через забор с острыми пиками, зацепился за них штанами и упал. Рядом за решеткой парка проносились полицейские машины, но пьяному Джону и море было по колено. Он пополз по траве, залез в свои кусты и, попивая виски, пошел на связь с Рептоном.

— Блатяга Чарли, мать твою перемать? Где ты там? Прием.

— Я на месте, Загулявший п…дюк. Что случилось?

— Уильям Блейк настоящий кретин, мать твою! Когда у них родится сын… хрен тебе в задницу… Прием.

— Его старуха заберет, — ответствовал перепуганный Рептон, не зная, что делать.

— Все в ажуре, Блатяга Чарли, — Джон захлебывался от радости, смешанной с виски, — квартира снята, машина тоже, денег навалом, и мы доберемся прямо до твоей гребаной Москвы, мы заберемся с тобой в самый шикарный ресторан и отметим твой день рождения…

И тут Джон запел во весь голос, размахивая бутылкой, он исполнял арию Каварадосси, он ликовал, он вскочил с земли и стал плясать.

У калитки остановилась полицейская машина, и двое с интересом смотрели на танцующего пьяницу, успевшего, правда, засунуть радио под пиджак.

— Зачем он туда перелез? Что это за пьяный кретин? — спросил один полицейский у другого. — Эй, ты! Подойди ближе!

Джон, шатаясь, подошел к калитке.

— Какое право вы имеете ее закрывать?! — заорал он на полицейских. — Я тут бегаю перед сном, я буду жаловаться министру на вас, гребаные бобби!

Полицейский хотел было возразить, но взглянул на разорванные штаны Джона и только расхохотался.

— Да ну его к черту! — сказал другой. — Это явно не из тех, кто пришил наших ребят.

И машина поехала дальше, предоставив Джону шанс еще раз преодолеть забор.

Пьянство не мешало Брайену тщательно готовиться к операции. Прежде всего, запасшись букетом желтых хризантем, дабы походить на визитера в Хаммерсмит-госпиталь (а таких уже к половине седьмого набиралось немало), он поставил свою машину у стены на Артиллери-роуд, взял секундомер и проехал по разработанному маршруту прямо до новой квартиры. Это заняло чуть больше пяти минут. Джон остался доволен результатом.

Затем он нашел полицейскую станцию у Шеперде Буш и проехал оттуда до Артиллери-роуд, тщательно выверив время по секундомеру, это составило почти семь минут. Несколько дней, запершись в квартире, Брайен собственноручно изготовлял лестницу из тонкого нейлона, укрепленную вязальными спицами, ибо обычная веревочная лестница была слишком велика для переноса в тюрьму. Самым сложным оказалось приобретение в магазине вязальных спиц, ибо продавщица никак не могла уяснить, что это за жена у почтенного джентльмена, которой требуется такое количество спиц для вязания. И все же лестницу он изготовил, о чем и сообщил Эндрю на очередной встрече в районе стройки.

— Ходят слухи, что после побега и убийств полиция стала прослушивать эфир, — сказал Эндрю.

— Это точно? — взволновался Джон.

— Это так говорят… — неопределенно ответил Эндрю.

На очередном сеансе связи Джон был напряжен, ибо на пути встретил несколько фургонов, напоминавших по внешнему виду пеленгаторы. Он остановил машину у стены тюрьмы на Артиллери-роуд, снова купил хризантемы и немного порепетировал побег. Место не приводило Джона в восторг: время от времени проезжали полицейские машины, патрулировавшие район Вормвуд-Скраббс, они внимательно смотрели на автомобили, припаркованные около стены, кроме того, это относительно укромное место нравилось парочкам, а недалеко находился спортивный павильон.

После обмена паролями по радио Брайен приступил непосредственно к инструкциям.

— Итак, в субботу, двадцать второго, ровно в шесть пятнадцать я даю тебе сигнал. Эндрю уже должен выломать прутья, а ты, прежде чем вылезать на крышу и спускаться вниз, тоже должен дать мне сигнал. Если все в порядке, я тебе отвечу. Если нет, стой там и жди. После моего сигнала ты спускаешься во двор, но к стене не бежишь и ждешь моего сигнала. Он будет означать: «Бросаю лестницу». Дальше тебе надо прямо бежать к ней. Помни, что на стене тебя скорее всего засечет охранник. Поэтому торопись. Тебе ясно, Блатяга Чарли?

— Все ясно, Загулявший п…дюк. Прием.

— Тогда послушай, дружище, и ничего не бойся. Через несколько дней все будет, как в этой старой ирландской песне.

И Брайен запел своим мелодичным баритоном на слова ирландца Йетса: «Мечтаньями истомлен, стою я — немолодой мраморный мудрый тритон над текучей водой».

Джон, Ник и Майкл пили пиво в пабе.

— Может, захватить с собой револьвер? — спросил Джон.

— Ни в коем случае, — твердо сказал Майкл. — Мы не должны прибегать к насилию.

— Хорошенькие штучки! А если меня прихватят у стены? Или охранник начнет стрелять в Рептона?

— Нет, Джон, на это мы не пойдем. Это противоречит нашим принципам, — заметил Ник.

— Интересный принцип! Если меня поймают, то дадут пожизненный срок!

— Ты знал, на что идешь. А об оружии мы никогда не говорили. — сказал Майкл.

— Все вы англичане таковы! — беззлобно сказал Джон. — Когда вам удобно, на свет сразу появляются принципы… Но черт с вами! Да здравствует завтрашний день! Гори, бледное солнце! Виват! — и они торжественно подняли кружки.

Суббота, 22 октября. 16.30. Большинство заключенных вереницей направились в кино. В корпусе стало тихо, в самом конце вокруг телевизора сидела небольшая группа, за столиками в вестибюле здания играли в карты. Один из двух дежурных надзирателей смотрел телевизор, другой сидел за столом и читал. Глубокое волнение уже с утра охватило Рептона. Казалось, что время застыло, остановилось навсегда. Он заглянул в камеру к Де Курсину попрощаться и подарил ему на память Коран с дружеской надписью. Де Курсин был тронут, и они обнялись. Рептон прошел к телевизору, постоял там немного, затем вернулся к себе, взял полотенце и двинулся в душ, где мылся так тщательно, словно собирался на свадьбу. Затем налил кружку чая и отправился к себе. Погода еще больше испортилась, пасмурный день закончился мелким дождем, что вполне входило в его планы. Рептон медленно, словно смакуя божественный нектар, выпил жидкий чай, затем надел спортивные тапочки. Часы показывали шесть вечера. Он достал из тайника рацию, засунул ее под свитер и в последний раз осмотрел камеру, прощаясь с незатейливыми вещами, к которым привык. Затем проследовал в камеру ожидавшего его Эндрю.

Надев темные очки и приклеив усы, что соответствовало замыслу рождаемого романа, Брайен ехал сквозь моросящий дождь по уже темным улицам. На Артиллери-роуд он оказался ровно в шесть часов и спокойно припарковался недалеко от спортивного павильона.

— Все в порядке? — без всякого пароля спросил Крис по рации.

— Да.

— Можно работать с окном?

— Да.

Эндрю тут же ушел выламывать решетку.

Джон с букетом хризантем сидел в машине, ожидая Рептона, как вдруг на велосипеде появился человек в сопровождении овчарки, очевидно сторож павильона. Он проверил замки и остановился у машины Джона, внимательно ее рассматривая. Человек явно не собирался уходить, а овчарка начала бешено лаять и прыгать вокруг авто. Джону оставалось только нажать на акселератор и уехать с этого проклятого места.

— Все в порядке, — сказал Эндрю. — Решетка такая ржавая, что я выбил ее одним ударом.

Они крепко пожали друг другу руки, и Рептон двинулся в коридор, поближе к окну, где подал сигнал. Однако рация Джона не отвечала, ибо в это время, весь взмыленный, он пытался прорваться сквозь пробку и снова въехать на Артиллери-роуд. К счастью, пробку сумел разрядить полисмен. На лбу у Рептона выступил пот, он вытирал его платком, он вслушивался в шаги в коридоре и судорожно нажимал на сигнал. Рация вдруг заработала.

— Теперь я готов, начинай, — сказал Джон. Он на большой скорости въехал на Артиллери-роуд, включил дальний свет, просмотрел всю улицу и, не увидев сторожа с овчаркой, припарковался у тюремной стены.

Рептон двинулся к окну, слыша шум и гогот уже возвращавшихся из кино заключенных, протиснулся в узкую створку и спрыгнул на крышу перехода. Ветер и дождь плеснули ему в лицо. Он оказался в небольшом закутке и, прижавшись спиной к стене, внимательно оглядел двор. В свете фонаря просматривалось довольно большое пространство от корпуса до стены, капли дождя, поднимая пузыри, лупили по темным лужам, блестевшим тюремными огнями. Спустившись по водосточной трубе вниз, Крис быстро добежал до стены, встал около нее в темном месте и дал сигнал.

— Я у стены жду лестницу…

— Обожди, черт побери… у меня тут… — и Джон мощно выругался.

Оснований для этого имелось более чем достаточно: прямо к тому месту, где Джон собирался перекинуть лестницу, подкатила машина с влюбленными, начавшими бешено целоваться.

Рептон, вытирая капли дождя с лица, нетерпеливо ждал сигнала. Он посмотрел на тюремный корпус — там уже началась проверка камер.

Сначала Джон немного подождал, нервно посматривая на часы, затем включил дальний свет и осветил парочку. Мужчина возмущенно обернулся, Джон вышел из машины с явно агрессивным видом блюстителя нравственности. Мужчина предпочел завести мотор и ретироваться, а Джон тут же включил рацию.

— Приготовься, я бросаю лестницу…

Перебросить лестницу через семиметровую стену с земли не удалось, и он залез на крышу своей машины. Вдали показались автомобильные фары. Наконец лестница перелетела через стену, Джон, спрыгнув на землю, держал трос, к которому она была привязана. Очень легко, словно кот, преследуемый псами, Рептон вскарабкался на верх стены.

— Прыгай скорее, я ловлю тебя! — орал Джон, растопырив руки.

— Отойди в сторону, я переломаю тебе все кости, — прокричал Рептон и неуклюже прыгнул, упал на бок и уткнулся лицом в гравий.

По лбу у него стекала кровь, он вытер ее платком и бросился за Джоном в машину. В это время подъехало сразу два автомобиля с посетителями госпиталя, но они были настолько заняты дождем, что не обратили никакого внимания ни на беглецов, ни на белый трос, свисавший со стены.

— Тут сзади лежит макинтош и шляпа, быстро надень все это на себя! В кармане плаща инструкции, если сейчас нам вдруг придется расстаться, — командовал Джон.

Машина тронулась, но тут навстречу выполз автомобиль, из-за узости дороги пришлось подождать, пока он проедет. Они влились в шумный поток автомобилей, стекла в машине запотели, Джон снял очки, но видимость все равно оставалось плохой. Вдруг раздался глухой удар: они врезались в идущий впереди автомобиль. Джон попытался дать задний ход, но безрезультатно: сначала машина не заводилась, а когда завелась, то оказалось, что сцепились бамперы. Изрыгая проклятья, он выскочил из машины и вступил в перепалку с возмущенным пострадавшим. Кучка людей у автобусной остановки безучастно наблюдала за сценой. С огромным трудом им удалось расцепить бамперы, водитель отъехал к тротуару, рассчитывая, что Джон последует его примеру, однако последнему было не до этого, он сильно газанул, промчался на красный свет и завернул на соседнюю улицу. Пострадавший водитель погнался за ним, сгорая от гнева, но врезался, к собственному ужасу, в полицейскую машину.

Крис уговаривал своего спасителя ехать спокойнее и не нервничать, однако Джон летел на всех парусах, и через несколько минут они достигли Хайлевер-стрит. В макинтоше и шляпе, Рептон проследовал за Брайеном в дом, оба были радостны и счастливы.

— Я сейчас уеду, брошу где-нибудь машину, — говорил Джон на ходу. — Буду через час.

Они вошли в квартиру и обнялись.

— Мы сделали их! — сказал Джон.

— Джон, ты просто потрясающий парень!

В глазах у Рептона стояли слезы, а Джон уже бежал к автомобилю.

Когда надзиратель заглянул в камеру Рептона и никого там не застал, он обомлел от неожиданности и бросился к своему напарнику. Загудела сирена.

В библиотеке клуба «Реформ» Дэвид Смит неторопливо докончил сыр «Стилтон» с крекером и приступил к кофе, когда его срочно вызвали к телефону. Лицо его мигом потеряло благодушное выражение.

— Оцепить район, проверять всех подозрительных. Перекрыть все вокзалы, порты и аэродромы, ввести выборочный контроль за выездом из Лондона, — говорил он хриплым голосом.

Тем временем Джон Брайен уже оставил свой «хамбер» на улочке в Килберне и ня такси приближался к убежищу, прихватив по дороге бутылку виски. Он с удовлетворением наблюдал, как полиция останавливала и проверяла все машины, находившиеся даже на удалении от тюрьмы.

Из телефонной будки Джон позвонил Майклу.

— Все в порядке, но нужен надежный доктор. Завтра я позвоню.

— Очень рад! — сдержанно ответил Майкл, опасаясь подслушивания.

Джон ворвался в квартиру, размахивая бутылкой как победным флагом.

— Крис, я не верю своим глазам! Ты ли это. или нет? Неужели нам удалось?

Бутылка быстро таяла, Рептон выглядел неважно, запястье у него распухло, однако настроение было бодрым и глаза горели.

— Ты не представляешь, какую я напишу об этом книгу, Крис! — возбужденно говорил Джон. — Ведь я записал на пленку все наши переговоры, у меня на пленке целый дневник!

— Я очень рад, что ты станешь известным писателем! — улыбался Рептон.

— Во многом это будет зависеть от нынешнего паблисити. Но мы с тобой молодцы. Разве снилось такое графу Монте-Кристо, бывшему узнику замка Иф? Давай выпьем и скажем вдвоем: мы — молодцы, граф Монте-Кристо — самая настоящая задница!

Это они и повторили несколько раз под звон бокалов. Тут пришло время вечерних новостей, гвоздем программы был побег Рептона из тюрьмы, на экране демонстрировалась его фото с бородой.

— Идиоты, это же фото восьмилетней давности! — хохотал Рептон.

Константин Кедров дорабатывал последний час в своем кабинете, уставленном телефонами, когда вдруг зазвонил самый важный, с надписью: «председатель КГБ».

— Слушаю, товарищ председатель! — бодро ответил Кедров.

— Что у тебя там происходит? — спросил председатель, обычно метавшийся между интеллигентностью и хамством.

— Ничего, товарищ председатель!

— Ничего себе, едрена мать, «ничего»! Как это случилось, что Рептон убежал из тюрьмы?

— Мы к этому не имеем никакого отношения. Я же не могу действовать без вашей санкции! — Кедров так перепугался, что встал.

— У нашего посольства в Лондоне дежурят наряды полиции, впрочем, все советские организации блокированы. Даже наши корабли в английских портах под контролем. Международный скандал! Кто же это сделал? — настаивал председатель.

— Но у нас даже мысли не было его спасать! — отбивался Кедров.

Международные скандалы всегда были бичом для КГБ, и все боялись их, как огня.

Председатель пожевал губами и обронил чуть презрительно:

— Жаль, что не было такой мысли. А ведь наша партия учит всегда выручать из беды своих друзей.

Он положил трубку, оставив Кедрова наедине с тяжелыми думами.

Первым делом Джон побежал за утренними газетами, все они пестрели сообщениями о бегстве Рептона и давали его фотографии.

Вскоре явились Ник, Майкл и доктор, их близкий друг, который выправил кисть, наложил гипс и обработал раны на лбу. Когда доктор ушел, четверка начала совещание. Все согласились с тем, что, пока ажиотаж вокруг побега не стихнет, переправлять Рептона дальше будет глупо.

— Где ты оставил машину? — спросил Майкл Джона.

— В Килберне.

— Но ведь это совсем рядом, ее могут найти! Надо вывезти ее на свалку за город. Они могут установить тебя!

— Каким образом? — возразил Джон. — Машину я арендовал на чужое имя, а ездил в перчатках, чтобы не оставлять отпечатков пальцев.

Проводив Майкла и Ника до метро и купив по дороге бутылку виски, Брайен вошел в телефонную будку.

— Полиция? — спросил он, перейдя на тенор. — Мне известно, что машина, в которой бежал Рептон, находится на Драйден-стрит. Это «хамбер». — И, улыбнувшись своей выдумке, Джон направился домой, помахивая пакетом с бутылкой.

Дэвид Смит принимал Пауэлла в своем рабочем кабинете.

— Мы нашли «хамбер», который использовался для побега Рептона. И установили организатора побега. Это уголовник Джон Брайен.

— Значит, Брайен? Не рука ли это КГБ? — засомневался Пауэлл. — Если честно, я убежден, что вся операция целиком организована КГБ. Извините, если в ваших глазах я выгляжу маньяком.

— У вас есть информация на этот счет?

— Наши агенты в КГБ, правда не имеющие прямого доступа к английским делам, склоняются к этой точке зрения. Это почти стопроцентная информация.

— М-да, — задумался Смит, — видимо, я недооценил мощь чекистов и труп внезапно ожил. Наверное, вы правы, и он уже хохочет над нами где-нибудь на Лубянке… Глупо искать его в Англии, русские имеют опыт вывоза в СССР и Бер-джеса, и Маклина, и Филби…

В генеральской столовой на Лубянке Константин Кедров оказался в центре внимания. Кто-то поощрительно хлопал его по плечу и подмигивал, кто-то торжественно и многозначительно жал руку или говорил «молодец». Все западные газеты раструбили о побеге, а верхушка читала сообщения ТАСС. Седой генерал склонился над столом Кедрова.

— Поздравляю тебя, Константин. Я слушал Би-би-си, как это ты ухитрился спасти Рептона?! Молодчага, Костя, просто герой!

— Понимаю, что вы будете молчать, — говорил другой, — но ваш отдел совершил подвиг. Наконец-то возвращаются славные чекистские традиции!

Лишь один скептик испортил ему настроение:

— Молчи, молчи, в секретной службе самое главное — секретность!

Кедрову оставалось ничего не комментировать и надувать щеки.

Ник, Джон, Майкл и Крис листали газеты, по-прежнему переполненные придуманными газетчиками деталями о побеге Рептона, пили кофе и обсуждали дальнейшие планы в лучших традициях заговорщиков.

— Есть специальное лекарство, которое превращает цвет кожи в желтый. С паспортом жителя Ирака тебя никто не узнает… — предлагал Ник.

— Ты хочешь, чтобы я на всю жизнь остался арабом или индусом? — захохотал Рептон. — Может, лучше превратить меня в женщину?

— В тетку Чарлея! — прыснул от собственной шутки Джон, он пил кофе по-ирландски, причем бутылка виски была уже почти пуста.

— Самое простое, если мы переклеим фотографию в моем паспорте, — предложил Майкл.

— Неплохо, но рискованно: кто знает, вдруг ты до сих пор на контроле у властей?

— А я бы сделал просто, — предложил Джон. — Зашел бы в. советское посольство, пусть русские сами ломают голову, как тебя вывезти!

— Нет-нет, — возразил Крис. — Помните, сколько лет просидел кардинал Миндсенти в американском посольстве в Будапеште? Я не хочу быть обузой для русских.

— К тому же посольство усиленно охраняется и Криса схватят у входа, — добавил Ник. — А я предлагаю простой вариант: беру фургончик, жену и двоих детей, а Криса прячем где-нибудь среди вещей.

— Пожалуй, из всех вариантов это наилучший, — заметил Рептон.

— Вчера хозяин мне сказал, что к нам сюда раз в неделю будет приходить уборщица, — сказал Джон. Все заволновались.

— Придется переехать на мою холостяцкую квартиру в Хемстеде, — сказал Ник.

На том и порешили. Гости ушли, пьяный Джон еще раз просмотрел газеты, удивляясь, что о нем не пишут ни слова, допил виски и бухнулся в кровать.

— Можете снять особый контроль с аэропортов и вокзалов, — говорил в трубку Дэвид Смит. — И не надо больше тревожить его тетку, а то мы доведем ее до сумасшедствия.

Он повесил трубку и развернул свежую газету, где уже красовался портрет Брайена.

Утром на квартиру в Хемстеде приехали Ник и Майкл, Джон, тяжело дыша после вчерашней пьянки и уже опохмелившись, радостно открыл им дверь, а сам побежал за выпивкой.

— Как много он пьет! — сказал Рептон. — Как бы он не выболтал по пьянке обо всей нашей операции!

— Никогда в жизни, — сказал Крис. — ; Как говорят русские: пьяный проспится, а дурак — никогда!

Джон вернулся возбужденный и радостный, с толстой пачкой газет в руках и двумя бутылками виски.

— Смотрите! — ликовал он, указывая на свои портреты, распечатанные всеми газетами, — вы узнаете этого человека? Они пишут, что я самый дерзкий преступник в Англии!

Все ахнули от изумления.

— Отныне тебе запрещается выходить на улицу! — сказал Майкл. — Значит, они вышли на тебя! Но каким образом?

Счастливый Джон был полностью поглощен газетами и виски.

— Теперь нам придется вывозить тайно еще и Джона, — безрадостно заметил Ник.

— Может, их вместе замаскировать в фургоне? — предложил Майкл. — Лондон — Дувр, затем на пароме до Остенде, а там прямо до Восточного Берлина. Дальше — Москва.

— Не поеду я ни в какую чертову Москву! — сказал Джон, оторвавшись от газет. — Я поеду в Ирландию и, даже если меня арестуют, все равно издам свою книгу. По нашим законам, Крис — не шпион, а политический преступник, следовательно, я не попадаю под уголовные законы и отделаюсь двумя-тремя месяцами тюрьмы!

— Ты с ума сошел, Джон, — сказал Рептон. — Тебя выдадут английским властям!

— Тогда на мою защиту встанет вся Ирландия!

— Где твой здравый смысл, Джон? — пытался уговорить его Майкл.

— Вдвоем мы их не повезем, это большой риск. Первым в любом случае мы должны вывезти Криса. Самое время сделать это перед Рождеством, когда расслабляется даже полиция.

Майкл и Ник ушли из дома весьма встревоженными. Джон уже приступил ко второй бутылке виски.

— Как же им удалось узнать о тебе, Джон? — не переставал удивляться Рептон.

— Хочешь я тебе скажу? Только тебе одному. Как мы с тобой договаривались перед побегом? Все это дело даст мне возможность написать книгу! Но написать книгу — это четверть успеха, главное — паблисити! А до сих пор паблисити имел только Рептон!

— Я тебя не совсем понимаю.

— Я сам сообщил полиции, где стоит машина. А она принадлежит моему приятелю, который, естественно, назвал мое имя. Ты понял?

— Понял, — ответил Крис без особой радости.

— Ты на меня не обижаешься?

— Нет, Джон, я не могу обижаться на тебя, я обязан тебе жизнью.

— Ты понимаешь, что моя жизнь — это книга?

— Понимаю, Джон.

— Тогда давай выпьем! За нашу дружбу!

Брайен налил виски, обнял Криса за плечи и запел какую-то ирландскую песню.

Наступила середина декабря, Англия мягко входила в приятное рождественское состояние, и дело Рептона ушло на последние страницы газет.

17 декабря 1966 года вечером Ник в сопровождении своей жены вышел к фургону, в котором стояла софа и где уже возились его двое детей. Типичная английская семья собиралась провести несколько дней за границей, и в этом не было ничего необычного. Фургон благополучно подрулил к дому в Хемстеде, и все поднялись в квартиру, где их ожидали Майкл, Джон и Крис.

— До встречи в Москве, — сказал Рептон, пожимая руку ирландцу.

— Ты меня уговорил, но не убедил, — ответил Джон.

— Брось эти шутки, я уже переклеил твою фотографию в свой паспорт! — возмутился Майкл.

Затем Ник и Рептон спустились к фургону, где для беглеца было оборудовано укромное место в софе. Было уже темно, на фургон никто не обращал внимания.

— Возьми, если захочешь пить, — сказал Ник и дал Рептону резиновую грелку. — Все будет хорошо, ты все-таки йог!

Спустилась жена Ника с детьми, и фургон взял курс на Дувр, откуда ровно в полночь отправлялся паром на Остенде. Рептон сначала чувствовал себя хорошо, дети играли над ним, и он старался не двигаться, однако от резиновой грелки шел острый запах и он стал задыхаться. Пришлось несколько раз стукнуть, как договорились, по полу, пока Ник наконец не услышал и не остановился. Его жена Энн, больше всех переживавшая во время путешествия, вывела детей. Грелка была выброшена, и Рептон получил возможность размяться.

Пограничный контроль прошел на редкость легко: страж проверил паспорта, заглянул в фургон, увидел спящих детей и дал команду двигаться дальше. На пароме, отправив жену с детьми в помещение, Ник предложил Крису выйти и подышать воздухом, но тот предпочел перетерпеть. Бельгийский контроль тоже не вызвал сложностей, на подходе к западногерманской границе Рептон снова затарабанил по полу: требовался туалет. Расположились на стоянке, а Рептон ушел в лес. На западногерманской территории Рептона выпустили из укрытия, и он весело играл с детьми, которые без всякого удивления приняли в свою компанию незнакомого дядю. По пути вдруг забарахлила машина, пришлось остановиться у сервиса, и Рептон, единственный, кто говорил по-немецки, вступил в объяснения с механиками.

Около восьми тридцати вечера путешественники подъехали к восточногерманской границе, где пришлось пережить несколько неприятных моментов из-за жесткого контроля и допроса. Там их встретили колючая проволока, сторожевые вышки и прожектора — непременные аксессуары немецкого социализма. Рептон лежал в своем укрытии, не шелохнувшись, и вслушивался в гортанные немецкие голоса. Около Магдебурга Рептона снова выпустили, и он без всякой радости глядел на весьма серые восточногерманские пейзажи. Операция шла к концу, все устали от напряжения. Около полуночи Рептон, заметив огни восточногерманского пропускного пункта рядом с Берлином, попросил остановиться.

— Спасибо, друзья, за все! Мы еще отпразднуем этот день с шампанским! — сказал он, однако ликования в его голосе не было. Фургон развернулся, а Рептон отправился к часовому в военной форме. По его небритому лицу текли слезы…

— Свяжитесь с КГБ и скажите, что здесь находится Крис Рептон, — сказал он подошедшему офицеру…

— Кому же я сейчас буду звонить? Все давно спят! — обозлился офицер. — Давай катись отсюда, приходи утром!

— Товарищ, вы не представляете, как это важно. Меня ждут в Москве в КГБ.

Упоминание о Москве смягчило позицию офицера.

— Ладно, иди в комнату и пережди там до утра! — махнул он рукой.

Кедрова подняли с постели рано утром.

— Он в Берлине? Как же он ухитрился? А я дал указание ожидать его в нашем посольстве в Лондоне. Срочно направляйте его в Москву. И обязательно придайте сопровождение. На всякий случай.

На аэродром под Москвой Кедров прибыл вместе с Василием Решетниковым.

— Будешь его опекать, — говорил он. — Характер у него хороший, хотя, если говорить честно, у меня уже в печенках все эти сгоревшие Филби и Маклины. Они воображают из себя черт знает что и не понимают, что здесь они никому не нужны, они уже иждивенцы, а не ценные агенты! Теперь еще один свалился на нашу голову.

— Прибудет также Джон Брайен, который мне помог, — сообщил Рептон в Берлине.

— Тоже орешек! Отпетый уголовник! — кряхтел Кедров. — И снова заботы: квартира, питание, развлечения. О, Господи!

Рептона, однако, встретили до приторности торжественно, с троекратным русским поцелуем и обильным ужином в кабинете ресторана «Прага». Встреча была довольно бессвязной, Кедрова вывел под руки Решетников, доставил его домой, а потом повез Рептона на новую квартиру: она оказалось просторной и солидной, обставленной трофейной немецкой мебелью в стиле ампир с огромными картинами в золоченых рамах, на которых цвели розы и веселились охотники.

— Все это дело имеет много мутных моментов, — говорил председатель Кедрову в своем рабочем кабинете на Лубянке. — Кто этот Джон Брайен? Или эта пара — Ник и Майкл? Было бы наивным предполагать, что они пошли на спасение Рептона просто так, из каких-то, так сказать, убеждений или еще хуже — человеческих чувств.

— Вы думаете, за этим делом стоит английская разведка? — осторожно поинтересовался Кедров.

— Англичане — крупные дезинформаторы, я этого не исключаю. Поэтому нужно держать их всех под строгим контролем, быть в курсе их разговоров. Для начала организуйте для них поездку по стране, пусть полюбуются достижениями нашей партии!

Встреча Рептона и Брайена была бурной, радость лилась через край. Кедров воспринял Джона крайне неприязненно, однако старался не подавать виду.

— Я спокойно добрался с паспортом Майкла до Франции, а оттуда — прямо в Восточный Берлин! — радостно рассказывал Джон по дороге в ресторан «Прага».

— Я хочу выпить за Джона и за всех тех самоотверженных людей, которые мне помогали. За Ника, Майкла и Энн! И не только за них, но и за тех заключенных, которые знали о побеге, могли выдать меня и получить за это уменьшение срока. Но они оказались настоящими людьми. За них!

Джон и Крис с энтузиазмом выпили, к ним присоединился и Решетников, молодой человек, в котором система еще не изжила революционный романтизм. Кедров тоже выпил и тихо пробурчал Решетникову, кивнув на Рептона:

— Мели, Емеля, твоя неделя!

После обеда Джон и Крис гуляли по Москве в сопровождении Решетникова, который тактично старался не мешать их беседе. Москва привела Джона в ужас.

— У нас в тюрьме было свободнее, — говорил Джон. — Посмотри, как от нас шарахаются, когда видят, что мы иностранцы!

— Тебе это кажется, Джон.

— В магазинах совершенно пусто — одна водка! Неужели они ею питаются?

— Не спеши с выводами, — Решетников затащил Джона в гастроном, где в розлив торговали шампанским. — Бокал шампанского стоит два боба, Джон, ты встречал такие низкие цены в Ирландии? Шампанское может пить каждый день любой рабочий.

— Все равно мне тут тошно! — говорил Брайен.

— Посмотри, сколько стоит треска, — 64 копейки за килограмм. Это около двух бобов, — продолжал агитацию Решетников.

— Кроме этой мороженой трески, в магазине ничего нет! Нет, я не в восторге от Москвы и этого вонючего коммунизма!

— Тише! — Крис оглянулся на Решетникова, шедшего чуть позади. — Не болтай лишнего!

— Да катись все они в задницу! Слушай, давай зайдем в какой-нибудь паб! — шумел Джон.

— Должен тебя огорчить: русские не имеют пабов, они были у них до революции и назывались трактирами. А сейчас они предпочитают ходить в хорошие рестораны.

В результате друзья оказались в гостинице «Метрополь». Решетников позвонил из автомата Кедрову.

— Этот Джон большой анархист и пьяница, у нас ему явно не нравится, боюсь, что с ним будут проблемы. Они сейчас ужинают в «Метрополе».

— С этой уголовной сволочью надо поработать, — сказал Кедров в трубку, сделав призывный знак женщине в форме капитана, сидевшей на стуле около стены. — Придержите их в «Метрополе», Решетников, сейчас к вам подойдет Валентина.

И Валентина появилась в самый разгар веселья, когда друзья перешли в бар, там Джон буквально вцепился в эту скромную голубоглазую блондинку в костюме цвета ее глаз. Девушка представилась аспиранткой Московского университета.

Капитаны КГБ драгоценны и хрупки, как севрский фарфор, их сердца, как и у простых смертных, иногда дают бой разуму, тем более что капитаны постоянно бултыхаются в мрачной действительности и редко видят солнце. А оное в образе Джона Брайена сражало не столько фатальным ирландским шармом, в котором первую скрипку играли карие, внимательные и очень умные глаза, не столько мускулистой фигурой, сколько свободой духа, которая фонтаном била из Джона, заслоняя все остальное. Такой свободы в СССР не мог позволить себе даже генеральный секретарь всепобеждающей партии, боявшийся своих соратников еще больше, чем они его. Трепеща от собственной слабости, граничившей с предательством, Валентина попыталась подавить в себе нездоровые инстинкты, отдаленно напоминавшие любовь с первого взгляда у тургеневских барышень (кстати, капитан любила Тургенева и, когда неудачно пыталась поступить в театральный институт, читала комиссии его стихи в прозе), в школу КГБ она попала тоже под влиянием тургеневского персонажа, болгарского революционера Инсарова из «Накануне» — КГБ у нее ассоциировался исключительно с борьбой передовой части человечества против социального гнета и несправедливости.

Джон настолько увлекся Валентиной, что даже перестал хлебать бокал за бокалом — такое с ним бывало редко. Оркестр заиграл вальс, и Джон пригласил Валентину на танец.

— Это не проститутка? — спросил Рептон у Решетникова.

— У нас в стране давно покончили с проституцией, — ответил он. — Ис безработицей тоже.

В результате все напились.

— Ирландцы — это английские русские! — веселился Крис.

— Русские — это антианглийские ирландцы! — шумел Джон.

А потом, обнявшись, они пели вдвоем народную песню, и Валя тихо им подпевала.

Джон поехал провожать Валентину, жившую в двухкомнатной квартирке на Ленинском проспекте, у подъезда он уговаривал ее пригласить его на кофе, что девушка понимала буквально и говорила, что дома у нее только чай, наконец она сдалась и в буквальном, и в переносном смысле слова.

По прибытии Джона в Москву Рептон, преисполненный чувством благодарности, поселил спасителя в своей просторной квартире. С утра Джон раскладывал пленки и записи, несколько часов корпел над своим романом, затем расслаблялся, а вечером, как правило, принимал лошадиную дозу спиртного, что, впрочем, не особенно на него действовало, общался с Валентиной и даже пару раз попал с нею в Большой театр.

Вскоре Брайен, Рептон, Решетников и Валентина махнули в солнечный Крым, где жили в коттеджах КГБ прямо на берегу моря. По утрам им на стол неизменно ставили большую плошку с зернистой икрой и несколько бутылок шампанского. Важным визитерам предоставили черную «Чайку», и простые крымчане с трепетом смотрели на пассажиров, принимая их за большое партийное начальство. Однажды они случайно остановились в деревушке, чтобы сменить проколотое колесо, и зашли в ветхую избу.

— Сколько в этой избе живет человек? — спросил Рептон, все еще познававший прелести социализма.

— Да десять человек, милок, — ответила бабка с опухшими ногами.

— Это не типичная деревня, — строго сказал Решетников.

Впрочем, Брайена в отличие от Рептона все эти контрасты социализма совершенно не волновали.

— Я давно понял, что русские живут в говне, — заметил он в машине. — В конце концов, это их дело. Можно жить, как здесь, без утепленных клозетов, но я не понимаю, как можно жить без пабов?

Встречи с Валентиной по вечерам были ласковы, как воды Черного моря.

— Я люблю тебя, я хочу жениться на тебе! — говорил он.

— Я тоже люблю тебя! — говорила она вполне искренне.

— Мы уедем в Ирландию, я опубликую книгу, получу много-много денег, и мы купим дом…

— Тебя там снова посадят в тюрьму. Разве мы не можем быть счастливы здесь?

— Я подохну тут от скуки, эта страна — не для меня.

Вернувшись в Москву, Джон начал пить по-черному и порой вступал в дискуссии с Рептоном.

— Я задыхаюсь в этой гребаной стране! — жаловался он. — Когда я говорю на улице по-английски, от меня шарахаются, как от прокаженного. Твой говенный КГБ за мною следит! Зачем? И почему я, свободный человек, должен докладывать о каждом своем шаге?

— Все-таки мы на особом положении, Джон, англичане могут нам отомстить.

— Да клал я на них, на твое МИ-6! И вообще, мне все обрыдло и я хочу домой!

— Но, Джон, подумай, что ожидает тебя, не будь неразумным ребенком… — урезонивал его Рептон. — Ты попадешь в тюрьму!

— А разве я сейчас не в тюрьме? Разве эта золоченая клетка не тюрьма?!

— Не делай глупости, Джон!

— Ты очень изменился, Крис. Ты стал таким же сраным коммунистом, как и все в КГБ. Неужели ты не видишь, что вокруг одни рабы?

— Тебя не выпустят, Джон.

— Тогда я наложу огромную кучу прямо у памятника Дзержинскому! — разозлился Брайен и ушел к себе в комнату.

Девицы-операторы в наушниках прилежно переносили запись беседы на бумагу.

Константин Кедров не умел улыбаться и гораздо приличнее выглядел, когда хмурился, необходимость быть любезным раздражала его и придавала неестественность всем его действиям. Вот и сейчас из-за улыбок и комплиментов он чувствовал себя нервно, и его беседа с Рептоном на конспиративной квартире на улице Кирова явно не клеилась.

— Мы подыскиваем вам хорошую работу в научном институте, и, надеюсь, вы будете довольны. Как поживает ваш друг?

— Джон человек непростой, — чуть замялся Рептон, — но искренний и порядочный. Сейчас он работает над романом о нашем побеге…

— Он не поставит под удар остальных участников? И вообще это лишнее паблисити… — нахмурился Кедров.

— Это исключено. Он — надежный человек, — твердо сказал Рептон.

— Я понимаю вашу лояльность как друга, — скривился Кедров, — но я говорю с вами как коллега с коллегой… вы же не Брайен… Этот человек болтлив, много пьет, волочится за женщинами и в довершение ко всему злостный антисоветчик!

— Трудно ожидать от малообразованного ирландца понимания Маркса и Ленина, — попытался защитить своего друга Рептон.

— Вы кое-что недоговариваете, — вяло начал Кедров. — У нас не должно быть тайн.

— Я вас не понимаю, — изумился Рептон.

— Джон рвется на Запад… любой ценой!

— В общем, он имеет на это право… он ведь не обещал навсегда остаться тут, — продолжал упрямиться Рептон.

— Мы этого не можем допустить, это нанесет непоправимый ущерб Советскому Союзу. Запомните, товарищ Рептон, у нас свои правила игры. И вы обязаны им следовать!

Кедров нажал на кнопку и встал. Вошедший Решетников вывел опечаленного Рептона из квартиры и довез до дома. Там он застал Джона с Валентиной, что тоже не вызвало у него особой радости.

— Квартира принадлежит КГБ… нам, наверное, неудобно приглашать сюда гостей… — очень вежливо заметил Рептон, когда Валентина ушла.

— Думаешь, Валентина не связана с КГБ? — усмехнулся Джон. — Впрочем, ты прав: я собираюсь съехать на другую квартиру!

— Я не хотел тебя обидеть…

— А я и не обижаюсь. И вообще хочу уехать.

— Но тебя арестуют!!!

— А тебе-то что? Это не твоя жизнь, а моя!

— Но у тебя могут выведать насчет Ника и Майкла!

Эта привело Брайена в ярость.

— Выведать у меня?! Да даже под пытками им не удастся! О чем ты говоришь? Просто ты лижешь задницу русским, а они боятся меня отпускать! Идите вы все… знаете куда? — Джон плюнул на пол и вылетел, как разъяренный вепрь, из квартиры.

И исчез. КГБ искал его двое суток, прочесывая вокзалы, аэропорты, рестораны. Решетников и Валентина сбились с ног, не спали и сидели у телефонов. А Джон Брайен тем временем жил в Измайловском парке, недалеко от бывшего графского имения. В магазине он купил дешевое одеяло, запасся водкой, подружился с каким-то драным бомжем, питался хлебом и грибами, растущими на поляне, и вообще радовался жизни, благо стояли теплые летние ночи. Днем вместе с пионерами катался на аттракционах. Наконец поздно вечером и весьма навеселе Джон появился на квартире у Валентины.

— Джон, мы не спали все эти ночи. Что случилось?

— Ничего! Просто все вы предатели! Поехали со мной в Ирландию!

— Ты с ума сошел! Иди прими ванну.

Пока Джон бултыхался в ванне, она позвонила Кедрову.

— Он у меня, Константин Петрович…

— Пришел-таки, сука, лучше бы подох. Не спускай с него глаз.

В тот вечер ей особенно было жалко Джона. Он вел себя как мальчишка, но столько романтики было в его действиях! Джон позвонил Крису:

— Извини, Крис, я вел себя по-хамски.

— Куда ты исчез?

— Я у Вали.

— Ты не приедешь домой?

— Мой дом — вселенная, Крис. У меня к тебе просьба. Обещай, что выполнишь.

— Обещаю.

— Попроси КГБ, чтобы меня выпустили.

— Хорошо, Джон, — без всякой заминки ответил Рептон и почти сразу же позвонил Кедрову.

— Он нашелся и настроен на отъезд.

— Ничего, мы примем меры, — ответил Кедров.

Утром у Валентины Джон неторопливо позавтракал, привел себя в порядок и собрался уходить.

— Пойду прогуляюсь часок-другой, — сказал он, поцеловав Валентину в щеку.

На улице Джон действовал конспиративно: покружил немного по переулкам и даже зашел в подъезд, наблюдая, не последует ли за ним предполагаемая наружка, затем взял такси и подъехал прямо к английскому консульству. Зная, что милиция проверяет всех посетителей, он напустил на себя вид по крайней мере члена палаты лордов, окинул милиционера снисходительным взглядом, словно это был его собственный метрдотель, молвил для пущего тумана несколько слов по-английски, приведя стража в смятение, и легко проник в помещение.

— Меня зовут Джон Брайен. Я спас Криса Рептона, — заявил он юному консульскому работнику, у которого после этих слов чуть не перестали действовать ноги. Перепуганный клерк тем не менее уполз в другое помещение, и вскоре к Брайену вышли два седовласых джентльмена, сохранявших нарочито хладнокровный вид. Оба проявляли участливость и заботу — вечные достоинства всех консульских работников.

— Чем можем служить, господин Брайен? — спросил тот, что постарше.

— Надеюсь, господа, мне не нужно пересказывать всю историю, о ней достаточно шумела пресса, — начал Джон, испытывая наконец чувство непередаваемого наслаждения от того, что эти люди прекрасно знают все дело, и не только они, но и вся Англия, и весь мир. Джентльмены еще более напряглись и сделали совсем постные физиономии.

— Меня насильно удерживают в Москве, и я хочу, чтобы вы отправили меня в Англию, — сказал Брайен.

— Кто же вас удерживает, господин Брайен?

— КГБ.

При упоминании этой грозной аббревиатуры джентльмены даже улыбнулись.

— Господин Брайен, вы являетесь ирландским гражданином, а пришли в посольство Великобритании.

— Но ирландского посольства в Москве нет…

— Это не означает, что мы должны заниматься вашим делом, — чиновники явно боялись влипнуть в неприятность. — К тому же где доказательства, что вы Джон Брайен?

— Но это формальный подход! — вскричал возмущенный Джон. — В таком случае я просто останусь здесь и никуда не уйду!

— Будьте благоразумны, господин Брайен.

— Я требую немедленно сообщить обо мне в Скотленд-ярд! — орал Джон.

Лица дипломатов заметно опечалились, старший нажал на кнопку, и в комнате появилось два дюжих молодца. Без лишних слов они взяли Брайена под руки и выбросили из здания прямо к ногам удивленного милиционера.

Неудача повергла Джона в полное отчаяние. Хлебнув виски из плоской фляги, которую из-за фатального отсутствия пабов приходилось таскать с собой, Джон взял такси и помчался к Рептону.

— Я только что посетил английское посольство и попросил убежища, — начал он прямо с порога, приведя Рептона в состояние изумленного окаменения.

— И как они реагировали?

— Как все англичане — холодные бифштексы! — Разгневанный Джон прошел к бару и как следует присосался к виски.

— Джон, зачем ты пошел к нашим врагам? — мягко начал Рептон. — Все мы думаем только о тебе, о твоей судьбе… Тебе нельзя уезжать, в конце концов… КГБ может занять и более жесткую позицию…

Последние слова подлили масла в костер гнева Джона, и он бросился к телефону.

— Дублин. 514436. Кевин Брайен, — отчеканил он.

— Что ты делаешь, Джон? Зачем ты звонишь брату? Ты же знаешь, что звонить можно только с разрешения! — перепугался Рептон и чуть было не нажал на рычаг. Однако Джон принял такую угрожающую позу, что Крису оставалось только опуститься на диван и обреченно наблюдать за сумасбродством своего спасителя.

— Кевин, это я, Джон! — орал Брайен. — Я в опасности, срочно приезжай в Москву, меня могут убить.

— Рад слышать тебя, Джон, — кричал в трубку брат. — Я брошу все дела и вылечу к тебе как можно скорее! Не волнуйся, если с тобой что-то случится, я сообщу во все газеты о твоем убийстве КГБ. Мы устроим демонстрацию и не только побьем стекла в машине советского посла, но и начистим ему морду!

Весь этот страшный по советским меркам диалог активно обрабатывался службой подслушивания.

— Ты сделал большую ошибку, Джон, — трагически сказал Рептон.

— А ты думал, что я буду вести себя, как агнец перед закланием?! Я не верю тебе! Ты трус! Ты заложишь меня КГБ, как заложил всех английских агентов! Сейчас они гниют в земле и не могут послать тебе проклятия.

— Что ты в этом понимаешь? Да, я их выдал и горжусь этим. Но помни, что ни у кого и волос с головы не упал, все они живы! Русские давали мне гарантии! — Рептон настолько был сражен обвинением, что полностью потерял свое хваленое самообладание.

— Их всех кокнули! И клали в КГБ на эти гарантии! Может, и мне они дали гарантию? — взбешенный Джон схватил недопитую бутылку виски и, хлопнув дверью, выскочил из квартиры.

Взъерошенный Рептон тут же схватился за телефон.

— Добрый день, Константин. Случилось неприятное…

— Я уже в курсе дела, — хмуро ответил Кедров. — С этой самодеятельностью пора кончать, Крис! Как вы советуете на него воздействовать? — тут Кедров чуть замер, ожидая ответа.

— По-моему, вы знаете лучше, Константин, — ответил Рептон, и по его интонации Кедров безошибочно понял, что получил карт-бланш.

Клуб «Реформ» на Пэлл-Мэлле скромен и непритязателен, знаменитостей бывает немного, и сотрудники секретных служб чувствуют себя там, как рыба в воде. Да и траты там весьма мизерные, особенно если ограничиться минестроне и йоркширским пудингом и запивать их не шабли, а бочковым пивом, которое, между прочим, иногда дает фору французскому вину. Джон Пауэлл и Дэвид Смит с уважением относились к этому прибежищу среднего класса и покойно сидели в уголке, уже перейдя к сигарам и кофе.

— Интересно, что такое стряслось с Брайеном? — удивлялся Смит. — Такое впечатление, что ему навсегда защемили яйца. Все-таки в наших посольствах сидят идиоты и перестраховщики. Надо было с ним поговорить по душам…

— А не кажется ли вам, что это очередной трюк КГБ? — усомнился Пауэлл.

— Исключаю. Ведь для русских новый международный скандал — словно серпом по тому месту, которое защемили Брайену.

— Откуда вы знаете русские идиомы, Джон?

— Во-первых, я русист, во-вторых, я долго держал на связи одного сотрудника КГБ — нашего агента, который был ужасным матерщинником. Бывало, целую встречу он обучал меня русскому мату. Хороший парень, правда, недавно повесился на почве пьянства.

— Жаль, что я не знаю русского языка, — философски заметил Пауэлл и отпил пива из кружки.

Визит Брайена в английское посольство и его звонок в Дублин вызвали большой переполох в КГБ. Кедрова тут же пригласили на ковер к самому председателю. Предчувствуя тяжелый разговор, он почти на цыпочках вошел в кабинет, оставив в приемной Валентину и Решетникова, захваченных на случай, если председатель пожелает побеседовать с сотрудниками, непосредственно «обслуживающими» Джона Брайена.

— Надоел мне этот Джон со своими штучками, — беззлобно жаловался Решетников Валентине. — Хотя он алкаш и хороший парень.

— Все равно он уедет. Он упрям, ты просто не представляешь, как он упрям.’Я ничего не могу поделать с ним… А что ты думаешь о Рептоне?

— По-моему, он сукин сын! — доверительно ответил Решетников.

— Но герой! — улыбнулась Валентина.

— Конечно, герой, — не стал спорить Решетников.

Председатель КГБ воистину кипел от гнева и не давал Кедрову раскрыть рот. Председатель вообще обожал вести беседы длинными монологами, поэтому собственные аргументы всегда казались ему убедительными.

— Конечно, организовать побег вы совершенно бессильны, зато очень легко умеете загнать целую супердержаву в задницу! — председатель ходил по кабинету, и очки на его худом хищном носу мелко тряслись. — Теперь весь мир будет орать о правах человека и об узнике совести Брайене! А в политбюро за это снимут с меня шкуру!

— Что же делать, товарищ председатель? — растерянно лепетал Кедров.

— Это ваши заботы! Но если будет скандал, — председатель сделал многозначительную паузу, — то вам придется чистить рыбу где-нибудь в Магадане. В должности сторожа. Вы меня поняли?

— Понял! — чуть ли — не радостно прохрипел Кедров, который действительно все понял и с вытаращенными глазами вышел из кабинета.

Кевин Брайен проявил чудеса изобретательности и прилетел к брату на уик-энд — задерживаться дольше не позволяли дела. Кевина с аэродрома привез в гостиницу Решетников — КГБ боялся выпускать Джона в места, где часто бывали иностранные журналисты. Брайен теперь жил в гостинице «Украина» и очень сосредоточенно работал над книгой. Решетников деликатно оставил братьев одних, радости их не было предела, и они с удовольствием вспоминали славные прошлые денечки. Вскоре Джон включил телевизор и радио, пустил на полную мощь воду в ванной и завел туда брата.

— Кевин, весь смысл моей жизни, все мое будущее — в этой рукописи. Я прошу тебя завтра увезти ее с собой.

Кевин конспиративно наклонил голову. Впрочем, иллюзии по поводу магического воздействия шума воды на «жучки» не имели под собой оснований: девушки в наушниках уже перепечатывали полученную информацию.

День провели в осмотре Кремля, а к вечеру Джон вместе с Решетниковым поехали провожать Кевина на аэродром. Водитель попал в пробку и свернул в боковую дорогу.

— Так будет быстрее! — сказал он.

Кевин нервно посматривал на часы.

— Уже началась посадка!

— Успеем! — успокаивал его Решетников.

Вдруг автомобиль задергался и остановился, озабоченный шофер вышел из машины и поднял капот.

— Ничего, Решетников тебя проведет, — успокаивал брата Джон. — Может, взять такси?

— Да какое такси на этой захолустной дороге! — махнул рукой Решетников. — Дохлый номер!

— Я обязательно должен быть сегодня в Лондоне, — волновался Кевин.

И тут, словно по мановению волшебной палочки, на пустынной дороге показалась зеленая точка такси, правда, там уже сидели какие-то мужчины, но оставалось одно свободное место. Пришлось отправить Кевина одного и еще повозиться с машиной.

В аэропорту Кевина уже ожидали, и на контроле строгий офицер попросил его в отдельную комнату, открыл чемодан и изъял рукопись.

Прямо из Хитроу Кевин позвонил брату:

— Эти суки забрали у меня рукопись! В самолете я встретил одного адвоката, мы начнем кампанию за твое освобождение.

Кедров сам позвонил Брайену.

— Добрый вечер, дорогой Джон. Пограничники сейчас передали нам вашу рукопись. Разве вам не известно, что рукописи разрешено провозить только по специальной санкции? Я направляю ее вам в гостиницу с курьером.

После этого Кедров обратил свой лик к Валентине.

— Поручение вам, Валентина Николаевна, утверждено самим председателем и имеет государственное значение. Мы вынуждены выпустить Брайена, но мы не можем допустить его враждебной публикации, которую, кстати, он посвятил вам.

— Значит, я хорошо выполнила ваше задание, — парировала Валентина.

— В этой книге в самых мерзких тонах описана Москва, а портрет Рептона просто ужасен… Итак, перед отъездом Брайена вам необходимо подменить пакет, в котором лежит его рукопись. Дубликат будет для вас изготовлен. Вам понятно?

— Да, — ответила Валентина не дрогнув, хотя сердце у нее сжалось.

— Но это еще не все, — продолжал Кедров. — Чтобы наш дорогой Джон не восстановил по памяти свою рукопись, нам необходимо это предотвратить. Вот таблетки, которые оказывают воздействие на мозг, через месяц он уже даже не вспомнит, был ли в Москве.

— Они смертельны? — спросила Валентина.

— Вы же знаете, что КГБ не занимается убийствами после смерти Сталина, — сказал Кедров и улыбнулся. Он снова снял трубку и позвонил Брайену.

— Дорогой Джон, хочу вас поздравить. По просьбе Криса мы еще раз рассмотрели ваше ходатайство о выезде и решили его уважить. Так что готовьтесь к отъезду. Еще раз поздравляю.

Джон тут же перезвонил Крису:

— Я знаю, что мы уже не будем друзьями, Крис, но я хочу поблагодарить тебя за то, что ты уговорил КГБ меня выпустить. Спасибо и я желаю тебе счастья!

В гостинице «Украина» Джон прощался с Валентиной, слезы стояли у обоих в глазах. Наконец настал роковой момент: появился Решетников и отозвал Джона в другую комнату для серьезного разговора. Пакет с рукописью торчал из небольшой сумки, идентичный пакет Валентина принесла с собой. Она уже собиралась выполнить задание, но вдруг какая-то таинственная, неодолимая сила отвела ее руки в сторону, и пакет-заменитель так и остался в ее сумке. Вдруг лицо ее исказило отчаяние, и она выбросила в окно таблетки, врученные Кедровым.

В машине ехали молча, метров за сто до аэропорта остановились, опасаясь журналистов, ибо злоключения Брайена в Москве уже получили огласку в печати.

— Я люблю тебя, — сказала Валентина, целуя Джона.

— Я люблю тебя, Валя, я посвящу тебе книгу, — сказал Джон и пропел свою любимую ирландскую песню. На секунду они замерли в объятиях.

— До встречи, — добавил он, стараясь выглядеть весело.

— Мы пройдем в зал, — сказал Решетников, — но будем делать вид, что с вами не знакомы.

И Брайен побрел к зданию, шел лениво и грустно мурлыкал про себя песню. Контроль он преодолел беспрепятственно, на прощание незаметно мигнул Валентине и Решетникову, находившимся в зале, и прошел к самолету. Валентина, скрывая слезы от Решетникова, грустно махала рукой самолету с балкона аэропорта.

Джон Брайен вернулся в Ирландию, предстал перед судом и был оправдан, поскольку его действия были квалифицированы как политические. Он написал бестселлер, быстро пропил все деньги, и через несколько лет умер от цирроза в доме-фургоне.

Это был настоящий человек.

Кристофер Рептон намного пережил его.