Телефон ныл и разрывался от нытья, никак не выводя из забытья шефа советской разведки Виктора Федоровича Каткова, спавшего тяжелым сном лесоруба, который перевыполнил план. На скуластом бабьем лице Каткова (налета бабства он сам не замечал, наоборот, считал себя первым мужчиною среди мужчин) застыла розовая безмятежность, никак не соответствующая его бдящему и подозрительному характеру. Жидкий клочок волос, еще уцелевший на давно вытоптанном гладком поле, прилип к чуть вспотевшему лбу, временами шеф хрипло всхрапывал, иногда переходя на нежный свист.

Жена, нелегкая соседка по кровати, уже давно проснулась от завывания телефона, она ворочалась, скрипела, пыхтела, но не поддавалась, твердая была женщина, как сказал поэт: «Гвозди бы делать из этих людей, не было б крепче на свете гвоздей!» Наконец она не выдержала, последний раз засвистела, словно паровоз, покидающий плачущий перрон, и мощной хваткой сжала и затрясла плечо сановного мужа, который тут же все понял, как ни в чем не бывало вскочил, будто и не спал, а писал диссертацию, и энергично прошел к телефону. Часы показывали три часа ночи, из штаб-квартиры разведки звонил взволнованный дежурный — решимость и одержимость делом освещали его худое аскетическое лицо, такой человек не побоялся бы разбудить в середине ночи самого Люцифера.

— Извините за беспокойство, Виктор Федорович, срочная из Вашингтона, — дежурный давился от страха и старался говорить побыстрее.

— До утра нельзя подождать? — спросил Катков на всякий случай, хотя прекрасно знал, что вряд ли его станут будить из-за ерунды. Впрочем, бывает: год назад его подняли лишь потому, что посол в Алжире, гнуснейший, между прочим, тип, бывший профессор искусствоведения и трезвенник, напился до чертиков и в голом виде вылетел на улицу, пугая проходящих мусульман. А моряк (как называлось судно? «Ленин»? «Красин»? проклятая память! шеф гордился ею и постоянно тренировал на мелочах, вплоть до численности резидентуры в какой-нибудь занюханной республике Бурунди), выпрыгнувший за борт недалеко от статуи Свободы? Подумаете, перебежчик! Кому он, дурак, нужен? И что тут может поделать начальник разведки? Но ведь тоже подняли с постели тепленького, идиоты! — память у Каткова была злой.

Вообще неприятностей не хотелось, особенно с утра: шеф разведки был суеверен, знал, что если пришла беда, то открывай ворота. Убедился в этом на практике: если поутру приятный звонок из политбюро, то и весь день пройдет благостно, и жена ночью не устроит скандал. Иногда на нее находило, что супруг не разгребает завалы на работе, а ловит кайф у любовницы в спальне с желтым абажуром, этот цвет у супруги ассоциировался с падшими женщинами: злые, желтые, желудочные лица, желтые кошачьи глаза, желтые, как угасающая осень, платья и желтые зубы.

Если же спозаранок понос плюс какого-то разгильдяя арестовали за шпионаж, то жди еще пары провалов, вызова к самому председателю КГБ с неизбежным втыком. Жди известия, что сын Митя опять начудил, жди рапортов начальников отделов с компрометирующими донесениями друг на друга, «срочной» о том, что дворник в нашем посольстве в Новой Зеландии приревновал жену к советнику и огрел его кирпичом по голове, и прочей гадости. Особенно волновал непредсказуемый Митя, только что защитивший диссертацию о Мемлинге и других проклятых голландцах. Куда его устроить на работу? К себе нельзя: по указанию ЦК непотизм (так, кажется, называют продвижение родственников по службе? надо проверить по словарю, не забыть) жестоко карался, по части изящных искусств Митя трудиться не желал (а ведь возомнил себя Стасовым, убедил отца, что никогда не оставит муз, вынудил определить именно на этот идиотский факультет) и стал рваться в Генеральный штаб. Причем не куда-нибудь, а в разведку! Еще один Зорге нашелся, боже, хлопот-то сколько: и фамилию срочно менять, и получить санкцию от председателя, и поговорить с министром обороны…

Новость наверняка мерзкая, весь день пойдет насмарку. Черт побери, ведь коммунист, член ЦК, убежденный марксист-ленинец, а на самом деле словно малограмотная старуха…

— Что-нибудь плохое? — не выдержал он пугающей неизвестности и подумал, что совершил ошибку: не дай бог, дежурный развяжет язык на линии, не предназначенной для секретных бесед.

— Наоборот! — конспиративно и с желанием порадовать начальство отозвался дежурный.

— Высылайте машину! И поднимите Карцева! — распорядился шеф, положил трубку, тут же схватил эспандер и начал энергично его сжимать. Затем так же деловито выжался на полу, размял в упражнениях живот и пошел бриться.

Катков приказал шоферу затормозить, чуть не доехав до шестиэтажного здания, скромно, но гордо торчавшего из пышного леса (когда строили, хотели замаскировать, дабы скрыть от любопытных глаз с Кольцевой дороги, но вспомнили об американских спутниках-шпионах и плюнули). Зачем вообще было уезжать с Лубянки? Хотели большей конспирации, а получилось… словно обнаженный зад высунулся из пустынной местности… Энергично вдыхая грудью озон, Катков продефилировал по освещенной фонарями аллее. Он следил за своим здоровьем, не пропускал начальственную сауну, выписанную из Финляндии (туда в холодильник постоянно подбрасывали свежий «Туборг», к которому Катков пристрастился во время боевой вылазки в Копенгаген), посещал бассейн, в течение дня постоянно растягивал эспандер. Здоровья от этого не прибавлялось, но утешало сознание выполненного перед самим собою долга.

В приемной его уже ожидал заспанный, красный и опухший после вчерашней пьянки шеф американского отдела Николай Карцев, ожесточенно жевавший жвачку в надежде заглушить позорные ароматы перегара. Катков сухо, без улыбки пожал руку Карцеву, сразу же учуял запахи (просто невозможно было их не ухватить) и шмыгнул носом:

— Вчера пили?

— Выпили по рюмке с братом, он навестить меня из Ярославля приехал… — замялся Карцев.

В короткую фразу он ухитрился вложить целые эвересты лжи: во-первых, выпили не меньше, чем по полведра водки, да еще с разливным пивом, принесенным в бидоне. Во-вторых, не с братом, а с другом-профессором, причем не из Ярославля, а из московского университета, и напились не в приличном ресторане, а в сауне одного знаменитого спортивного общества, куда профессор приволок помыться студенток…

Грубая ложь, не маскируясь, ползла по раздутой морде начальника отдела, сияя всеми цветами похмельной радуги, Катков хмуро и без всякой радости еще раз взглянул на этот шедевр уже совсем ушедшей натуры, промолчал и привычно вошел в кабинет. За ним наблудившей тенью тянулся раздираемый совестью борец с главным противником. Озабоченный шифровальщик проскользнул вслед за ними, положил перед шефом сафьяновую папку с телеграммой и замер. Катков обладал способностью моментально вырывать из текста затаенную сущность.

— Руслановский телеграфирует личным шифром, сообщает о наличии информации чрезвычайной важности, которую он не рискует передать даже через шифровальщика, — сказал Катков, еще раз облив холодным презрением приходящего в себя Карцева. — Просит разрешить срочный вылет в Москву. Который теперь в США?

— Десять вечера. Наш «Аэрофлот» летит лишь через два дня, — Карцев обрадовался, что может хоть малой информацией реабилитировать себя.

— Дайте ему «молнию», чтобы вылетал завтра американской авиалинией, — и шеф отвернул свой суровый лик к другим бумагам.

Карцев с облегчением ретировался из кабинета, от постоянного сдерживания дыхания (клял себя, что не успел запастись хотя бы японскими пилюлями) он почувствовал такую муть под ложечкой, что чуть не согрешил прямо на персидский ковер. Шифровальщик забрал сафьяновую папку, прижал ее к груди, как самое дорогое дитя, и оставил шефа в гордом одиночестве. Катков посмотрел на лесные дали, за которыми уже поднимало свое бледное лицо медлительное солнце, на портреты Ленина и Дзержинского, сурово взиравшие со стен на продолжателя их великого дела — хозяина кабинета, вздохнул, зевнул, попробовал было поработать с любимым ручным эспандером (ни секунды без нагрузки!), но передумал, открыл дверь в соседнюю комнату отдыха, где стояли высокая деревянная кровать с периной, телевизор «Рубин» и карельской березы бар, энергично разделся и бухнулся в постель.

За окном уже щебетали птицы, и, засыпая, шеф подумал, что хитроумные американцы могут вмонтировать в птиц «жучки» и прослушать все кабинеты. Он даже удивился, что эта страшная мысль не лишила его сна.

Руслановский всегда выделялся своей интеллигентной внешностью в потоке товарищей по оружию: высок, худощав и статен, благородная седина, орлиный нос и правильная русская речь — чрезвычайная редкость среди сослуживцев, страдавших диалектами, провинциализмами и обыкновенным бескультурьем. Американцев он поражал еще больше, чем своих коллег: и госдеповцы, и фэбээровцы, и сенаторы по сугубо американской традиции не шибко выползали за узкие рамки своей профессиональной деятельности, пожалуй, вершиной считались последние результаты футбола или бокса. Куда им было до размышлений вслух о происхождении земли, обезьяны и человека, до экскурсов в Гельвеция или Шопенгауэра и даже в сугубо американское — «Жизнь в лесу» великого Генри Торо, настольную книгу резидента КГБ в Вашингтоне. А ему действительно иногда хотелось убежать от воющей толпы в лес, как герою Торо, бросить к чертовой матери шпионаж, отрешиться от постоянной перебранки с Москвой, обидной и беспощадной.

Откуда пошел этот стиль взаимоотношений — никто не знал, однако Центр считал хорошим тоном не давать резидентуре расслабляться и вставлять ей куда надо, что, естественно, вызывало ответные рыки и плевки. Нервов это стоило превеликих, и иногда Руслановский ненавидел Центр больше, чем ЦРУ.

Прямо в холле для особо важных персон Руслановского, еще пахнувшего заграницей (эта аура исчезала обычно через пару часов после пересечения границы), ожидал сосредоточенный Карцев, друзья-соперники (пожалуй, это мягко, скорее враги) троекратно облобызались, прошли к черной «Волге» и, удобно устроившись на заднем сиденье, до самой работы обсуждали новинки американской бытовой техники (поднимать оперативные вопросы в присутствии шофера было супротив всех норм конспирации), впрочем, иногда на незамысловатом эзоповом языке, словно маленькие изюминки, в сдобу вклинивались намеки на шпионские дела.

На персидский ковер в кабинете шефа шагнули вдвоем, Катков вышел из-за стола (обычно он оставался в кресле, но для приезжавших издалека делалось исключение, для рукопожатий с послами-визитерами он выходил даже в центр кабинета), как обычно сухо пожал руку и изобразил на своем лице нечто напоминавшее улыбку.

— Извините, Виктор Федорович, — начал Руслановский без всяких вступлений, — вопрос настолько важен, что вы сразу же должны определить круг лиц, допущенных к этой информации.

Шеф тут же усек суть дела, бегло взглянул на мгновенно потускневшего Карцева и молвил:

— Пожалуйста, оставьте нас одних и подождите в приемной. Если будет необходимо, я вас вызову.

Карцев покинул помещение, стараясь погасить вулканы ненависти, забившие у него из груди. Руководитель разведки занял свое обычное место (с послами и прочими чужаками он располагался за кофейным столом, вроде бы на равных), и началась беседа тет-а-тет. Руслановский обладал даром рассказчика (его мать была актрисой, и он провел детство в богемной среде, что нашло достойное отражение в его личном деле) и умело развернул перед шефом красочную картину: пресловутый отель «Хилтон» в центре Вашингтона, унылый бар, где уныло хлебают «бурбон» америкашки, ненавистные лакеи в белых перчатках. Сам Руслановский ожидал в баре возвращения в отель делегации Министерства сельского хозяйства (не специально же залетел подзаложить!), в очередной раз приехавшей перенимать американский опыт. Неожиданно к нему за стойку подсел среднего роста и вполне серого вида немолодой человек с усами и в очках.

— Господин Руслановский? Могу ли я с вами конфиденциально поговорить?

Руслановский напрягся, ожидая провокации или иной гадости.

— Кто вы такой?

— Не волнуйтесь, я вам все расскажу. Не пройти ли нам за столик? — и он указал пальцем совсем в другую сторону, на туалет.

Именно этот жест, никак не сопряженный со словами, — явное доказательство игры собеседника перед возможными «жучками» — убедил Руслановского, что он имеет дело и с профессионалом, и с человеком серьезным. Но он не успокоился, поскольку много раз наталкивался на разного рода «доброжелателей», жаждавших оказать услугу Стране Советов: от примитивных провокаторов ФБР, предлагавших тайные и плодотворные встречи у черта на куличках, до безумцев, приносивших в посольство чертежи очередного перпетуум мобиле или сверхсекретного оружия, способного превратить в пыль полмира, — так что опыт накопился приличный. Он отставил в сторону стаканчик с «бурбоном» и последовал за незнакомцем, который не стал рассусоливать и сразу же взял быка за рога.

— Вы поняли, что я опасаюсь подслушивания и в баре, и в зале. В туалете, конечно, безопаснее, хотя и там… Короче: я ответственный сотрудник ЦРУ и хочу продать вам ценную информацию… за деньги. За большие деньги.

— Я занимаюсь только дипломатической деятельностью, — холодно заметил Руслановский, просвечивая незнакомца всеми рентгенами своей многоопытной души.

— Я знал, что вы так ответите.

Незнакомец достал из бокового кармана удостоверение, причем не Управления железной дороги, а ЦРУ, со всеми, по лексике КГБ, исходящими данными.

— В туалете мы разговаривать не будем, — продолжал он, — но здесь я передам вам кое-какие документы. Если заинтересуетесь, а это несомненно, то через месяц ровно в два часа дня я буду ждать вас в ресторанчике на Пятой авеню, дом 56. Понимаю, что вы боитесь провокаций, но за месяц вы успеете проверить мою информацию и убедиться в ее правдивости. Если согласитесь, получите такие же данные еще на семь человек. И кое-что еще.

Тут они оба сделали вид, что интересуются исключительно писсуарами, незнакомец достал несколько листков и укрылся в кабине. Застыв над писсуаром, потрясенный шеф резидентуры въелся взглядом в документы, от волнения даже пот выступил у него на лбу. Тем временем потенциальный провокатор (Руслановский, как принято, исходил из этой посылки) вышел из кабинки и, не задерживаясь у умывальника (а следовало бы ради легенды), покинул помещение.

Руслановский судорожно запихнул бумаги в боковой карман и, забыв застегнуть ширинку, добрался до стойки, где залпом выпил двойной «бурбон», и тут же умчался в посольство.

Естественно, при докладе Каткову писсуарные детали резидент опустил, зато, словно Веласкес, детально выписал портрет незнакомца.

— Кто же этот человек? — нетерпеливо перебил рассказ обычно сдержанный шеф.

— Даже страшно сказать, Виктор Федорович, но это начальник русского отдела ЦРУ Оливер Уэст.

Катков с трудом удержал падающую в пропасть челюсть.

— Что же он сообщил?

— Еще страшнее сказать, Виктор Федорович… он передал… расписки Карцева. Оказывается, Карцев уже пять лет работает на ЦРУ, был завербован в Нью-Йорке.

Наступила тяжелая пауза, на виске у начальника разведки мерно пульсировала жилка, все-таки регулярные занятия спортом укрепляют и нервы, и сердечно-сосудистую систему.

— Не попытка ли это скомпрометировать Карцева?

— Не думаю. Конечно, мы сделаем техническую экспертизу почерка… Он обещает разоблачить еще нескольких своих агентов в КГБ.

Катков даже побледнел от такой невеселой перспективы, сама мысль, что в подведомственном ему учреждении могут гнездиться враги народа, не укладывалась у него в голове. Кадры подбирали и фильтровали тщательно, докапывались до прадедушек, изучали все доносы, собирали отзывы, выставляли наружку, опрашивали дворников и соседей — как же так?

— А как быть с Карцевым? — прервал его думы Руслановский.

— Во всяком случае, на данном этапе арестовывать его нельзя, иначе мы погубим Уэста, — резонно заметил шеф.

— Я должен как-то объяснить ему причину своего приезда и содержание нашей беседы…

И предусмотрительный резидент тут же вывалил легенду, продуманную им еще во время перелета через Атлантический океан. Сварганена она была достаточно хитроумно: совсем недавно резидент доложил непосредственно шефу разведки (письмом, а не телеграфом) о страстной любви дочки посла к военному апаше, женатому подкаблучнику. Дело не стоило и выеденного яйца, ибо атташе трясся, как овечий хвост, и бежал от дочки, как от огня, опасаясь не столько КГБ, сколько репрессалий своей уродливой половины. Однако столь пикантная история не могла не лечь на бумагу хотя бы ради увеселения начальства. А главное, потому, что посол являлся членом ЦК. За такими, хотя и не положено, нужен глаз да глаз, особенно за границей. Ведь был же случай, когда подобная номенклатурная единица закрутила роман в Австралии с красавицей аборигенкой (еще хорошо, что не с кенгуру). Нужно отдать должное шефу разведки: мозги у него варили стремительно, и он тут же нажал на кнопку.

Карцев рванул дверь и четко застыл на пороге.

— Опять ЧП, товарищ начальник отдела, — ласково сказал Катков. — У дочки нашего посла, кажется, роман с военным атташе. Все это выльется в скандал, дойдет до ЦК, и с нас снимут стружку. Надо их обоих взять в активную разработку, добыть факты, подтверждающие криминал, и сначала попытаться повлиять на обоих, провести профилактическую беседу…

— Слава богу! — облегченно вздохнул Карцев. — А я-то думал… что-то посерьезнее…

— Это очень серьезно, — сказал шеф. — Ведь посол личный друг генерального секретаря. Если вдруг американцы об этом пронюхают, то проведут вербовку обоих на компромате. Так что возьмите это дело на особый контроль.

Катков кивнул головой, дав понять, что считает аудиенцию законченной.

Оба рыцаря плаща и кинжала вышли в коридор.

— По-моему, ты все же зря поставил всех на уши, старичок, — заметил Карцев. — Стоило ли поднимать шум из-за такого дела? Но ладно, шеф одобрил, значит, ты прав.

После такого отвратительного обходного маневра Карцев, и без того постоянно воевавший с резидентом, уже возненавидел его всеми фибрами своей чекистской души. Тем не менее, согласно ритуалу, обнял его за плечи и пригласил к себе домой на чашку чая (так обозначали крупный выпивон), что было радостно воспринято Руслановским, всегда презиравшим своего прямого начальника-алкоголика, а теперь уже физически не выносившим его как агента проклятого ЦРУ.

— Кстати, я тебе привез ящик твоего любимого «Чивас ригал» (о, как не хотелось отрывать этот ящик от сердца, отвратительно метать бисер перед свиньей — какой свиньей? свинья просто благородное животное по сравнению с этим продажным подонком!).

— Спасибо. А ты по-прежнему предпочитаешь свой вонючий «бурбсн»?

— Увы! — улыбнулся Руслановский. — Это не единственный мой порок… я еще подвержен и простудам.

Уайльдовская шутка не докатилась до пропитого мозга начальника отдела, и улыбки, хотя бы тонкой, не последовало. В кабинете у Карцева легко прошлись по текущим делам (переписка между резидентурой и Центром проходила настолько интенсивно, что говорить было не о чем), холодно высказали взаимные претензии, признали недостатки в работе и на этом расстались друзьями.

Поздно вечером в своем высотном доме на площади Восстания Руслановский ожидал вызова шефа для конфиденциального разговора. Уже кукушка прокуковала одиннадцать раз (старинные часы, купленные в комиссионке на Горького), а звонка все не было. Зная уникальную память шефа, Руслановский не допускал его забывчивости, правда, дико хотелось спать, из-за разницы во времени весь режим дня перевернулся и сон, как назло, накатывал в самые неподходящие моменты. Наконец зазвонил телефон, и личный помощник Каткова, рьяный и дотошный, как Малюта Скуратов при Иване Грозном, объявил, что за резидентом выслана машина.

Руслановский вышел на балкон. С высоты птичьего полета (как хотелось иногда не только жить в лесу, но и превратиться в птицу и улететь черт знает куда!) ночная Москва сверкала и мигала огоньками, шум, словно туман, доползал до верха, даже ночью покой только снился, и резидент сентиментально вспомнил те времена, когда Черемушки считались деревней, а автомобили на улицах легко было пересчитать по пальцам. Черная «Волга» подкатила прямо к подъезду, и он спустился на лифте вниз. До конспиративной квартиры добирались недолго, хотя шофер в целях проверки немного покрутил по улицам, — таков был приказ бдительного шефа, допускавшего вражескую слежку даже в сердце Родины. Притормозив у трехэтажного изящного особняка, чудом сохранившегося вместе со всем переулком во времена разрушений и реконструкций, шофер три раза мигнул фарами перед железными воротами, ворота загудели, разъехались в разные стороны и пропустили машину во двор. Водитель молча указал на дверь, куда и шмыгнул Александр Александрович Рус-лановский.

В гостиной на втором этаже, выдержанной в стиле рококо, — пристрастие дореволюционного владельца, купца и жуира, расстрелянного ЧК, — резидента ожидал Катков и его правая рука Михаил Кусиков, толстый, как Фальстаф, с красной мясистой физиономией, от которой без труда можно было бы отрезать кусочек на сочный бифштекс.

Начальники уже пили чай из самовара, закусывая вафлями, — неутоленная еще с тяжелого детства страсть Каткова, если, конечно, не считать его трудоголизм, о чем хорошо знали в коллективе разведки. Руслановскому предложили включиться в чаепитие, он аккуратно откусил вафлю и весь превратился во внимание.

— Начнем с того, — сказал шеф, упершись локтями в стол, сплетя пальцы и водрузив на них свою лысую голову, — что о деле Оливера Уэста знают лишь трое: вы, я и Михаил Николаевич. И конечно, сам председатель, которому я доложил дело и получил санкцию на миллион долларов после передачи остального списка. Так что, если с Уэстом все пойдет нормально, кличку ему дадим Маша. Это неординарно и потому хорошо, а если что-нибудь стрясется, то расстреливать придется либо вас, либо Михаила Николаевича, либо меня. — Тут он улыбнулся, ибо сама мысль о том, что он может допустить утечку, казалась ему до невероятности смешной, впрочем, от этой шуточки и его немигающего взгляда у Руслановского странно похолодело чуть ниже живота. Далее договорились о системе связи: никакой переписки по этому делу, только доклады лично, с глазу на глаз, причем не в штаб-квартире разведки, а на этой консквартире. Но как объяснить коллективу в Вашингтоне и, главное, Карцеву частые выезды в Москву? Шеф предложил придумать болезнь кого-нибудь из родственников. Матери? Но она умерла. И вообще из родственников оставалась лишь сестра, которая была до безобразия здорова. Хорошо, можно придумать, что она занедужила, настаивал шеф, раздражаясь на глазах. Руслановского такой поворот не устраивал, однако скрещивать меч с Катковым из-за такого пустяка он не решился, и легенда была принята.

— Пункт номер два, — продолжал шеф железным голосом, — для введения в заблуждение Карцева в резидентуре начинается активная разработка военного атташе и дочки посла.

— Какова линия в отношении Карцева?

— Это самый сложный вопрос. Маша не случайно назвала первым Карцева — этим она обезопасила себя. Но мы должны собрать на него улики, ибо без них дело не примет военный трибунал. Хотя… это не самое главное. В любом случае предателя опасно сразу убирать, американцы могут догадаться, что его выдал кто-то из своих. В ваших отношениях внешне ничего не должно меняться, поняли? У вас есть вопросы?

Вопросов не последовало, все встали, и начальство торжественно пожало руку резиденту, провожая его в решающую боевую схватку. Когда Руслановский удалился, Катков залез в резной буфет (отсек с холодильником), извлек оттуда бутылку «Столичной», нарезанную селедку, залитую подсолнечным маслом и посыпанную ломтиками лука, и блюдо с солеными огурцами — об этой слабости шефа никто из подчиненных и подумать не мог, но налицо был русский дух, и пахло Русью.

— Тяжелое дело, Миша, — он налил по полному стакану, они чокнулись и залпом выпили. — Как бы не погореть!

Кусиков, пришедший совсем недавно в органы из административного отдела ЦК, больше пекся о народных деньгах; заломленный Машей миллион казался ему баснословной суммой, уж на эти денежки можно было бы построить несколько детских садов! К тому же Кусиков не исключал игры американцев, возможно, с целью разворошить всю советскую разведку и натравить всех друг на друга. В конце концов, ЦРУ могло и специально подделать собственные документы. Если КГБ на них и не клюнет, всегда можно задержать и выдворить Руслановского, поднять шумиху в прессе о набившем оскомину советском шпионаже, которого на самом деле и не существует. Бутылку легко допили, часы показывали два часа ночи, Москва спала спокойно, сознавая, что от врага изнутри и извне ее охраняют органы государственной безопасности. Машины развезли руководителей по местам проживания, Катков усиленно освежал рот жвачкой, но дома все равно досталось: какая жена поверит мужу, пусть он хоть президент, приезжающему домой в поддатни почти под утро?

В советском посольстве в Вашингтоне постепенно разгорался праздничный вечер по случаю 1 Мая. Приводили детей, оставляя их под надзором учительниц в специальной комнате, мужчины красовались в темных костюмах с не слишком яркими галстуками (это не поощрялось, парторг не раз публично заявлял о вредном воздействии буржуазной моды на советскую колонию). Дамы блистали туалетами, но тоже в меру, все помнили случай, когда заведующая канцелярией явилась на праздник Октября в таком декольте, что жену посла чуть не хватила кондрашка, — через месяц заблудшую сотрудницу уже откомандировали в Москву. Самодеятельность, гордость парторга, началась с чтения «Стихов о советском паспорте» Маяковского, декламировал помощник военно-морского атташе, с чувством напирая на то, как он вынимает из широких штанин свой серпастый и молоткастый. Потом жена завхоза, полная, как и все жены завхозов, дама, исполнила алябьевского «Соловья»; два дипломата и стажер составили неплохой джаз-банд, затем на сцену дружной ватагой вышел хор, в котором пели советники и даже жена посла. Хористы мощно исполнили целую серию патриотических песен и «Однозвучно гремит колокольчик», зал разрывался от аплодисментов, все встали и проследовали в гостиную, где уже были накрыты столы. Изысков особых не наблюдалось (стол готовили в складчину), но сельди, русских колбас и ветчины, выписанных в кооператив из Союза, и, главное, водки было в изобилии. Пили организованно, первый тост толкнул посол, второй — резидент, третий — парторг, далее пошли веселиться и выступать от души. Напились уже через полчаса, закурили, загудели, включили радиолу, и наступило долгожданное — танцы. Все с интересом наблюдали, кто к кому и как прижимается, обычно все заканчивалось пьяными скандалами, и поэтому правящая верхушка посольства предпочитала покидать торжество через час-другой, пока не надрались, не забылись и не начали выяснять отношения. Для наведения порядка до самого конца оставляли офицера безопасности, правда, он сам к финалу напивался, утрачивал контроль и нес белиберду.

Посол и Руслановский держались вместе, демонстрируя единство и солидарность двух мощных организаций, перекидывались шутками и смотрели, как радуется празднеству народ. Посол с трудом скрывал нервозность: его дочка Анна, не таясь, глядела влюбленными глазами на своего кумира Виктора Львова. Некоторые из ее невольных подружек подталкивали друг друга локтями и подмигивали, ибо о ее безумной любви знала вся колония, тем более что Анна, избалованное дитя, не привыкшее отказывать себе ни в чем, была женщиной открытой и непосредственной и делилась откровенно своими секретами. Когда объявили «белый» вальс (делалось это по настоянию женсовета, считавшего, что мужчины в колонии много пьют и совсем не развлекают женщин на общественных мероприятиях), Анна решительным шагом подошла к военному атташе и пригласила его на танец.

Виктор Львов, уже наслышанный об увлечении Анны, не пришел от этого в восторг: сплетни в колонии, даже самые безосновательные, подобно ядовитым стрелам, быстро доходят и до жены, и до высокоморального парткома, а визуальное наблюдение публики (оперативный термин) за парой добавляет поленьев в бушующий костер пересудов. Однако чувство мужской и офицерской чести подавило в Львове вполне понятное желание сослаться на внезапно охромевшую ногу или просто дать деру, он деликатно обнял Анну (казалось, что он держал в руках драгоценный и хрупкий сосуд) и закружил ее в медленном вальсе, соблюдая дистанцию и больше всего на свете боясь коснуться ее волнующей груди.

— Чудесная у вас дочка, Иван Иванович, — заметил Руслановский, попивая «бурбон» (зная пристрастия резидента, завхоз и повар специально выделили одну бутылку для начальства).

— Забот только много: недавно развелась, да и работу себе в Москве никак подобрать не может. Но девочка хорошая, чистая душа… — послу эти славословия резидента были не по душе, но разговор следовало поддерживать, тем более что отношения у них сложились вполне удобоваримые.

— Это видно… — Руслановский даже вздохнул от умиления.

— Хочу, чтобы она хоть немного посмотрела Америку, — сказал посол. — Но сам я сейчас не могу отлучиться, а одну пускать ее боязно… вдруг провокация? Может, если ваши товарищи поедут в командировку, то и ее заодно захватят?

— Буду иметь в виду, Иван Иванович! — и Руслановский чокнулся с послом.

Затем он отошел в угол, повертелся немного в толпе праздновавших, ни с кем не простившись, словно английский лорд, вышел из зала, покинул здание, уселся в машину и поехал по городу, поглядывая в зеркальце. Наконец затормозил у большого супермаркета, озабоченно прошелся по нему в поисках неведомого товара, без которого дальнейшая жизнь представлялась невозможной. Покрутился по лестницам, изучая на поворотах идущих за ним людей, снова рванул на машине, доехав до самой окраины, запарковался, прошел по узкой пешеходной дорожке, где в конце его ожидала машина с оперативным водителем. Тут уж он успокоился и отдал себя в руки профессионала, задавшего мощную проверку, которая выявила бы даже отряд невидимок. Водитель оставил резидента у остановки автобуса, все было чисто, но Руслановский на всякий случай подстраховался на общественном транспорте.

Сжимая в руке атташе-кейс, резидент небрежным аристократическим шагом (это у него получалось) вплыл в ресторан, где сразу же заметил ожидавшего его Уэста с точно таким же чемоданчиком. Дальше уже все развивалось по законам шпионской науки: Руслановский заказал виски в баре и двинулся в туалет, Уэст расплатился и направился в то же, любимое обоими помещение, оказавшееся пустым, как и в первый раз, — словно специально в этот момент все американцы воздерживались отправлять свои естественные потребности. Мгновение — и с потрясающей синхронностью произошел обмен атташе-кейсами.

— Помните, что в разведке самое страшное — это случайность! — успел шепнуть Уэст, вышел из туалета и проследовал прямо на улицу.

Резидент чуть задержался, осмысливая у писсуара замечание о роли случайности (еще в институте он осваивал марксистский тезис о том, как необходимость пробивает себя через цепь случайностей, правда, ни черта в этой теории не понял). Затем вышел допить свой греющий душу «бурбон», для пущей конспирации зевнул, подчеркивая тем самым свою вялость и сонливость (на самом деле пульс был где-то у сотни, а документы, судорожно переложенные из кейса в карман, жгли грудь). Медленно, словно прогуливаясь в теплый вечер по набережной Ялты после сытного ужина в доме отдыха КГБ, прошествовал к выходу.

В тот же вечер Руслановский вылетел в Москву и прямо с аэродрома был доставлен в уютный особняк, где его ожидали Катков, Кусиков и традиционный чай с вафлями. Без всяких предисловий резидент протянул пакет с документами.

— Где передали деньги? — спросил шеф, разрывая пакет.

— Все происходило в туалете. Мы обменялись атташе-кейсами.

— Что это за атташе-кейс? — спросил Кусиков, не знавший, как большинство партийцев, иностранного языка.

— Нечто вроде маленького чемоданчика…

— Так бы и сказали! Зачем засорять язык иностранщиной? — Кусиков даже обиделся за великий и могучий русский язык.

— Передача прошла нормально? — вмешался шеф.

— Ничего подозрительного не выявлено, — лаконично ответил резидент.

— Не выявлено или действительно не было? — поймал его на слове шеф.

— Не было! — твердо сказал Руслановский.

Но Катков уже не слушал его и, наморщив лоб так, что даже на просторной лысине образовались складки, впился в материалы. По мере чтения на его широких татарских скулах заходили желваки, он глотал набежавшую слюну и тяжело дышал. Оторвавшись от бумаг, он, словно не веря своим глазам, начал перечитывать материал и наконец поднял голову и вытер вспотевшую лысину белым платком.

— Помимо Карцева, у нас работают еще три агента ЦРУ, — сказал он. — И один в Министерстве обороны. Генерал. Вот так… — он не находил слов. — Как же нам нейтрализовать Карцева?

— Да арестовать его — и дело с концом! — бухнул прямолинейный Кусиков, став красным, как хорошо сваренный рак.

— Ну и что дальше? Кроме данных Маши, у нас нет никаких других улик. Боюсь, что даже военный трибунал не сможет вынести приговор, да мы и не вправе сказать, откуда такая информация, — не раскрывать же Машу? — возразил Катков.

— Мне кажется, для начала надо под легендой отключить Карцева от дел. Например, отправить его в отпуск, — сказал Руслановский. — Нам нужно время, чтобы тщательно продумать операцию по всем четырем. Если мы начнем их брать, то американцы тут же начнут искать источник утечки информации. И Маше — капут! Это будет скандал на весь мир!

Предложение умного резидента и было взято за основу. Тут же от руки Руслановский составил отчет о встрече с Машей для доклада председателю КГБ вместе с другими предложениями, которые уже набрасывал начальник разведки. Начальство сидело и писало без всяких стенографисток, машинисток и секретарей — дело было сугубо секретное, и допускать посторонних запрещалось. Обсудили и легенду приезда: больная сестра. Резидент с нею легко договорился, обув и одев ее двоих сыновей в американские шмотки, — сначала сестра удивилась неожиданной щедрости брата, но, услышав о его просьбе, успокоилась и даже обрадовалась: теперь можно было без зазрения совести просить устроить старшего сына в элитарный МГИМО.

Руслановский не преминул рассказать о «белом» танце Анны, придумав несколько смешных деталей, которые отвлекли бы начальство от тяжелых мыслей о глубоком проникновении врага прямо в сердце всей системы, и развернул план дальнейших действий по работе с опасной парой. Это дело, как и задумывалось, целиком проходило через Карцева, докладывавшего шефу каждую телеграмму, поэтому Катков был в курсе событий. Тайная аудиенция подошла к концу, и Руслановский распрощался с начальством, радуясь, что хоть немного отоспится на обратном пути в Вашингтон.

На свет тут же появилась запотевшая бутылка и соленые огурчики на тарелке (дом существовал не без персонала, и холодильник набивали заранее по звонку помощника).

— Ты все-таки мудак, Миша, — заметил Катков. — Тебе бы при Сталине работать. Как это так: взять и арестовать?

— Я, конечно, не юрист и всех тонкостей не понимаю, — простодушно ответствовал Кусиков. — Но зачем собирать какие-то улики, если совершенно ясно, что перед нами — враг народа? Надо прижать его, как положено, на допросе — он и расколется. Или чего-нибудь всыпать, чтобы размягчить мозги.

— Нет, Миша, прикончить шпиона — самое простое дело, а вот подержать его на плаву, посмотреть, чем же интересуется ЦРУ, организовать хорошую дезинформацию и сохранить, на время, конечно, — вот это, Миша, высший пилотаж…

Ночь Катков провел беспокойно: сон долго не шел, мысль о том, что на ЦРУ работала целая банда предателей, не давала покоя, пришлось даже принять таблетку снотворного, что бывало лишь в исключительных, совершенно форс-мажорных случаях.

Председатель КГБ, седоватый человек с залысинами и в очках, больше походил на крупного ученого мужа, чем на шефа беспощадной организации. На его широком столе стопкой лежали книги — не только последние советские издания, но и иностранная литература, включая антологию английской поэзии с его любимцами — Уильямом Блейком и Алджерноном Чарльзом Суинберном, на стихи которых его зять сочинил музыку и иногда пел по-английски, умиляя всех домашних и даже сурового тестя. Председатель и сам писал стихи, порою читал их в узком кругу и тайно считал себя великим поэтом, загубившим талант ради бескорыстного служения народу. Очень внимательно, не мигая и скрестив худые руки на груди, он слушал доклад начальника разведки.

— Вот Соколянский, шеф отдела информации, — Катков показал досье с фотографией. — Он готовит информацию для политбюро…

— Я помню его, — вставил шеф, гордившийся своей памятью.

— Он уже четыре года работает на ЦРУ. Считается нашим лучшим марксистом и руководит идеологической работой в парткоме. А вот полковник Нефедов, руководитель секции в Управлении научно-технической разведки. Конечно, он не имеет доступа к такой информации, как Соколянский, но зато он в курсе всего нашего военно-промышленного потенциала. Огромные связи. И наконец, Рюмина — секретарь в отделе кадров, она имеет доступ ко всем нашим кадровым картотекам.

— Где они ее завербовали? — поинтересовался председатель.

— Как ни странно, в нашем санатории под Москвой. Подвели к ней человека на танцплощадке, он жил рядом в гостинице. Завязался роман, продолженный в Москве. Кроме того, на них еще работает генерал ГРУ Панченко.

Генерал вызвал особый гнев и даже грязноватые ругательства из уст председателя, словно нижним чинам работать на ЦРУ разрешалось, но вот генералам… Тут Катков представил план постепенной изоляции всей пятерки шпионов от секретов и провел мысль, что аресты могут подорвать позиции Маши и загубить все дело.

— Чтобы отвести подозрения от Маши, мы придумали очень тонкую операцию по дезинформации, как говорят англичане, красную селедку.

— Что это еще за красная селедка, Витя? Не та, которой ты любишь закусывать водку? — шеф прекрасно знал обо всех слабостях своего фаворита.

— Английские охотники, желая сбить собак со следа, пускают в дело эту сельдь, ее острый запах уводит их в сторону. Помните, как во время войны английская разведка подкинула немцам труп английского офицера с документом о планируемой высадке союзников в Африке, а не в Нормандии? Это и есть красная селедка.

— Небось для этого дела и своего офицера специально кокнули. Но это англичане, у них вероломство в крови, еще Ленин писал, что лицемернее английских лицемеров никого в мире нет, — шеф был образованным марксистом и Ленина знал досконально. — Сможем ли мы запустить такую красную селедку? И как долго все это будет длиться?

— Думается, мы не ограничены во времени… — сказал Катков.

Тут председатель встал и нервно прошелся по кабинету, неопределенности он не терпел и напомнил своему подчиненному о сложной ситуации внутри политбюро, где все были всегда готовы, как пионеры, перегрызть друг другу глотки. Что случится, если информация о предательской пятерке каким-то образом просочится к кому-нибудь из членов политбюро? Как будет выглядеть лицо, отвечающее за государственную безопасность, если станет известно, что он не трогает американских шпионов и позволяет им вести свои злодейские дела? Можно представить себе хриплый басок Генерального и его нескрываемое недоумение. Понятно, что арестовывать глупо, но это чисто оперативный ракурс дела. А как все это выглядит с политической точки зрения? Увы, работа КГБ и политика частенько входят в противоречие, вот и сейчас следует нащупать золотую середину. В этой золотой середине места для нашкодившего генерала не оказалось: несмотря на увещевания Каткова, председатель приказал его арестовать, правда, чтобы никто об этом не догадался, — задача практически невыполнимая, если, конечно, не «командировать» генерала на Северный полюс, причем одного и заручившись молчанием белых медведей. Остальных шпионов решили отвести от секретов, держать под колпаком и пока не тревожить.

От председателя Катков возвращался вместе с Кусиковым. Машина тяжело пробралась через переполненный центр и, лишь выйдя на Ленинский проспект, помчалась по средней полосе, сигналя фарами отдававшей честь милиции.

План операции предусматривал: Карцева отправить в отпуск и подумать, как жить дальше, Соколянского перевербовать и заставить дезинформировать американцев, Нефедова направить в длительную командировку в закрытый город Новосибирск, поставив за ним наружку, ну, а даму… поживем — увидим, не все сразу… Голова разламывалась от забот, руководители приказали притормозить и пошли по Ленинскому проспекту (водитель не упускал их из виду), внимательно рассматривая скудные витрины и размышляя о судьбах народа. Посетили и гастроном (свои личные впечатления о жизни масс Катков любил излагать председателю, когда иногда они пили пиво в сауне).

— Настоящая разведка, — учил шеф Кусикова, — начинается с продовольственного магазина. Вот тут мы, действительно, можем узнать, как живет наш народ и о чем он думает. Иногда слово, услышанное в очереди, в тысячу раз важнее самой ценной секретной информации.

— А вот и красная селедка! — вдруг обрадовался Кусиков, неприятно удивив шефа своим невниманием. — Вот она, селедочка. — и он указал на камбалу. — Вот она, одноглазая б…!

Кусиков захохотал, однако у шефа это не вызвало даже легкой улыбки. Как редко приходится видеть простой народ, наблюдать его радости и горести! В основном лишь из окна лимузина. А ведь любишь его и служишь верно! А народ легкомысленно толпился себе за вермишелью, водкой и докторской колбасой, толкался, переругивался и совсем не подозревал, какого калибра персона запросто бродит рядом и печется о ег о счастье.

В советском посольстве в Вашингтоне бурлила жизнь. Работали в тяжких условиях, народу набилось вагон и маленькая тележка, правда, и американцы в Москве не отставали, особенно если учесть, что они по глупости и из жадности нанимали на работу советских уборщиц, домработниц и кухарок (все агенты КГБ). Советским загранработникам такую роскошь не позволяли, иностранное присутствие не допускалось ни в каком виде, правда, был случай в Японии, где резидент нанял местную домработницу (гейшу, шипели потом злые языки), но за это он получил по шапке.

В кабинете у посла проходил утренний обзор прессы, Рус-лановский лишь иногда удостаивал его своим посещением, хотя требовал от своих разведчиков во имя просвещения и из внешнего уважения к МИДу не пропускать этих совещаний. Секретарша посла (естественно, тоже агент КГБ) уведомила его по телефону об окончании обзора, и он вышел в коридор, куда повалили дипломаты. Там он и столкнулся вроде бы неожиданно с военным атташе Львовым, дружески обнял его за талию и отвел в сторону.

— Послушай, Василий Иванович, ты, говорят, на днях едешь в командировку в Калифорнию.

— Все вы знаете, Александр Александрович, — чуть лукаво ответил Львов. — Так точно. Еду вместе с помощником и его женой. Жаль, что Нинка моя ребенком занята и не может.

— У меня к тебе убедительная просьба: захвати с собой дочку посла, пусть посмотрит девка Калифорнию. Он меня попросил…

Военный атташе чуть замялся, сразу представив себе жуткую картину: две пары, боже мой!

— У нас там свои дела будут… как бы она не помешала, — сказал он слабеющим голосом.

Но с резидентами КГБ лучше не портить отношений —. ничего хорошего тогда не жди. А тут еще к делу примешан сам посол, как он посмотрит на отказ? Это же афронт! Видя смятение Львова, резидент развил здоровую идею о том, что Анна не только не помешает секретному фотографированию военных объектов (цель командировки), но, наоборот, будет удобным прикрытием для тайных дел: мол, кому в ФБР придет в голову, что такую дурочку взяли для проведения важной операции? И все же Львов тихо, уже уступая, сопротивлялся: а удобно ли? Руслановский только улыбнулся: не в одном номере ведь будете жить? Тем более от кого исходит это важное поручение? От КГБ, которому тоже небезразличны основы советской морали.

— Хорошо, — сдался Львов. — Только вы замолвите словечко перед послом, чтобы он мне квартиру поменял, а то в моей лачуге американцев принимать стыдно.

Об этом триумфе резидент тут же информировал Москву. Карцев хотел доложить о нем лично Каткову, но день выдался занятым, и начальника отдела шеф не принял. Он и впрямь закрутился, раскалывали Соколянского, сделали это простенько и со вкусом: пригласили с документами в начальственный кабинет.

— У меня на подпись четыре бумаги в ЦК, — деловито начал Соколянский, доставая документы из папки и улыбаясь и Каткову, и сидевшему недалеко Кусикову.

Двое здоровых молодых людей подошли сзади и обыскали Соколянского, который на глазах превратился в неподвижный столб и стал белым как полотно.

— Садитесь, Петр Яковлевич, и не волнуйтесь, — спокойно сказал Катков, буравя предателя своими выцветшими глазами. — У нас есть достоверные данные, что вы уже несколько лет сотрудничаете с ЦРУ. Вот так…

Он сделал многозначительную паузу, чтобы Соколянский мог переварить эту информацию, и добавил:

— Если чистосердечно признаетесь, то сохраним вам жизнь.

И тут произошло совершенно неожиданное: бледный Соколянский покраснел, засуетился, вытащил из кармана авторучку, на что-то нажал и сунул ее в рот. Глаза его тут же словно вылезли из орбит, и он рухнул замертво на персидский ковер. Через час в фойе у главного входа уже висел некролог о скоропостижной смерти от сердечной недостаточности выдающегося организатора информационной работы, эрудита и скромного в быту человека. Подходившие сотрудники вздыхали и обменивались сочувственными репликами, Карцев, срочно вызванный на доклад к шефу прямо из буфета, где он отпивался после вчерашней пьянки крепким чаем (сейчас бы пива! но Катков запретил продавать любые алкогольные напитки в здании разведки), задержался у некролога и внимательно его прочитал.

Катков сделал вид, что крайне интересуется развитием отношений между дочкой посла и атташе, и изрек несколько мудрых замечаний, подчеркнув важность всей операции, о которой якобы он уже доложил кому следует.

— Впереди у нас очень серьезные дела. Я прошу вас отгулять отпуск сейчас, потом такой возможности не будет, — неожиданно сказал он.

Предложение застало Карцева врасплох, в отпуск он уходил обычно осенью, но если шеф сказал…

' — Куда вы планируете поехать? В Крым или на Кавказ?

— Пожалуй, останусь под Москвой на даче, на юге жар-ковато…

— Правильное решение, — улыбнулся Катков, превратившись в зловещую маску. — И берегите себя. Бедный Соко-лянский… сгорел прямо на работе. Как Феликс Эдмундович.

Тут Карцев доложил, что в Москве побывал вашингтонский резидент, срочно вылетевший из-за сестры, заболевшей раком.

«Интересно, встречался ли Руслановский с шефом?» — думал начальник отдела. Но шеф оказался не в курсе дела и проронил несколько общих фраз о бережном отношении к людям (этому всегда учила партия) и необходимости помочь, если надо, резиденту. Расстались тепло, это взбодрило Карцева, хотя он так до конца и не понял, какого рода дела потребуют его присутствия после отпуска, настроение улучшилось только на миг, и уже в кабинете начали одолевать сомнения — человек он был опытный и чрезвычайно подозрительный.

Недавно назначенный директор ЦРУ, пришедший из президентской команды, страдал комплексом неполноценности: ему казалось, что все сотрудники относятся к нему со снисхождением как к непрофессионалу и бледной личности, маячившей на задворках президентской компании. Поэтому он стремился выглядеть суровее, чем был на самом деле, удерживался от привычных улыбок и слишком часто устремлял взор к небу, изображая бешеную работу мысли. Он сдвинул брови, насупился, внимательно прочитал шифровку о смерти Соколянского и поднял глаза на сидевшего напротив Оливера Уэста.

— Чья эта информация?

— «Гулага» (Уэст читал Солженицына). — И разъяснил: — Начальника американского отдела КГБ Карцева.

— Ах да, помню! (Все шефы делают вид, что все помнят.) А он знал, что покойный был нашим агентом?

— Конечно нет.

Уэст подумал, что, с одной стороны, конечно, ужасно, когда руководители приходят в ЦРУ со стороны, — вот и этот чудак считает, что агенты только и делают, что перемывают друг другу косточки. Еще смешнее предполагать, что ЦРУ — это огромный караван-сарай, где сотрудники знают друг друга, жен и даже любовниц. С другой стороны, если начальство нетрудно провести на мякине, то легче живется и работается и никто не сует длинный нос в специфику, доступную лишь посвященным рыцарям.

Внезапная смерть Соколянского насторожила Уэста. Конечно, люди, увы, отдают концы каждый день. Конечно, Руслановский клялся, что ни с одного выданного агента не упадет и волос. Конечно, иногда возникают обстоятельства, которые не в силах преодолеть ни одна секретная служба, конечно, конечно, но все же, но все же… Душу томили подозрения, или, как говорят холодные англосаксы, запахло крысой. Он уже отправил шифровку в московскую резидентуру, дабы выяснили через «Гулага» обстоятельства кончины Соколянского, и даже получил ответ, что агент ушел в отпуск, он уже отправил еще одну телеграмму с указанием подключить к проверке другие источники, он уже все сделал, а дилетант-директор бродил по кабинету и глубокомысленно долдонил прописные истины.

— Не нравится мне эта смерть, Оливер (интересно, а кому нравится, вот идиот!). Хотя смерть всегда дышит в затылок любому из нас («нас», уже примкнул, ох уж эти дебилы из Техаса! Владел бензоколонками, учился с президентом в школе…). Недаром Киплинг писал: «Мы для других услуг, мы знамя несем в чехле, нам черед, — коль смерть разбушуется вдруг, — на фронте по всей земле. Смерть — наш генерал!» Вы читали «Марш шпионов», Оливер?

— К сожалению, нет, сэр, — ответил Уэст, тут же загоревшийся ненавистью к эрудиту, который на самом деле был полным невеждой и перед общением с людьми специально просматривал словарь с цитатами. Киплинг в Техасе, дивная история, вряд ли этот хлыщ прочитал даже «Маугли».

— Смерть в шпионаже вообще занимает меня мало, — добавил он.

— Почему же? (Не унимается, идиот.)

— Смерть — это следствие наших ошибок. А когда нет ошибок, то нам делает подножку проклятый случай.

Тут имелся шанс блеснуть на ниве философии — ведь Уэст в Принстоне специализировался по Сантаяне и попутно кое-что усек у киников, Платона, Гегеля и Канта. Однако ему не захотелось метать бисер, он промолчал, хотя было уже поздно.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовался бывший владелец бензоколонки в Далласе.

— Все, что угодно. Например, вчера мой коллега поскользнулся на лестнице, упал, сломал руку и угодил в больницу. Допустим, он был советским агентом и при нем были секретные документы, которые запрещено выносить с работы. Или случай из истории: у агента КГБ, сотрудника Форин офиса Дональда Маклина при переходе через улицу раскрылся атташе-кейс, набитый секретными документами, которые он тащил для передачи своему советскому куратору. Рядом оказался полицейский.

Это очень заинтересовало директора.

— И что?

— Да ничего! Помог ему их подобрать. Допустим, что вместо полицейского был бы сотрудник контрразведки. Тогда Маклину — хана! Случай играет миром, проклятый случай!

Директор распахнул очи, затрепыхался от удивления, выслушал сентенцию о том, что все люди — это пылинки в грохочущем хаосе, однако повелел, к огорчению Уэста, неожиданно мудро: создать комиссию для расследования причин гибели Соколянского, допуская, что КГБ инсценировал смерть, перевербовал агента и затеял с ЦРУ сложную игру.

Бывший хозяин бензина отличался не меньшей подозрительностью, чем Катков, причем виною этому был отец-лавочник, которого не раз обкрадывали. В результате он возненавидел не только соседей, но и весь мир, не спал ночами, устраивая засады у лавки, но так никого и не схватил за руку, что сделало его еще более нетерпимым и подозрительным. Все это было совершенно некстати: совсем недавно в ЦРУ закончился кошмар, продолжавшийся лет десять, и все из-за психоза начальника контрразведывательного управления ЦРУ Джека Энглтона, помешавшегося на идее, что вся служба пронизана «кротами» КГБ. А ведь начитанный был человек, разводил орхидеи и понимал в них толк (один из лучших экспертов в мире), увлекался рыбалкой (опускал на дно озера бутылки с виски, запеленатые в пластик, этим экономил время, не надо было возвращаться домой), боготворил Томаса Стернза Элиота и, говоря о разведке, определял ее словами поэта: «wilderness of mirrors» (непереводимо, но означает дикое поле зеркальных отражений). Отменно играл в гольф и был хорошим парнем. Чокнулся на перебежчике КГБ, тоже психопате. Тольке Голицыне, прожектере, который затаил зуб на систему еще с юности: предложил план реорганизации всего КГБ, идею подхватил дурачок Ворошилов, подсказал резко поднять Толю по должности за здоровую инициативу, однако напоролся на гнев Берия, тут же скомпрометировавшего план у Иосифа Виссарионовича. После этого Голицын долго катился вниз, пока не решил завербоваться и компенсировать свое падение красивой карьерой у американцев. Деранул в Хельсинки, доставлен был самолетом в Лэнгли и там предстал пред светлыми очами Джека. Именно Голицын безапелляционно провел мысль, что КГБ правит миром и сидит под каждой кроватью. КГБ роет в каждом правительстве, в каждом доме, все заявления советских лидеров о мирном сосуществовании — всего лишь блеф, придуманный КГБ. В ЦРУ и других западных разведках у КГБ мириады агентов, крутящих судьбами организаций. Даже перебежчики, все перебежчики (кроме самого Голицына), засланы КГБ, дабы глубоко окопаться и так наблудить, что сам черт ногу сломит. Два безумных поля соединились, и Энглтон начал перетряхивать ЦРУ и ловить «кротов». Пострадали многие, совершенно невинные, абсолютно честные, преданные делу. Все ЦРУ десять лет стояло на ушах, кое-кто повесился, атмосфера в управлении создалась невыносимая, положение спасло время: так никого и не поймали, разобрались, что Голицын — маньяк.

И вот новый директор с новыми подозрениями… Уэст не беспокоился, что его разоблачат (попробуй разоблачить начальника русского отдела, у которого в руках все приводные ремни!), но общий настрой директора его раздражал — в разведке надо верить людям, иначе нельзя.

Москва тем временем не дремала. На Хорошевском шоссе, где размещалось Главное разведывательное управление Генерального штаба, шли приготовления к важной операции. Начальника ГРУ, генерал-полковника Мерецкова, в курс дела не ввели, разговор о предательстве шел на уровне шефов КГБ и Министерства обороны. Неясность и неопределенность порождали дикие догадки и гипотезы, вплоть до грядущего назначения генерала Панченко на пост заместителя министра, однако начальник ГРУ действовал четко по приказу и довел до Панченко суть инструкций свыше.

— Очень важное дело, Сергей Сергеевич, тебе нужно сегодня же вечером вылететь в Куйбышев. Там завтра утром сдают в эксплуатацию новый истребитель, надо присутствовать. Более того, тебе поручается возглавить группу, которая будет контролировать доработку в течение полугода. Так что оформляй длительную командировку. По всем вопросам звони лично мне. Кстати, мы тебя представили на генерал-лейтенанта.

— Благодарю за доверие, — сказал несколько удивленный таким оборотом Панченко, возвратился к себе в кабинет и приступил к передаче дел заместителю. Закончив работу, генерал вышел из здания, уселся в машину и по дороге заехал в гастроном, черкнув красным мелком по входной двери и купив попутно килограмм одесской колбасы. В тот же день магазин посетила жена американского консула, на мгновенье впитав своими красивыми черными глазами красный сигнал, из магазина она направилась на Петровку, зашла в подъезд поправить чулок и вынула из-за батареи контейнер, который успел заложить генерал. Поздно вечером в ЦРУ уже летела шифровка о переводе Панченко (он же Джером) в город на Волге. Американский резидент в Москве адресовал ее непосредственно директору ЦРУ, ибо отношения с Уэстом у него давно зашли в тупик, они конфликтовали по всем вопросам. Телеграмма ввела подозрительного шефа в тяжелый транс, и он тут же вызвал к себе заместителя и друга (притащил с собою из Техаса) Ричарда Холмса, спортивного вида мужчину лет сорока, героя из американской мечты с волевым подбородком и белоснежной улыбкой.

— Что-то мне не нравится обстановка в Москве, Дик. Умер ценный агент, другой не менее ценный вдруг ушел в отпуск, и вот сейчас не вышел на встречу наш генерал, успевший предупредить о переводе в Куйбышев. Опять же внезапно, не слишком ли много неожиданностей? Интуиция подсказывает мне, что у нас утечка информации. Но где? Давайте аккуратненько проверять сотрудников русского отдела, курирующего этих агентов. Уэсту — ни слова, естественно. Он очень мне нравится, надежный парень, но дело остается делом.

Такие приказы можно отдавать только по неопытности: ну, начнут проверять, просмотрят все досье (но там же нет компроматов! кто же держит сотрудников с компрами?). Ну, осторожненько побеседуют с коллегами (наиболее гнусные настучат, но разве им можно верить?), опросят соседей (но ведь они тоже сволочи и, если не в ладах, покатят такую бочку, что потом не отмыться, вот и верь им после этого!). Ну, в крайнем случае, выставят наружку (только в дурном сне может присниться, откуда столько сил? в одном русском отделе двадцать человек и за каждым ходить? как долго? день? месяц? год?), а шпион, он же «крот», живет себе и поплевывает. И вообще, полный идиотизм трясти кадры, если завербован начальник американского отдела КГБ. Благополучно приземлившись в Куйбышеве после двухчасового перелета, Панченко вышел в холл, где его уже ожидали трое офицеров. Начальник-генерал встречать не явился, что оскорбляло честь и вызывало недоумение. Впрочем, вскоре все прояснилось: Панченко проэскортировали до ЗИЛа с белыми занавесками, он вальяжно устроился на заднем сиденье рядом с полковником, однако неожиданно и с другой стороны подвалил здоровенный офицер.

— Неужели еще одну машину не могли взять? — возмутился генерал.

Но тут его сдавили, оглушили и тщательно обыскали, просмотрев даже швы и подкладку одежды в поисках яда (личное указание Каткова, наколовшегося на Соколянском).

Начальнику разведки в Москву пошло донесение об удачном захвате предателя, прочитал он его без особого интереса, ибо был поглощен беседой с асом разведки Евгением Гу-сятниковым. Гусятников выезжал в ответственную командировку в Рим и получал последние инструкции от шефа. В разведке у него был неоспоримый авторитет: заслуженный мастер спорта по самбо, прыгун, пловец, боксер, славный парень, прекрасный вербовщик. Правда, не силен в составлении политической информации: окончил институт физкультуры, «кормушка» же (так называли разведшколу) особого образования не давала. Да и выглядел он отменно, ростом вымахал метра в два, эдакий русский богатырь с копной золотых волос, помесь Ильи Муромца с Сергеем Есениным.

В самолете до самого Рима Евгений спал, иногда врубаясь в роман братьев Вайнеров, который читал уже месяц. В Италии он бывал не раз, однажды во время кинофестиваля даже жил в Венеции, в которую влюбился на всю жизнь. Бродил по площади Святого Марка, восхищался палаццо дожей и каналами с мутной водой, пил вино у моста Вздохов и возмущался жлобством итальяшек, которые плохо освещали картины в галереях, оберегая краски от света. После тихой, загадочной Венеции (во время ночных прогулок по узким улочкам он казался себе Казановой) все итальянские города казались суетливыми и шумными, особенно ненавидел он мотоциклистов, нагло гонявших на дикой скорости меж волшебных кафедралов и памятников.

Гусятникова встретил сам резидент, доставил в посольство и угостил обедом с пиццей, макаронами разных мастей и невзрачным эскалопом (как был Плюшкиным, так и остался, думал командировочный, не выносивший мучного). Зато кофе оказался первоклассным, с горьковатым привкусом, настоящий «эспрессо», от которого Гусятникова тут же потянуло в сон, — как ни странно, именно таким образом воздействовал на него напиток, вызывавший у других прилив энергии.

Утром он тщательно выбрился, надушился купленным в аэропорту «Глобом» фирмы Роша, вышел из старинного здания посольства, уселся в «форд», выделенный ему резидентурой, и легко, словно на свидание с любимой девушкой, помчался в американское посольство. Однако морские пехотинцы преградили ему путь и сопроводили в приемную, куда вскоре явился дежурный.

— Я хотел бы видеть главу резидентуры ЦРУ, — спокойно заявил Гусятников.

— Тут нет никакой резидентуры, — перепугался осторожный дежурный. — Кто вы такой?

— Об этом я скажу шефу, — отрезал Гусятников.

Дежурный пожал плечами и вышел, пришельцев, жаждущих контактов со спецслужбами, в любом посольстве не жалуют: чаще всего это провокаторы и психи. Вскоре в приемную спустился худощавый тип, чокнуто-конспиративным обликом напоминавший типичного цэрэушника, однако в приемной Гусятников ничего рассказывать не стал и попросил провести его в защищенное от подслушивания помещение, написав на бумажке: «я — сотрудник КГБ». Визит взорвался в резидентуре сенсационной бомбой: шеф строчил и получал «молнии» от директора из Лэнгли, и там и здесь хлопали двери, входили озабоченные люди и выходили еще более озабоченными, все куда-то неслись, и что-то писали, и тихо о чем-то шептались.

На натовской базе недалеко от Рима срочно подготовили военный самолет, предназначенный для десантников, завернули Гусятникова в плащ почти до пят, надели темные очки и огромную шляпу «борсалино», в которой утопала голова. Вывели из посольства через черный ход, усадили в огромный «шевроле» с затемненными стеклами, дали в сопровождение еще три автомобиля с вооруженной охраной и повезли на военный аэродром.

В самолете цэрэушники окружили перебежчика со всех сторон, словно он собирался выпрыгнуть из иллюминатора и полететь обратно к своим березкам, усиленная охрана ожидала его и на специальном аэродроме ЦРУ под Вашингтоном, оттуда целая кавалькада машин на головокружительной скорости помчалась в Лэнгли. Евгения Гусятникова принимал сам директор, его заместитель Ричард Холмс и конечно же специалист по русским делам Оливер Уэст.

— Мне очень приятно видеть вас здесь. Мне кажется, вы приняли правильное решение, — торжественно начал директор. — О вас мы кое-что знаем и приветствуем ваш переход на сторону свободного мира. Не хотите ли виски?

— Спасибо, но я пью только после семи вечера, — улыбнулся Гусятников, обнаружив симпатичные ямочки на щеках.

Присутствующие заулыбались в ответ, а перебежчик в свободной манере развил тезис о разнице между американским и русским пьянством, заложенной в национальных характерах. Американцы, как известно, начинают пить уже перед ланчем, принимают по крохе и на слабом огне дотягивают до самого сна, русские если берутся пить, то уже не останавливаются и в одном рывке достигают желанной нирваны. Гусятников покорил американцев и своим добродушно-уверенным видом, и легкостью общения. Смеялись, словно на долгожданном сборище университетских друзей, даже Уэст иногда расслаблялся, хотя внутри сидела сжатая пружина, готовая в любой момент распрямиться: знает или не знает Гусятников о сотрудничестве начальника русского отдела с КГБ? Если знает, то хана. Правда, в американском суде важны доказательства, в том числе и вещественные, вряд ли суд примет дело, построенное лишь на показаниях перебежчика. Услышав из уст директора характеристику собственной персоны (можно было бы от этого воздержаться), Гусятников не остался в долгу и сообщил присутствующим все, что было известно о них в КГБ. Образ директора он нарисовал пастельными красками, опустив некоторые печальные моменты его биографии, как, например, неуплату налога двадцать лет назад и адюльтер с секретаршей, Холмсу напомнил о проваленных операциях в Восточной Европе, ну а на Уэста в КГБ имелось два тома — ведь он лично работал с подставами и прилично засветился.

Эта объективность, обычно редкая, порадовала всех. Слушая Гусятникова, начальник русского отдела успокоился: не знает, иначе зачем было писать все эти портреты? Просто чтобы показать свою компетентность? Если бы знал, уж нашел бы способ сообщить лично директору. А вдруг он это делает ради успокоения Уэста? Тонкая игра…

— Мы никогда не сомневались, что вы хорошо информированы, господин Гусятников, — чуть выполз из своего нечеловеческого напряжения Уэст.

— Работа такая! — засмеялся Гусятников. — Давайте не будем терять времени: начинайте допросы. Или в ЦРУ уже начали верить перебежчикам на слово?

Еще не начали, вывезли под охраной в специальный особняк, запрятавшийся в лесу, попросили жизнеописать себя во всех деталях, затем усадили на «детектор лжи», и пошло-поехало. Родители и отца, и матери (попробуй-ка вспомнить все фамилии!), чем занимались они до революции и после, об отце и матери — под разными углами. Как начинал карьеру в КГБ? Фамилии коллег, их должности и другие характеристики, фамилии, фамилии, фамилии… Интенсивная работа над Гусят-никовым продолжалась три дня, допросы обычно заканчивались к семи часам, затем все вместе шли на ужин в столовую особняка, где творил чудеса повар-негр.

В КГБ шла такая напряженная работа, что о хорошем ужине невозможно было даже помыслить. Держать на длинном поводке предателей — задача не из легких, к счастью, Соколянский несколько упростил контроль, с генералом, ставшим из-за своего высокого чина главным объектом ненависти председателя, работали интенсивно. Панченко раскололся сразу же: боли он не выносил и избиение в машине полностью деморализовало генерала.

— Давайте будем откровенными, гражданин Панченко, — говорил следователь. — Нам мало вашего признания в шпионаже. Если хотите, чтобы вам сохранили жизнь, то вы должны принять участие в операции по дезинформации американцев. Вы сообщили им о своем отъезде в Куйбышев?

— Сообщил.

И генерал чистосердечно рассказал о четырех тайниках в разных районах Москвы и об основном тайнике на втором этаже жилого дома на Петровке, за батареей, к которой прикреплялся магнитный контейнер. В тот же день дом на Петровке взяли под особый контроль, хотя по идее из-за отъезда генерала тайник подлежал консервации. Через два дня на двери гастронома появилась красная риска, и все та же очаровательная дама, скользнув по ней нежным взором, прошествовала на Петровку, где в контейнере за батареей ее ожидало собственноручное послание Панченко, написанное под диктовку следователя. «Приехал на несколько часов в Москву по вызову начальника ГРУ. В Куйбышеве буду заниматься противовоздушной обороной Приволжского военного округа. В Москве бывать буду редко, постараюсь выйти на связь».

Куйбышев с его мощной авиационной и ракетной промышленностью, наглухо закрытый для въезда иностранцев, всегда был лакомым куском для американской разведки. В Лэнгли даже обрадовались, что генерала направили прямо в гущу секретов. Ведь дело до смешного доходило: дабы урвать хоть малую толику сведений о стратегически важной Куйбышевской области, ЦРУ использовало студента института Лумумбы, ливийца, женатого на девушке из Куйбышева. Власти разрешали ему иногда со строгими ограничениями посещать дом на Чапаевской, где жили родители жены, старые партийцы, не одобрявшие ее брак с иностранцем. Нет, не секретные материалы привозил оттуда юркий араб из Зазеркалья полковника Каддафи и даже не свои наблюдения о дислокации основных военных предприятий — это ему не доверяли, слишком сложно без специальной подготовки. Привозил он местные газеты (всего лишь!), «Волжскую коммуну» и прочие, на которые посольство не подписывали, вся эта пресса переправлялась в информационное управление ЦРУ, где обрабатывалась,'обобщалась и сохранялась в памяти компьютеров. Не дай бог, американские журналисты проведали бы о том, чем занимается мощнейшая американская разведка! Хохота хватило бы надолго, ведь им не объяснить, что официальная информация иногда гораздо важнее самой секретной.

Из Вашингтона — в солнечную Калифорнию, прямо в Лос-Анджелес, пропахший Голливудом, именно туда и прибыл Львов со своим эскортом — сущая пытка! — в виде помощника с супругой и легкомысленной Анной. Супружеская чета держалась скромно, старалась помалкивать и скрывать свою неприязнь к начальнику, обнаглевшему до того, что он открыто, без зазрения совести взял с собою в ответственную командировку профурсетку и любовницу. Сплетен на этот счет они наслушались вволю и теперь фиксировали каждый шаг атташе и Анны, перемывая за спиной их морально неустойчивые косточки. К несчастью, всем четверым приходилось встречаться за завтраком (пришел ли атташе прямо из номера Анны или нет?) и за ужином, днем военные разведчики отправлялись по своим неотложным делам, а Женя — так звали жену помощника — соединялась с Анной, и обе дамы выходили на торговые улицы в поисках счастья.

Драма наступала вечером за ужином. Анна откровенно кокетничала с Львовым, не скрывая своей влюбленности, супруги делали вид, что ничего не происходило (затащит ли она его к себе в номер или нет?). Бедный атташе маневрировал над пропастью, боясь обидеть дочку посла, и, когда она касалась его руки (привычка многих и не обязательно влюбленных), нервно дергался и молил Бога сдержать ее наступательные инстинкты.

И военный атташе, и его помощник были настолько поглощены непредсказуемой Анной, что не заметили главного: отель кишел сотрудниками ЦРУ (право разрабатывать на американской территории обычно принадлежало ФБР, но в данном случае дело туда решили не передавать). Более того, из соседних номеров прослушивали и проглядывали атташе и дочку — именно такой совет и дал Карцев, сразу сообщивший своим американским хозяевам о событиях, развернувшихся вокруг атташе.

Самое страшное наконец произошло. Шел воскресный ужин, и по этому случаю военный атташе заказал омаров а-ля термидор под бутылку калифорнийского шабли, уступавшего, конечно, французскому, но вполне удобоваримого. Разговор касался не слишком высоких, но актуальных проблем: говорили о калифорнийских ценах в сравнении с Италией и Англией, каждый блистал своими опытом и эрудицией, тонким знанием дела.

После кофе (без коньяка — военный атташе экономил казенные деньги, хотя иногда сам не прочь был урвать из пирога, но не на чужих балбесов же тратить!) все пожелали друг другу спокойной ночи и распрощались. Львов двинулся в свой номер, надел спортивный костюм (не только в армии, но и во всем СССР пижамы не привились), бросился на диван и начал пролистывать вечерние газеты.

Неожиданно раздался слабый стук в дверь (словно скреблась таинственная птица), атташе напрягся и решил не реагировать — мысль о внезапном рейде Анны не раз проигрывалась у него в голове. Затем ручка несколько раз повернулась и дверь преспокойно отворилась, ибо потерявший бдительность профессионал легкомысленно забыл запереть ее на ключ — непростительный кикс для разведчика такого калибра. Анна пала на атташе, как яростный ливень с солнечного неба, ради такого важного случая она переоделась в черное, разрисованное желтыми тиграми, платье с мощным декольте и изрядно надушилась «Опиумом» — газеты писали, что от этих духов мужчины теряют голову. С места в карьер Анна бросилась на шею Львову, осыпая его жаркими поцелуями.

— Я люблю вас… я обожаю вас… вы самый красивый, самый добрый…

Львову оставалось лишь пятиться под ее энергичным натиском, он даже не заметил, как очутился в постели с полураздетой Анной, сидевшей на нем верхом. Черт побери, не выталкивать же ее в коридор, будет скандал, и потом докажи, что ты не верблюд, печально думал военный атташе, поддаваясь и входя во вкус поцелуев. Однако Карфаген устоял, самого ужасного не произошло: в решающий момент военный атташе от страха лишился мужской силы, да как не лишиться, если в это время думать о неизбежном вызове на ковер к начальству и соответствующих репрессиях?

Фотографы ЦРУ за стеной (спецаппаратура работала через невидимые, просверленные дырки) трудились в поте лица и запечатлели около полусотни пикантных снимков, не все, естественно, достойные, но среди шелухи всегда найдется шедевр.

Так что информация Карцева о романе атташе пришлась ко двору и была реализована, сам же американский шпион мучился в отпуске, томясь неизвестностью. Если бы он знал, что Маша уже выдал с потрохами все его источники информации и тайники, если бы он ведал, что Катков уже имел список всех секретных материалов, переданных Карцевым американцам! И конечно, когда он катил на машине к Измайловскому парку, где находился основной тайник, он и предполагать не мог, что рядом с ним уже оборудован стационарный пост наблюдения с дистанционным управлением, осуществляющимся невинной юной парой, толкавшей детскую коляску.

Отпускника Карцева не фотографировали, о нем снимали целый фильм (наверное, лучший фильм о шпионаже, куда там поделкам о Джеймсе Бонде!), все его действия ложились на пленку, которая поздно вечером демонстрировалась Каткову и Кусикову.

— Вот сволочь! — сказал Кусиков, любовавшийся зрелищем вместе с шефом. — Что, интересно, он там сообщает?

— Через час узнаем, — сказал Катков. — Неприятная новость: председатель категорически потребовал военного трибунала над генералом, кто-то капнул министру обороны, что в Куйбышеве вокруг него возня, и ничего не оставалось, как посвятить министра в это дело. Председатель боится, что министр первым потребует суда и нашепчет об этом генсеку, как тогда будет выглядеть председатель? Это чувствительный удар по нашим планам игры с американцами, помнишь, я говорил тебе, что наш основной враг — собственные политики. А ведь Панченко согласился сотрудничать, и мы обещали сохранить ему жизнь.

Катков еще не знал, что по личному указанию председателя генерала срочно вывезли в Москву на столь же срочно созванный военный трибунал. Вердикт был ясен и до суда. Панченко все время молчал, отказался от последнего слова, он был бледен как смерть и, казалось, потерял рассудок. В камеру его повели по незнакомым коридорам, он вспомнил почему-то коридоры суворовского училища в Ленинграде, по которым он иногда бегал. Это были длинные, очень длинные коридоры, и у преподавателей были удлиненные лица, и погоны на их плечах вытягивались, и полководцы Суворов и Кутузов, и адмирал Нахимов на стенах тоже выглядели неестественно длинными… Охранник, идущий впереди (еще двое тащились сзади), указал на дверь, и, когда генерал открыл и вошел внутрь, его уложил выстрелом в затылок ожидавший палач.

Выйдя из дома, Руслановский прошелся вдоль улицы и заметил черточку на фонарном столбе, сделанную красным мелом (и в ЦРУ, и в КГБ красный мел был в большом фаворе), что обозначало срочный вызов на встречу с Машей. Очень некстати: ломались все субботние планы, и прежде всего волейбольная схватка между посольством и торгпредством, в которой резидент, выступавший, естественно, за посольство (хотя мог бы и за торгпредство, тоже нашпигованное его сотрудниками), играл не последнюю скрипку. Как-никак четвертый номер, бич противника у сетки, автор колов, вызывавших угодливые аплодисменты всей советской колонии, обычно собиравшейся на этот матч, дабы поболеть.

Утром посол пригласил его на чисто мужской ланч, такие события давали шанс не только получить дополнительную информацию, но и за бутылкой виски решить некоторые внутренние вопросы, касавшиеся прежде всего отдельных сотрудников КГБ. К одним у посла имелись претензии, что они плохо работают по линии «крыши», другие, наоборот, уже месяцами добивались от посольского завхоза замены расшатанной кровати или истертого дивана, третьи возмущались, что посольство не оплатило полностью расходы на зубного врача.

Последний пункт был особенно острый: бесплатная медицина в Стране Советов автоматически переносилась и на заграницу, однако хитроумные совграждане ухитрялись не только полностью залечивать все свои зубы, но и вставлять золотые и пластиковые, делать мосты и даже новые челюсти, что выливалось в огромные счета. Понаторевшая публика просила зубных врачей проводить новые зубы как пломбы или просто лечение, для американцев это не составляло проблемы, зато в бухгалтерии посольства возмущались злоупотреблениями (кто же оплачивал в СССР золотые зубы?), метали по этому поводу громы и молнии и даже взяли на крючок наиболее активных пациентов. Теперь планы менялись.

Руслановский вернулся домой, выпил для бодрости чашечку кофе и обратился к жене:

— Галочка, давай поедем сегодня за город, возьмем Маринку, подышим воздухом…

Галине не пришлось разъяснять причины изменения планов субботы: жизнь мужа была таинственной и непредсказуемой, она уже множество раз участвовала в операциях, которые для американского наружного наблюдения выглядели как патриархальные загородные прогулки с любованием неповторимыми пейзажами и легким пикником в лесу, на разрешенной властями полянке. Дальше все развивалось по традиционному сценарию: чета с дитем медленно выехала из дома (резидент заботился, чтобы наружники не прохлопали его отбытие и четко зафиксировали содержимое автомобиля), час-другой покатались по великолепным дорогам, выбрали стоянку, на которой уже бывали не раз, там находился и столик, где закусили и выпили кока-колы. После этого все трое двинулись в лес, к речке — никаких подозрительных типов вокруг не вилось. По дороге резидент, подмигнув жене и поцеловав дочку, свернул на тропинку и быстрым шагом дошел до остановки пригородного автобуса на шоссе — все было рассчитано до минуты, автобусы ходили по расписанию. Три остановки, выход, уютный загородный ресторанчик.

Маша уже сидел за столиком и потягивал виски, мрачная физиономия агента не предвещала ничего хорошего.

— Что случилось, Оливер? Зачем вы вызвали меня на экстренную встречу?

— Черт побери! — Уэст не сдерживал своего гнева, хотя и старался говорить тихо. — Вы думаете о моей безопасности? Кто информирован обо мне в КГБ?!

Вопрос был поставлен резко, и опытный Руслановский сразу понял, что произошла какая-то утечка. Однако он был убежден, что конспиративный Катков не нарушил договоренности о «тройке», иначе, черт побери, зачем же он каждый раз мотался в Москву для докладов?

— Ав чем дело? — резидент выигрывал время.

— Это я у вас хочу спросить! Я поставил на карту свою жизнь!

Это прозвучало несколько истерически, видимо, Машу что-то серьезно напугало, в таких случаях по всем чекистским правилам требовалось не скупиться на успокоительные таблетки.

— О вас знает самый узкий круг: я, шеф и его заместитель. Еще сам председатель. Ни машинистки, ни шифровальщики, обслуживающие руководство, в ваше дело не посвящены. Разве вам не докладывают, что я каждый раз вылетаю в Москву после нашей с вами встречи? В моей практике не было такой конспирации…

— Знает ли обо мне Гусятников?

— При чем тут Гусятников? Он же всего лишь заместитель Карцева. Естественно, Карцев о вас не знает, не говоря о заместителе.

— Дело в том, что Гусятников попросил политического убежища в Риме и совсем недавно встречался с руководителями ЦРУ здесь в Лэнгли.

Новость огорошила резидента, и он попросил Оливера заказать двойную порцию любимого «бурбона» (сам не сделал этого по профессиональной привычке: английский язык Руслановского не отличался совершенством и выдавал иностранца, вообще с официантами лучше общаться через агента).

— Мне об этом ничего не известно, но я уверен, что он не в курсе…

— Ну и дела… — чуть успокоился Уэст.

А Руслановский мысленно матерился последними словами: вот тебе и мудрый Центр, хоть бы проинформировали для порядка о бегстве Гусятникова! Почему он сбежал? Может, его завербовал Карцев? Уэста, слава богу, он не знает, зато он прекрасно осведомлен обо всех сотрудниках и в Вашингтоне, и в Нью-Йорке, и в Сан-Франциско. Да и почти вся агентура ему хорошо известна, пожалуй, кроме научнотехнической, проходившей по другому управлению. Вот это удар! Тут принесли «бурбон», не доставивший в этих обстоятельствах особой радости.

— Но все равно я очень недоволен вами, даже возмущен, — продолжал Уэст. — Своими действиями в Москве вы поставили меня под удар. Умер Соколянский, — возможно, вы его нейтрализовали; ушел в отпуск Карцев, умчался в Куйбышев генерал, наша дама в отделе кадров переведена на другую работу. Что это? Цепь случайностей? Идиоту понятно, что за всем этим стоит КГБ! Вы понимаете, что делаете? Зачем вы рубите сук, на котором сидите?

— Но ведь вполне естественно, что люди умирают или переходят на другую работу… — неуверенно начал Руслановский, а сам продолжал мысленно чертыхаться: вот говнюки! вот суки! вонючие дилетанты! Кто же так поступает?

— Не морочьте голову, мы же профессионалы. Вы спалите меня! В ЦРУ уже создана секретная комиссия по проверке русского отдела. Между прочим, меня в нее не включили.

Столько мата еще не накапливалось в груди и мозгах резидента, хотелось просто отстегать и Кусикова, и Каткова по голым задницам, этим долдонам не в разведке работать, а чистильщиками обуви, и то, наверное, не справились бы. Однако требовалось соблюсти декорум и не идти на поводу у разыгравшихся эмоций.

— Мы все делаем для вашей безопасности. Разве не я сообщил вам о возможности вербовки военного атташе? Это поднимет ваш престиж в ЦРУ и отметет подозрения.

— За это спасибо. Кстати, мы очень неплохо задокументировали его адюльтер в калифорнийском отеле. Еще немного — и будем вербовать.

Далее события приняли несколько неожиданный оборот: Маша поставил вопрос ребром и скромно попросил разовую компенсацию в размере полумиллиона долларов за возросший риск, на что требовалось особое решение высочайшего органа — политбюро ЦК КПСС. И вообще встреча прошла сумбурно, Маша не переставал говорить о случайностях, подстерегавших на каждом шагу («видите, сидит в ресторане дама, а вдруг она знает и меня, и вас?»), и опять об этом Гу-сятникове, и опять о страшном риске. Резидент слушал и нервничал: встреча затягивалась, и это было явно против правил. Длительность встречи всегда несет риск, и не только из-за знакомой дамы, но и благодаря внезапным рейдам полиции, разыскивающей злоумышленников, наблюдательности ушлых и ушастых официантов, всегда ладивших с ФБР и быстро определявших национальность посетителя, бывают и неожиданности, когда куратор и агент надираются и ведут себя так раскованно и громко, что посетители за столиками быстро увлекаются их беседами. Бывает и так, но с Руслановским этого не случалось, он усвоил давно, что протяженность во времени подтачивает встречу, она всегда гибельна, длинная встреча влечет за собой провал, это аксиома для любого разведчика.

— Извините, Оливер, наше время истекло, вам уже пора.

Уэст встал и выскользнул из ресторана, махнув на прощание рукой, а резидент выпил еще один «бурбон» (хотел двойной, но железная воля пересилила, хотя хотелось зверски, нервы были на пределе), молча расплатился, по-прежнему притворяясь немым, вышел, сел в автобус и добрался до стоянки, где и воссоединился с любимой семьей. Операция прошла нормально, в Центр полетела личным шифром (без помощи шифровальщика) телеграмма, напоминающая бред: сплошные иносказательности и условности. Ночью раздался звонок от дочки сестры, умолявшей дядю срочно вылететь в Москву на свидание с больной и привезти американских лекарств (сотрудницы ФБР, прослушавшие беседу по международной линии, даже сочувствовали сестре и восторгались человечностью резидента, выполнявшего все просьбы родственницы). Тут же Руслановский не постеснялся для резервации билета поднять с постели представителя «Аэрофлота», проблем с билетом не было, представитель просил Руслановского звонить в любое время суток, люди есть люди, и всем понятно человеческое горе.

Директор ЦРУ и его заместитель Холмс обедали в столовой для начальства, примыкавшей к кабинету главного. Блюдом дня были спагетти с пармезаном, к этой простой пище директор имел пристрастие еще со времен американской высадки в Италии. В операции он участвовал как серый рядовой, не удостоился ни одной награды (в официальной биографии это не акцентировалось, как и приверженность бензоколонному бизнесу). Зато при желании можно было сделать вывод, что директор одерживал победы бок о бок с генералами Эйзенхауэром и Брэдли и заложил основы американского процветания в энергетике. Холмс, старавшийся держать форму, трудился над блюдом без всякого энтузиазма и жалел, что поддался уговорам директора и не взял недожаренный стейк с зеленой фасолью.

— Вы не умеете есть спагетти, — учил директор. — Истинные итальянцы едят их по-другому, — и он ловко накрутил макароны на вилку и отправил в рот. Холмс посмотрел на часы.

— Уже два часа, Гусятников у вас в приемной.

— Любопытный парень, — заметил директор. — ' Вообще в мире спецслужб гораздо интереснее, чем в адвокатских фирмах, где я работал до прихода сюда (бензоколонки были пунктиком, об адвокатах знал понаслышке, однако некоторое время прикрывал свой бизнес собственноручно созданной адвокатской фирмой). Если точнее, то тут просто сумасшедший дом. Иногда я просто не понимаю, зачем нужна вся это возня, если информацию, добытую с таким трудом, можно запросто прочитать в «Нью-Йорк таймс». Ну на черта этому русскому перебегать к нам? Неужели он так любит Запад? Или ему нужны деньги? Зачем он это сделал?

— Я ему не верю, — сказал Холмс. — Думаю, что КГБ направил его для глубокого внедрения в нашу организацию.

В этом и коренились разногласия в верхушке, словно возник из небытия и возродился дух Джека Энглтона, дружившего в свое время с Холмсом, о чем тут же ему и напомнил директор.

— Я ценю ваш профессионализм, — добавил директор, смягчив пилюлю, — однако, как говорится, хорошая винтовка не только стреляет, но и давит на плечи. Изнанка разведывательного профессионализма — это вечная подозрительность.

Самое ужасное, что Гусятникова уже провели и через детектор, и через допросы, и через психологические тесты, решительно ничего не давшие. Можно (и, вероятно, нужно) подозревать любого перебежчика, но как начать ему верить? Позиции у Холмса были явно уязвимыми. Искать новые средства проверки? Но какие? Ничтоже сумняшеся, он предложил подсыпать Гусятникову хорошую дозу психотропного порошка, который ввел был его в полную откровенность, однако директор привел слова Талейрана (из того же сборника цитат) о том, что в любом деле не нужно слишком усердствовать, а заодно и напомнил, что его друг Энглтон в свое время засадил почти на пять лет в тюрягу перебежчика КГБ Юрия Носенко, считая его засланным русскими для развала ЦРУ. Носенко оказался честным предателем и совсем не подставой КГБ, в сенате вскоре разразился скандал по поводу незаконной деятельности ЦРУ (продержать в тюрьме несколько лет без суда и следствия пусть не гражданина США, но не скотину же!), и вообще подозрительность Энглтона вышла боком всей американской разведке.

Холмс пожалел, что затеял этот разговор, а директор напоследок пошутил:

— А вдруг еще остались наивные люди, которые искренне верят, что на Западе очень хорошо? Вдруг Гусятников таков?

— Такое впечатление, что вам Запад опротивел и вы только и ждете случая уйти на Восток, — несколько грубовато заметил раздраженный Холмс.

— Честно говоря, иногда хочется убежать из этого бардака и забраться куда-нибудь в хижину, — бесхитростно заявил директор. — Эх, если бы сбросить десяток лет, можно было бы прихватить и молодую девку! — добавил он (странно, что не нацепил при этом техасскую шляпу). — Ну, пойдем, поковыряемся в загадках славянской души.

Юмор бензоколонщика претил Холмсу, но он пару раз улыбшулся из уважения к президенту, которому не повезло с другом. Они закончили трапезу и двинулись в кабинет директора, где в приемной их уже ожидали Евгений Гусятников и Уэст. В кабинете все удобно расположились в креслах вокруг кофейного столика, отделанного цветной керамикой. Запевал директор, в основном на оптимистические темы славной погодки, состояния и настроения, затем бразды правления по разработанному сценарию принял на себя профессионал Холмс.

— Господин Гусятников, я хотел бы, чтобы вы правильно нас поняли, — начал он как можно мягче. — Мы с вами профессионалы, поэтому поставьте себя на наше место. Что бы вас волновало в первую очередь?

— Естественно, не заслан ли я специально КГБ…

Все засмеялись. Заговорили о демократии. Гусятников рассказал близкий сердцу анекдот: американец и гражданин СССР спорят, где больше свободы. «Конечно, в США! Я могу выйти к Белому дому и прокричать: «Долой президента Рейгана!» И ничего мне за это не будет!» — горячится американец. «Чем ты отличаешься от меня? — ворчит совок. — Я тоже могу выбежать на Красную площадь и прокричать: «Долой президента Рейгана!» Еще посмеялись, но смех как-то внезапно оборвался, директор, спасая положение, разлил в чашки кофе и поднял свои непрофессиональные глаза на заместителя.

— Отличный анекдот, — отозвался Холмс. — И что бы вы предприняли?

Евгений улыбнулся и снисходительно взглянул на Холмса, давая понять, что, по всей видимости, в ЦРУ работают полные олухи, иначе зачем этот вопрос? Будто бы никто не знает, что проверки, тесты и прочая белиберда ничего не значат по сравнению с главным.

— Напрасно вы думаете, что я пришел с пустыми руками. Я отлично понимал, что в подтверждение своей искренности должен буду передать вам серьезные секреты.

Конечно, в ЦРУ трудились не дураки, и даже такой дилетант, как директор, прекрасно знал, что степень искренности перебежчика устанавливается по выданным секретам. Но только каким именно секретам? Состав резидентур? Он и так почти вычислен. Архивные агенты? Это для прессы и историков. Информация о политбюро? Интересно, даже очень интересно, но политические сведения всегда подвержены изменениям. Кровь разведки — агентура, надежность предателя — это выданная им агентура.

Все с интересом следили за каждым словом и даже жестом Гусятникова, Уэст от напряжения вцепился в ручки кресла — ведь он не поверил заверениям Руслановского, он был убежден, что его дело пролистали многие руки, в том числе и проклятого перебежчика, явившегося словно снег на голову. А вдруг нет? Вдруг Руслановский не соврал? Боже, молился мысленно Оливер Уэст, Боже, спаси, Боже, я вечно буду славить тебя, я не сделаю больше ничего дурного. Я пожертвую все деньги, полученные от КГБ, в пользу церкви, прямо завтра, если ничего не случится, отправлю двести тысяч, нет, сто тысяч, двести слишком много, двести выглядит подозрительно, пойду в банк и выпишу чек, нет, несколько чеков по десять тысяч (не слишком ли много?). Боже, спаси, пойду прямо в протестантскую церковь Святого Георга и вручу чек священнику… А вдруг он присвоит деньги себе? Разбросать несколько пачек долларов по разным кафедралам Вашингтона, а лучше для конспирации и в Нью-Йорке, везде есть специальные урны для приношений, что-то дойдет и до Бога…

— Полгода назад, — продолжал Гусятников как ни в чем не бывало, — вы уволили из русского отдела молодого сотрудника Гарри Моргана, который готовился к поездке в Москву. Причина — злоупотребление наркотиками. Так вот: он связался с КГБ в Вене и начал за деньги передавать информацию.

— Боже мой! — вздохнул Уэст совершенно искренне. — Теперь все ясно.

Все было ясно, но не совсем. Гарри действительно работал у Уэста, он знал о Нефедове из научно-технической разведки, даже вел одно время его досье, но понятия не имел ни о генерале, ни о Соколянском, это точно.

— Теперь все ясно, — повторил он, ибо понял, что в его собственных интересах исходить из того, что Морган пошуровал во всех углах русского отдела.

— Это еще не все, — сказал Гусятников. — В вашей шифровальной службе работает Моника Дейл. Она скоро собирается на пенсию. Уже три года она сотрудничает с КГБ.

Наступил шок: проникнуть в эту святая святых… Боже, ведь там не только секреты ЦРУ, но и других ведомств, и всего разведывательного сообщества, и агентства национальной безопасности, и Пентагона, и лично президента.

— Имели ли эти люди доступ к информации о нашей агентуре в Москве? — включился в профессиональную беседу взволнованный директор.

— Это надо проверить по агентурным делам. Но даже если прямого доступа не было, это не исключает, что они могли знать об агентуре косвенным образом… например, из разговоров между сотрудниками, — тонким психологом был Маша и живо понял, где собака зарыта.

— Я думаю, дело носит чрезвычайный характер, требует экстренных мер и нам надо посовещаться. Благодарю вас за ценную информацию, господин Гусятников! — директор встал и торжественно пожал руку бывшего кагэбиста, словно только что приколол ему на грудь высокую награду. Гусятников и Уэст встали и вышли из кабинета, там к перебежчику присоединились нижестоящие чины, с которыми он и возвратился в свой лесной дом отдыха.

— Соедините меня с директором ФБР. Вот видите, профессионалы не всегда оказываются правы! (Это он Холмсу.) Хэллоу, Боб (это уже в телефонную трубку), как поживаете? У нас неприятное дело: двое сотрудников работают на КГБ. Я сейчас же направляю досье на них курьером и прошу взять их в оборот, собрать улики и добиться ареста.

— Я вам глубоко сочувствую, но это потребует времени, — со скрытой радостью ответствовал директор ФБР, по традиции не выносивший ЦРУ и считавший его сотрудников белоперчаточниками, сидящими на хребте у налогоплательщиков. — Огромное спасибо, мы немедленно примем меры и завтра же обговорим дальнейшие действия перед совещанием у президента.

Боб действовал, как обещал, быстро и энергично. В прибывшие досье тут же вцепились двое следователей из когорты неутомимых, которые пошли по следу, как гончие. Поставили под полный контроль разгуливавших на свободе преступников, правда, без всяких результатов. Но что делать? Специально созданная рабочая группа ФБР и ЦРУ в порядке исключения предложила задержать Моргана по подозрению в торговле наркотиками (кое-какие нарушения были зафиксированы в деле, собственно, за это его и выперли) и основательно допросить. Если расколется — хорошо. В любом случае на суде в качестве свидетеля можно было бы выставить Гусятникова, предварительно дав ему политическое убежище и даже американское гражданство — лучший подарок для беглеца. Аналогичный вариант предлагалось осуществить в отношении Моники Дейл, о букве закона особенно не заботились — ведь на карте стояла национальная безопасность страны, а не какие-нибудь хлипкие человеческие жизни. Интересы Соединенных Штатов Америки священны и должны охраняться любыми средствами, желательно (но не обязательно) под демократическим соусом.

Моргана арестовали прямо на улице, взяли за шкирку (работали четверо) и буквально внесли в автомобиль, он и пикнуть не успел, а когда раскрыл рот и увидел у носа жетоны ФБР, неожиданно залил сиденье, причем жидкость оказалась чрезвычайно вонючей, и одного из фэбээровцев вытошнило. Допрашивали его предельно грубо, словно матерого преступника (а кем еще он был?), разворошившего все секреты ЦРУ, однако не учли, что многие наркоманы (а он не только подторговывал) склонны к истерикам и совсем не так затормо-женны, как их рисуют. К тому же Морган вобрал в себя и обидчивость, и тщеславие, и болезненное самолюбие, все это перло из него, как лава из вулкана, и в конце концов следователи пришли к выводу, что взяли чистой тъоды психопата, от которого проку, как от козла молока, а неприятностей — горы. Посему порешили временно выпустить его, сохранить плотную слежку и посмотреть, попытается ли он искать связи с русскими.

С предательницей-шифровальщицей Моникой Дейл все оказалось гораздо проще: во время обыска у нее на квартире под паркетом в тайнике обнаружили два контейнера с микропленкой, целую кучу сфотографированных шифровок. Водопад секретов (уже виделся шумный скандал, отставка директора и прочие неприятности для ЦРУ, в таких грязных делах президенты не миндальничали со своими клевретами и смело жертвовали ими ради чести своего кресла). Когда вскрывали паркет, Дейл упала в обморок и пролежала в трансе часа два, затем без всяких оговорок призналась, что работала на КГБ.

Любая победа одной секретной организации слишком часто оборачивается полным фиаско другой: ФБР торжествовало, словно все это оно распутало само, благодаря нюху и оперативности своих сотрудников и без всяких русских перебежчиков, снова загудело в воздухе, что ЦРУ пропахло молью и изъедено русскими «кротами». И вообще, на кой черт разведка, если из нее постоянно утекают секреты (точно по такой же схеме разыгрывались игры и в Москве при аресте американских шпионов в разведке).

— Самое грязное дело в жизни — это не шпионаж, а политика! — возмущался директор ЦРУ, ожидавший, когда на его шею опустится президентский топор. — На что это нас толкает? Да на то, чтобы мы всячески скрывали все свои неизбежные промахи!

Опередив главу ФБР, директор ЦРУ успел доложить о триумфальном успехе — переходе на сторону побеждающей демократии прозревшего кагэбиста, выдавшего двух предателей, последнее он сообщил скороговоркой, как нечто не совсем приличное.

Президент выслушал директора без всякой радости и заметил:

— Я уже давно пришел к выводу, что в любом случае — добиваетесь ли вы крупных успехов или же терпите поражение — я, как президент Соединенных Штатов, имею из-за вас только неприятности.

Казалось, как тут не поверить Евгению Гусятникову, заложившему своих, однако его еще раз посадили на детектор лжи, допрос проводился по специальной методике, явно разработанной идиотами, начитавшимися Фрейда. На все вопросы существовали лишь «да» и «нет», что бесило Гусятникова и заставляло зашкаливать и без того ненадежные стрелки прибора. Сожительствовали ли вы с малолетними? Хотелось бы вам обладать несовершеннолетней? Состояли ли вы в гомосексуальной связи? Нравятся ли вам старушки? Занимались ли вы онанизмом, и если да, то с какого возраста? Занимаетесь ли онанизмом сейчас? Сожительствовали ли с животными? Фрейдизм в вопросах бил фонтаном, и все походило на сумасшедший дом. Наконец Евгений не выдержал экспериментов, позвонил по телефону Уэсту и сказал, что, если вся комедия не прекратится, он публично попросит политического убежища в СССР. Уэст понял это как шутку, с радостью доложил об угрозе самому директору (хорошая подножка Холмсу), тот дал отбой, и Гусятникова снова отправили под конвоем в особняк.

Пока ФБР разматывало «кротов», военный атташе Львов и вся компания уже месяц мучились в Калифорнии, переезжая с места на место. Глава делегации принимал все меры, дабы избежать повторения ночного налета, моментально запирался на ключ и не отзывался ни на какие стуки. Однако Анна вела себя так, будто и не вылезала из его постели, и иногда публично гладила его по волосам и называла на «ты», что вгоняло в краску присутствующих при этом святотатстве сопровождающих.

Однажды в воскресенье, когда Львов в одиночестве обедал в ресторане, сплавив в кино Анну и свой эскорт, к его столику подсели добродушно улыбавшийся Оливер Уэст с мрачноватым коллегой, напоминавшим задумчивого ворона (это объяснялось не подвигами в русских степях близ Арзамаса-16, а всего лишь месячным пребыванием в больнице для алкоголиков).

— Извините, господин Львов, но мы хотели бы иметь с вами чисто профессиональный разговор, — сказал Уэст и положил на стол фотографию, при виде которой атташе чуть не хватил удар.

Анна словно колдовала с ним, и под ним, и над ним, — неужели все так непристойно выглядело? — по ее лицу бродили вожделеющие улыбки, а голая грудь… ужасно! и еще ужаснее лицезреть самого себя, похожего на похотливого монаха из Боккаччо, дорвавшегося наконец до своей цели. Дрожащими руками он разорвал фото на мелкие куски и швырнул в лицо Уэсту.

— Не волнуйтесь, господин Львов, — урезонил его Уэсг. — И помните, что у нас есть негативы. Вот мой телефон!

Сотрудники ЦРУ поднялись из-за стола и перешли в бар, явно не собираясь уходить и демонстрируя свою уверенность в успехе. Львов потерял аппетит и удалился к себе в номер, там он метался весь вечер, грызя от волнения, ногти. Как назло, именно в это время влюбленная Анна постучала к нему в комнату. Бурля от гнева, он рванул дверь и заорал, брызжа слюной:

— Иди отсюда вон, шлюха! Чтобы и духу твоего тут не было!

После этого выплеска он почувствовал слабость и рухнул на диван, положив под язык валидол. Потрясенная неожиданной грубостью, Анна, рыдая на ходу, помчалась к себе в номер, там она порылась в сумке, нашла пачку снотворного, перекрестилась и проглотила все содержимое, запив кока-колой. Затем она позвонила атташе, все еще доводившего свой пульс до нормы.

— Прощай, любимый! — театрально простонала она сквозь слезы и положила трубку.

Насмерть перепуганный Львов рванулся в ее номер, застал распростертой на постели и умирающей, как в «Даме с камелиями», позвонил портье и срывающимся голосом сообщил о самоубийстве (другого подходящего слова в английском языке он по нервности не отыскал). Примчалась «скорая», Анну пронесли на носилках через отель, Львов шел рядом (не убегать же в такой ситуации!), с ужасом думая, что все это фиксируют на пленку американцы. К счастью, дело обошлось легким испугом, и на следующий день советская делегация вместе с бледной, молчаливой Анной вылетела в Вашингтон. На аэродроме их встречали посол и Руслановский, взволнованный папаша бросился к дочке, а Львов отвел в сторону резидента.

— Александр Александрович, случилась беда: меня пытались завербовать американцы.

— С какой стати?

— Глупейшая история, — заволновался Львов. — Эта девчонка положила на меня глаз и буквально чуть не изнасиловала. Слово офицера, между нами ничего не было, я и не подозревал, что американцы засняли всю эту дурацкую сцену… ведь на фотографиях не видно, что ничего между нами не было… ну, полураздетые мы…

Атташе оправдывался, как мог, и выглядел жалко, словно его поймали на кобыле. Да как тут было геройствовать, если и ежу было ясно, что за такой разврат, да еще под американским наблюдением, полагалась позорная высылка в Москву, выговор или даже исключение из партии, ну а дальше служил бы затычкой в каком-нибудь дальнем гарнизоне. Он заискивающе смотрел в глаза Руслановскому, слывшему в совколонии жестким, но правдолюбивым, совсем недавно он даже защитил одного советника МИДа, по недомыслию заметившего, что Солженицын обладает талантом, хотя и сволочь, — высказывание дерзкое, по сути дела антисоветское. Правда, амурные дела резидент пресекал в зародыше, но не самолично, а перекладывая ношу на высокоморального парт-секретаря Шиловского, — оба дружили семьями и в Москве иногда вдвоем ходили на сторону: что позволено Юпитеру…

— Ерунда все это, я вам всегда верил и верю, — успокоил Львова резидент. — А вот насчет вербовки… почему бы вам не согласиться с их предложением? Мы будем снабжать их дезинформацией, заодно прощупаем их интересы. Поиграем с американцами, скажем, год, не больше. До истечения вашей командировки. Вы согласны? — Руслановский дал почувствовать, что отказ не принесет военному атташе ничего хорошего.

— Согласен, Александр Александрович!

В этот день праздновали победу и в ЦРУ, и в КГБ. Оливер Уэст доложил о своем подходе к атташе лично директору (в конечном успехе вербовки он не сомневался: Руслановский тут не мог подвести), директор порозовел от счастья и пожал ему руку. Все-таки ЦРУ не только разгребало собственное кротовое дерьмо, а создавало новые агентурные заделы. Торжествовал и Катков: дело атташе и дочки после подхода американцев метеоритом взлетало к оперативным высотам и заслуживало доклада самому председателю как блестящая операция, направленная на укрепление бастионов Маши. Катков даже предложил вызвать из отпуска Карцева, полностью подключить его к делам, дабы не вызывать подозрений у американцев, — пусть занимается грязным бельем атташе и дочки члена ЦК! Однако у председателя эта идея не вызвала энтузиазма, к чертовой матери все эти игры! Зачем рисковать? Нет, шпионов надо стрелять, как воробьев, и не втягивать их в опасные операции…

Карцев нервничал, не зная почему. Ничего подозрительного он не чувствовал, все шло спокойно, но в глубине его души шевелился скользкой змейкой неосознанный страх. Отпуск уже летел к концу, иногда он позванивал на работу, осведомляясь о новостях: Гусятников отбыл в Рим по личному заданию шефа (Катков частенько посылал личных эмиссаров, и это не вызывало подозрений), второй заместитель правил бал без всяких приключений и ЧП, мычал в трубку о том, что все в порядке, а расспрашивать подробнее по телефону не полагалось. Со слов зама, Карцев знал о визитах Руслановского в Москву из-за больной сестры (Вот мужик! — думал он, — молодец! Остались ведь еще на Руси благородные люди!), понимал, что резиденту не до вежливых звонков, и чувствовал себя неудобно. Все-таки, несмотря на подсидки и подковерные драки, люди есть люди и должны принимать участие в неприятностях коллег (равных по чину).

— Знаешь что, Полина, — говорил Карцев жене за игрой в подкидного дурака, скреплявшей их долгий семейный союз, — нам надо принять Руслановского. Он, конечно, порядочное говно, но все-таки резидент, и мы работаем вместе. У сестры его рак… поняла?

— Неужели? — удивилась Полина, подумав, что, слава богу, она сама жива и здорова. — Раз надо, то надо. А когда?

Карцев позвонил на работу, там не знали об очередном визите в Москву резидента и посоветовали обратиться непосредственно к больной сестре Ирине. Не царское дело — звонить сестрам, поэтому Карцев возложил эту миссию на свою толстушку Полину, наделенную истинно украинской, мягкой хитростью.

Женщины еще при царе Горохе встречались в чекистских компаниях, но не прониклись друг к другу, Полина вообще считала Руслановского гнилым интеллигентом и выскочкой, это отношение распространялось и на его родственников, близких и дальних (сестра ей казалась к тому же круглой идиоткой). Ирина не помнила жену Карцева и, когда она ей позвонила и представилась, спутала ее с другой украинкой, тоже супругой коллеги ее брата (мягкий акцент был налицо), только добродушной и отзывчивой, — сколько же лет прошло с тех пор? — именно эта дама и достала ей по блату дивный отрез на платье…

— Ирочка, здравствуй, это Поля! Да, давненько мы не говорили, все недосуг. Как ты себя чувствуешь? Когда приезжает твой брат?

Ирина искренне обрадовалась звонку украинской благодетельницы, с которой она не говорила сто лет и в свое время так вяло поблагодарила за отрез (а платье получилось — хоть в Кремль на прием выходи!), что до сих пор испытывала неудобство. Вопросы о самочувствии и брате упали, как соль на рану. Ирина уже давно считала своего брата скрягой, зажравшимся в своих заграницах, несмотря на приличные подарки, которые он ей регулярно привозил. Она ожидала от него приглашения в Вашингтон, а не шмоток, она ни разу не была за границей и жаждала ее понюхать. Напрасно Руслановский объяснял ей, что ЦК не поощряет подобных приездов родственников (загадочные причины сводились к простому соображению: можно обойтись и без этого), однако сестрица этому не верила и все объясняла скопидомством брата. Свое согласие на симуляцию болезни и сохранение этого в строжайшей тайне (как и все у чекистов) она дала, взяв с Рус-лановского клятву пригласить ее в Вашингтон, хотя считала симуляцию богопротивной и грозившей обернуться в истинную болезнь. От жены коллеги и начальника брата секретов не было, это же не артистки или портнихи, это же проверенная публика, свои.

— Да хорошо я себя чувствую, и зачем он только всю эту гадость придумал? Разве можно придумывать болезнь человеку? — тут же сломалась она и выдала строжайший секрет.

— Так ты что? Здорова? — удивилась Полина.

— Слава богу, здорова, Поленька. Хотя чувствую себя хуже, чем раньше, и это мой брат накликал. Правильно говорят: не употребляй слова всуе. Вроде бы из-за меня стал каждый месяц приезжать, а жену там оставляет… Уж если ты и завел какую-то кралю, то нечего родную сестру в это дело впутывать (новый поворот, вконец ошеломивший Полину). А прилетает он завтра, сегодня по телефону звонил…

Эта новость заставила Карцева оцепенеть: в чем дело? почему эти выезды санкционирует Катков? неужели его раскрыли и водят за нос? Не надо паники! (в животе засвербило), спокойно (ладони покрылись потом, жилка на виске пульсировала), без паники, могут быть и другие дела. Может, его отпуск вполне естественен. Впервые в жизни Карцева, который мог заснуть в любое время и в любом месте — просто Уинстон Черчилль! — поразила жестокая бессонница, причем все время чудились шаги на лестнице и воспаленный мозг рисовал картины собственного расстрела, почему-то у стены полуразрушенного дома, с повязкой на глазах. «Взвод, пли!» — истошно визжал молодой лейтенант и всаживал ему в грудь пулю за пулей из своего «Макарова».

Пока Карцев мучился, его соперник уже коснулся ногами московской земли и спешил на встречу с шефом, намеченную на девять утра. Он успел привыкнуть к этим рандеву, хотя видел в них массу неудобств: прежде всего, из-за вопросов непосвященных насчет сестры. Совсем не ощущая себя любящим братом и благодетелем, резидент чувствовал слабость легенды и добавлял к ней другие личные заботы. Строительство дачи, стремление поменять квартиру, слишком вольное поведение его восемнадцатилетнего сына, который привел в квартиру папы десятиклассницу, объявил ее своей женой и произвел на свет дитя (сущая правда, вот сукин сын!), — так что легенда укреплялась в расчете, что ее отголоски дойдут до Карцева и внесут успокоение в его душу.

— Он просит один миллион долларов, — докладывал резидент на очередной встрече с руководителями разведки.

— Это много, но придется дать, — сказал Катков. — Только предупредите его, чтобы он жил по средствам, не кутил и не пил. Иначе на него может обратить внимание ФБР. Вообще мы слабо контролируем поведение наших агентов. Помните, в свое время в Англии сгорел клерк адмиралтейства Вассал? И все из-за того, что он каждый день надевал на работу шелковый галстук, вызывая зависть коллег…

— Я знаю это дело, — заметил Руслановский. — Боюсь, что эта версия распространена английской контрразведкой, дабы скрыть своего «крота». Что касается Уэста, то он чрезвычайно осторожен и профессионален, каждый раз твердит мне, что самое страшное в разведке — это случайность, именно она и губит агентов. Он очень волнуется в связи с бегством Гусятникова…

— А чего волноваться? Вам же хорошо известно, что Гусятников о нем не знает. Ничего, этого предателя все равно настигнет пуля, мы еще до него дотянемся… — шеф ловко разыгрывал перед резидентом свои гамбиты (не дай бог догадается, что Гусятников послан Центром).

Руслановский сознательно сгустил краски, описывая возмущение Маши исчезновением американских агентов, он и сам считал это вопиющим безобразием и полным непрофессионализмом. Разве в разведшколе не рассказывали о тактике «длинной веревки», когда английская контрразведка до самого начала войны намеренно не арестовывала немецких агентов? Да и наши органы занимались этим не хуже, в свое время даже черносотенца Шульгина заманили в Союз и выпустили обратно, а тут… Арестовали всех, на свободе лишь Карцев, не повлекут ли эти провалы закат Маши?

— Не думаю, — ответил шеф. — Американская пресса пишет, что Гусятников выдал двух наших агентов, которые знали об американской агентуре в Москве. На них и падет вся вина. К тому же мы укрепили позиции Маши, подбросив ему вербовку военного атташе.

Только тогда в голове у резидента сработало: неужели Гусятников выполнял задание шефа? В целях глубокой зашифровки Маши? Невероятно! Такие умопомрачительные кульбиты, с приношением в жертву агентуры напоминали высший пилотаж дезинформации. Неужели Катков был способен на такое? Если так, то он изощреннее французского министра полиции Фуше или шефа загранагентуры Рачковского, перед ним шляпу нужно снимать!

— Карцев скоро выходит на работу, он собирается пригласить вас на ужин. Но самое неприятное, что на днях ваша сестра наломала дров: рассказала его жене, что она не больна и все выдумали вы. Разговор засекла наша служба подслушивания.

— Вот мерзавка! — возмутился Руслановский. — Значит, она провалила мою легенду.

Кусиков, как обычно сидевший рядом с шефом, вульгарно захохотал и молвил вещее:

— Все бабы — болтливые сороки!

И добавил от души:

— И б…!

Катков покивал, помолчал и вдруг вынул из ящика стола коробочку и пододвинул Руслановскому.

— Откроете потом, и будьте осторожнее… Возьмете с собой, когда пойдете в гости.

— Что там такое? — спросил резидент и осекся под холодным взглядом начальника разведки.

— Как вы знаете, мы против террора, об этом еще великий Ленин писал… Однако из любого правила есть исключения. Вы поняли?

Руслановский кивнул, хотя доходило до него трудно. Он прошел в разведке путь от младшего опера до резидента, шагал сквозь огонь, воду и медные трубы (последнее считал самым тяжелым испытанием). Участвовал во всех разновидностях разведывательных операций, однако мокрые дела были для него в новинку.

В машине он открыл коробочку и внимательно рассмотрел крошечные пачки с порошком. Душа металась между добром и злом, Руслановский считал себя человеком строгих моральных принципов, не опускавшимся до подлости, впрочем, колебался он недолго, интересы дела легко одержали победу над высокой моралью, прав был Питт-младший, когда говорил, что интересы государства — суть оправдание подлости тиранов и рабов.

Катков тоже не испытал приятных чувств, поставив перед резидентом тяжкую задачу: он не любил действовать без санкций свыше. А в данном случае, когда он докладывал дело Карцева председателю, тот потер двумя руками залысины, пожевал сухими тонкими губами и промолвил:

— Представляете, какой будет удар для всех нас, когда он заговорит на военном трибунале. Организация будет скомпрометирована навсегда, политбюро наверняка вкатит мне выговор, если не хуже, а вас… вас придется перевести на другую, менее важную работу…

— Что же делать? — заволновался Катков, но шеф неопределенно пожал плечами и не посоветовал ничего вразумительного. Однако за бесстрастным блеском очков в умных, цепких глазах Катков прочитал намек. Сначала он не поверил себе — ведь политбюро запретило политические убийства после ликвидации Бандеры, и не потому, что вдруг переродилось в гуманистов, а по той причине, что, как правило, убийство оборачивалось огромным политическим скандалом и ничего, кроме неприятностей, не приносило. Неужели? Значит, ему поручалось без всякой страховки… Без всяких бумаг, без решения политбюро и даже без визы председателя, на свой собственный страх и риск…

Председатель смотрел внимательно сквозь очки, седой как лунь, хитроумный колдун.

— Еще великий Ленин выступал против террора… но теория суха, и вечно зеленеет дерево жизни.

Каткову предоставлялся карт-бланш со всеми вытекавшими отсюда последствиями, решение самостоятельное и непростое, поэтому совсем неудивительно, что после встречи с резидентом рука невольно потянулась к холодильнику и извлекла оттуда традиционное содержимое.

— Все-таки дурак у нас резидент, — захохотал Кусиков. — Ведь ему и в голову не пришло, что Гусятников — это наша красная селедка! Ваша идея. Все-таки у тебя не голова, а золото, Витя! Давай выпьем за твою голову! (В минуты восхищения друг детства Кусиков переходил с шефом на «ты»).

За голову выпили с энтузиазмом победителей, Кусикова отнюдь не шокировало решение убрать предателя, наоборот, чего тут либеральничать? Еще Горький писал, что предателей нужно давить, как вшей, — так во время войны расстреливали дезертиров (во время войны Кусиков служил в Смерш), чего с ними цацкаться? Он не понимал, что Каткова беспокоил не столько сам акт возмездия, сколько непредсказуемые последствия, — ведь шеф хорошо помнил то время после двадцатого съезда, когда начали таскать надопросы старых чекистов, участвовавших в сталинских репрессиях, а вдохновителей сталинского террора, выдающихся разведчиков Судоплатова и Эйтингона, запросто отправили в каталажку. Разве не может наступить такое время, когда какой-нибудь вонючий законник раскрутит дело убитого Карцева и потребует привлечения к суду Каткова и Руслановского?

Тем временем, как и ожидалось, Карцев дозвонился до резидента и пригласил его на ужин в недавно полученную квартиру на Большой Бронной улице. Угощали по первому разряду: закуска а-ля рюсс (соленые огурцы, помидоры, рыжики и прочее), нежная, как поцелуй арфистки, малосольная семга, икра черная и красная, угорь, выловленный лично в Эстонии и закопченный тоже лично. Баранья нога, изысканная, с минимумом жира, взятая по блату в «Арагви», Полина запекла ее в духовке и подала на огромной грузинской тарелке, обложив зеленью. Пили просто и с любовью: Руслановский отказался от «бурбона» и предпочел водочку на лимоне, Карцев же с головою окунулся в «Чивас ригал» — ведь резидент притаранил в подарок целый ящик этого божественного напитка. Баранину, естественно, ели под кахетинское и кварели, причем не из московских магазинов, а лично присланное из братской Грузии председателем республиканского КГБ. Полина для приличия посидела минут десять с мужчинами, повздыхала о быстротечности бытия, неблагодарности детей и прочее, выпила рюмку и ушла в другую комнату, оставив мужчин одних.

— Долго ты будешь в Москве отсиживаться, пора и на передовую, — говорил Руслановский. — Вот я через год уеду, ты меня и замени.

Предложение было неожиданным и лестным для Карцева: хотя он числился непосредственным начальником резидента, но на деле последний имел гораздо больше власти и подчинялся председателю.

— Дадут ли американцы мне визу? — засомневался Карцев.

— Да мы подвесим здесь на визе их резидента — что им тогда останется делать? Давай меняй меня, а то у меня их демократия уже в печенках! Говорят о свободе, а на улицах бездомные и безработные, повсюду расовая дискриминация. Нас ругают за то, что мы сажаем разных мудаков-диссидентов, а сами вовсю поддерживают военные диктатуры в Латинской Америке! — Руслановский нес всю эту пропагандистскую чепуху лишь потому, что очень нервничал и оттягивал роковой момент. Когда Карцев вышел из комнаты в туалет, резидент проворно (сам удивился своей ловкости!) сыпанул ему в стакан (на нем было написано: занимайся любовью, а не войной) порошок, который мгновенно растворился. Возвратившийся Карцев сразу же впился в виски, вдыхая ноздрями ароматы и размазывая по губам животворную жидкость (и порошок вместе с нею), казалось, что он знал о яде и жаждал быстрой смерти. Руслановский чуть ые упал в обморок от этого зрелища, на лбу у него выступил холодный пот, и захотелось вырвать у Карцева стакан и разбить его вдребезги. К счастью, опьяневший Карцев не замечал состояния резидента и, блаженно улыбаясь, пил из чаши, словно Сократ цикуту.

Занимайся любовью, а не войной.

Дело сделано, можно и отгребать, лекарство подействует через час-другой. Резидент вдруг представил бледное, мокрое лицо Карцева, его судороги на смертном одре, и к горлу прилила тошнота. Он выпил залпом рюмку ледяной лимонной водки, она отбила психическую атаку желудка.

Пора и честь знать (угробив хозяина).

Расстались по-братски, Карцев уже надрался как зюзя, глаза у него слезились, физиономия лоснилась, он долго, с чувством целовал резидента, вдруг ставшего для него не вечным ворогом, а любимым братом и лучшим другом. Руслановский вышел на Тверской бульвар, бегло взглянул на памятник Александру Сергеевичу, маячивший на другой стороне площади. М-да, поэт долго будет любезен народу за то, что пробуждал лирой добрые чувства. А вот будет ли любезен народу резидент КГБ в Вашингтоне? Идиотские мысли, и он двинулся к Никитским воротам. Стояла полночь, на скамейках жались страстные парочки, патологически удлиненный Тимирязев на фоне внезапно появившейся луны казался узкоголовым призраком, взгромоздившимся на постамент. Муки леди Макбет, усмехнулся про себя Руслановский. Дело сделано, разве не вся жизнь — это бред, рассказанный идиотом? Как там дальше у Шекспира? К чертовой матери! Дело сделано, он выполнил приказ — и точка.

И точка. Но у себя на Восстания все-таки глотнул перед сном полный стакан хорошо разведенного водой «бурбона».

Карцев сначала смыл жир с лица и подержал голову под холодной водой (еще студенческая привычка), затем прошел в спальню, размышляя о хорошенькой секретарше, недавно заменившей старую каргу Свету, великую сплетницу, выкинутую наконец из отдела. У новенькой оттопыривался круглый задок, и вообще от нее исходил секс. Карцев проглотил слюну, представив себе картину обольщения. Полина глубоко спала и вдруг показалась ему той самой, с оттопыренной. Сопя, он залез к ней под одеяло, вызвав возмущенные стенания и даже толчки острым локтем, страсть, однако, не отпускала, и он попытался перевернуть супругу на толстую спину. Тут в глазах зарябило, он вскрикнул и потерял сознание. Почти сразу же прибывшая «скорая» из поликлиники КГБ констатировала инсульт с параличом рук и ног и полной потерей речи.

Когда на следующий день перед возвращением в Вашингтон Руслановский узнал об этом диагнозе, словно камень свалился у него с сердца: все-таки КГБ не шел по пути кровавых чекистов, прямо отправлявших свои жертвы к праотцам, все-таки с годами он стал гуманнее… И умнее. А вдруг просто не сработал яд? Такое бывало — ведь яды изготовляют люди, а они несовершенны. Теперь резидент уже не казался себе разбойником с большой дороги и убийцей, в конце концов, инсульт у Карцева мог наступить из-за постоянных пьянок.

В кабинете директора ЦРУ стояла траурная тишина. Холмс, Уэст и сам директор смотрели на телевизионный экран, где Евгений Гусятников давал пресс-конференцию в советском посольстве в Вашингтоне. Еще только вчера он, живой и невредимый, участвовал в пирушке в загородном особняке и даже рассказывал анекдоты, вызывая хохот присутствовавших цэрэушников, уже считавших его своим корешом. Доверчивость победила, и его охрану сняли за ненадобностью: зачем следить за человеком, выдавшим важных агентов? Пусть себе наслаждается свободой в самой свободной и демократической стране!

После пирушки он пошел проветриться, естественно, без всякого сопровождения и вот… Его искали всю ночь, обшарили весь лес, думали, что заблудился, пока утром не позвонили из ФБР и не сообщили, что некто с наружностью беглеца вошел в советское посольство.

— Как объяснить, что вы попросили политического убежища в Риме, а теперь прибежали в свое посольство в Вашингтоне? — спрашивал журналист.

— Я не просил убежища, а был украден сотрудниками ЦРУ в Риме. Сейчас мне удалось от них вырваться, — отвечал Гусятников. — Со мной грубо обращались, надо мною издевались, и все это было ужасно.

— Знаете, когда допрашивали его на детекторе лжи, то наши психологи дали заключение, что у него неполадки с психикой. Внешне он держится совершенно нормально, но, по оценке и психологов, и психиатров, у него тяжелая форма шизофрении, — вставил Холмс, пытаясь подсластить пилюлю.

— Что-то вы мне об этом раньше не докладывали, — язвительно заметил директор. — В результате мы опять оказались в заднице.

— Работа в любых спецслужбах часто превращает людей в психов, — сказал Холмс.

— Очень дельное замечание, — заметил директор. — Прямо для сенатской комиссии, которая тут же начнет искать психов в ЦРУ.

— Иногда мне кажется, что наш основной враг — не КГБ, а Конгресс, — вздохнул Холмс.

Директор только метнул на него презрительный взгляд, собственно, он уже давно продумывал, на какую мягкую подстилку опуститься после увольнения. Но Холмс тоже тут не останется. В это время позвонил директор ФБР и поднес очередной подарок: подозреваемый шпион и наркоман Морган ловко ушел от наружного наблюдения и скрылся в неизвестном направлении. Более того, человека с его внешностью засекли в самолете Лос-Анджелес — Вена. Вывод: Морган бежал в Москву и сейчас, наверное, уже жрег сибирские пельмени в обществе кагэбэшников. Удар был тяжел, но было и оправдание: ордер на арест не выдали, а противозаконные действия привели бы такому скандалу, перед которым померк бы Уотергейт.

Путаница и паника, посеянные Гусятниковым, заставили забыть о «кротах» даже подозрительного Холмса. К тому же ЦРУ не сомневалось, что московская сеть была провалена Морганом и Дейл, выданными тихим шизофреником Гусятниковым, а тут еще неожиданно активизировался Львов и стал передавать Уэсту не только военную, но и важную политическую информацию, полученную из кремлевских источников. Маша радовался, престиж его рос, и даже слышались голоса о целесообразности назначить его вместо Холмса, обреченного на гильотину вместе с директором.

Триумф, гремят литавры, трепещут знамена, палят пушки, ошалело бьют барабаны, — ура! ура! победа за победой, но Случай подкрадывается тихо и незаметно, улыбается в усы и смеется над нами: радуйтесь, дети мои, играйте в свои игрушки, стройте свои домики из песка — ведь одно движение руки…

Встреча Руслановского и Уэста происходила в окрестном парке, где важно прогуливались женщины с колясками. Резидент нетерпеливо ожидал агента на скамейке, положив на колени атташе-кейс. Он легко поглаживал его и думал, как хорошо, что подобный кейс носит каждый третий американец, просто находка для моментальных передач, да и не только для них. С точно таким же кейсом появился и Уэст, он сиял и настроен был на бравурный лад: слухи о грядущем повышении грели ему сердце, работа спорилась и на своем, и на чужом фронте. Оба чуть задержались на скамейке, словно бы встретились случайно.

Незаметно поменяли кейсы.

— Сколько здесь?

— Пятьсот тысяч, остальные пятьсот будут переправлены на ваш счет в Мексике. Будьте осторожны с расходами… не дай бог обратят внимание…

Уэст небрежно раскрыл кейс, там лежали аккуратно сложенные стодолларовые банкноты.

— Не учите бабушку, как пить сырые яйца! — засмеялся он. — Все-таки вы имеете дело с профессионалом. Деньги я разложу малыми суммами в нескольких банках. В моем кейсе секретный доклад директора ЦРУ президенту и еще кое-что.

Поднялся и собрался уходить.

— До свиданья, Александр. Не беспокойтесь обо мне, я работаю без проколов. Обычно прокалываетесь вы, и вообще разведчика губит случайность…

Руслановский смотрел в спину уходившему агенту и тоже радовался. Что может быть прекраснее мгновений триумфа, сладких и томительных?

Уэст двигался по парку победной походкой, светило солнце, улыбались дамы со скамеек, махали ручонками дети, и жизнь казалась прекрасной и — что немаловажно — безбедной. Он легко бросил кейс на заднее сиденье, добрался до центра, где опять же без всяких проволочек (счастье лепится к счастью, а беда — к беде) запарковал машину. Направился на ланч с сенатором из штата Висконсин, членом комиссии по безопасности, пригласившим его для просветления собственных мозгов во французский ресторан недалеко от Капитолия. Уэст насвистывал марш (из «Фауста», он любил эту оперу) и элегантно помахивал атташе-кейсом, с наслаждением осознавая всю значительность своей ноши.

И тут произошло неожиданное: прямо на переходе «зебра», у самого тротуара, где стоял полицейский, атташе-кейс раскрылся и на землю полетели пачки с банкнотами, одна, видимо, оказалась надорванной, и дунувший (словно гуляка купец на блюдце с чаем) ветер весело покатил зеленые бумажки по дороге. Полицейский безмолвно смотрел и на пачки, и на бегущие банкноты, и на Уэста, пытавшегося их нагнать, и на удивленных прохожих, полицейский смотрел окаменело, словно он был не полицейским, а памятником полицейскому.

Наконец статус-кво был восстановлен, банкноты обрели свое место в кейсе и уличное движение, на минуту смешавшись, потекло по прежнему руслу.

— Вам придется пройти со мною в отделение, сэр! — вежливо сказал полисмен. — Тут большая сумма…

— Но я начальник отдела ЦРУ! — возмутился Уэст, помахав у носа стража порядка своим удостоверением (тут же он вспомнил, как в далеком прошлом раскрылся чемоданчик у другого агента).

— Очень хорошо. Туда мы пригласим и ваших коллег, — твердо сказал полисмен.

Сегодня орел, завтра решка, сегодня в Пруссии искусный дипломат, завтра гибнешь от турецкой пули, превращаешься в суперфосфат, вливаешься в зерно, затем в желудок нищего и в землю опять. Круг замыкается и размыкается. Случайно рождение (свободный полет пестиков и тычинок), случайна смерть, случайна жизнь, и все в жизни случайно, и это не подлежит обсуждению, как Бог — единственная Неслучайность. Он еще не думал о последствиях провала, он не знал, что избежит электрического стула и до конца жизни просидит в тюрьме. И даже не представлял, сколько красных селедок витало в мире…