Торговое судно «Советская Россия» облегченно болталось у гаврской пристани, таможенники постепенно сворачивали работу и, прыгая под мелким дождиком, бежали за стойку бара хлебнуть кофе или перно.

Серов дотянул последний ящик до заасфальтированного причала, поставил его на тележку, которую тут же уволок мулат в комбинезоне, вытер пот со лба, содрал с себя ватник и майку и подставил лицо и грудь под охлаждающий небесный душ. Даже Аполлон померк бы рядом с тридцатилетним красавцем: густые темные волосы, широкие брови, сросшиеся на переносице, карие глаза с зорким прищуром, крутые мускулистые плечи и прочие прелести, приводившие в трепет всех секретарш ОГПУ-НКВД.

Он возвратился на судно, переоделся в форму моряка советского торгового флота и трижды постучал в каюту, которую тотчас открыл уже ожидавший его немолодой человек с беспокойными глазами, носивший фамилию Красовский и числившийся на судне помощником капитана.

Закрыв дверь на ключ, он достал из-под спального сиденья саквояж.

— Тут все, что нужно, можешь не проверять.

Но Клим Серов привык проверять и потому внимательно изучил содержимое чемодана.

— Ты управишься до нашего отплытия? — Красовский был серьезен, как филин.

— Если не будет накладок, — ответил Клим, спустился по трапу в своей форме бравого моряка и вразвалку, слегка поигрывая саквояжем, побрел по портовой части города, отмахиваясь от сутенеров и проституток и без всякого интереса скользя взглядом по разноцветным витринам.

В большом универмаге он купил черную широкополую шляпу и полюбовался на себя в зеркало — Франция легла бы у его ног, если бы, конечно, Родина поставила такую задачу. Затем двинулся в сомнительной чистоты туалет (еще говорят, что только в России такие!), зашел в кабину, достал из саквояжа кожаную куртку и штаны клеш, поношенный шарф, красный, как у Аристида Брюйана на плакате Тулуз-Лотрека, и быстро переоделся. В черной шляпе с красным шарфом он походил то ли на квалифицированного работягу, то ли на апаша, во всяком случае, таких, как он, вокруг сновало превеликое множество — и это было самое главное.

Сошел с судна серенький матросик, вышел из сортира уже полнокровный француз.

В поезде он старался держаться незаметно, однако чуть не пал жертвой внимания дамы со шпицем, которая попросила подержать вертлявого пса и вступила с ним в беседу на неизвестном ему французском языке (вообще-то, кроме сносного русского, он еще еле-еле объяснялся на английском и испанском), — тут он едва вырвался и перешел в другое купе.

Добравшись до Руана, пересел на автобус и вышел в тихом курортном городке.

Франция нравилась ему, и он подумал, что у российской буржуазии губа была не дура: редко кто не путешествовал и не любовался этими готическими соборами и прилизанными улочками, обсаженными платанами. Ничего, пришло другое время, гадов вышибли из страны или загнали навеки в землю, мировая революция не за горами, и тогда он непременно приедет сюда отдохнуть от трудов праведных на полные двадцать четыре дня, как в чекистский санаторий в Гурзуфе. Он шагал по аллее через стриженый-перестриженый французский парк и разглядывал маячивший вдали пансион с красной черепичной крышей, он радовался и щедрости природы, и солнцу, и позеленевшим от времени статуям, и всей атмосфере душевного покоя, царившего вокруг.

Особенно радовало, что никакого страха внутри, никакого напряжения, словно шагал на танцплощадку, а не убивать.

У входа его встретила статуя в белом халате, строгая, без улыбки, корректная, учтивая статуя.

— Вам кого, мсье?

— Мсье Льва Седова, — он стоял без шляпы, с ослепительно-красным шарфом и улыбался, как солнце, сияя ямочками на щеках.

— Вы договаривались? Как ваша фамилия?

— Григорий Незванов. Скажите, что я привез вести от его отца Льва Троцкого.

Через несколько минут он уже находился в палате, рядом с кроватью больного Седова, представился, передал письмо от отца (изготовленное в лучших традициях секретной лаборатории НКВД), баночку лисичек, собственноручно засоленных мамой Натальей, и еще кое-что из любимых деликатесов — служба свое дело знала, и все семейные детали были отражены в многотомном досье, там лежали донесения и о болезнях Льва Давидовича, и о его любимых галстуках, и о видах нижнего белья, и о дурных привычках фигуранта и всех членов его семьи.

Седов нежно погладил мамину баночку — это умиляло. Повеяло родиной и домом (бедные родители, уже несколько лет скитавшиеся по миру после изгнания их гнусным Иоськой!), он особенно расцвел, когда увидел относительно свежие эмигрантские газеты, забросал симпатичного визитера вопросами: как идут политические процессы, правда ли, что Сталин накануне краха? Неужели это агония и они всей семьей вскоре вернутся в Россию?

Пока Лев Седов говорил, Клим рылся в саквояже в поисках других сувениров, копался он сосредоточенно, наконец вынул нечто, завернутое в салфетку, и рассеянно, даже глядя чуть в сторону, прикоснулся к руке больного торчащим из свертка невидимым кончиком иглы.

Тот лишь слабо пискнул и откинулся на подушки.

Клим заботливо поправил одеяло, сунул в саквояж письмо и орудие убийства и спокойно, даже чуть бодро, словно только что умылся, вышел из помещения.

— Он заснул, — сказал он сестре с безмятежной улыбкой (она вводила в заблуждение многих, источая доброту). — Еще слаб после операции. Я прогуляюсь по парку и вернусь.

По аллее он прошел легкой фланирующей походкой принца, совершающего променад вокруг собственного замка, хотя хотелось дать деру (кто знает, может, сестра не спускает глаз с его спины?), но за воротами уже перешел на быстрый шаг, а потом — на рысцу.

Около озера с лебедями остановился, достал пакет с формой и увесистый кусок трубы (сволочное грузило с самого корабля оттягивало руку), засунул в саквояж черную шляпу и шарф — отвлекающие яркие приметы, по которым начнут искать. Все было продумано до деталей: человек ведь глуп и запоминает именно попугайское, вроде красного шарфа. Саквояж с богатырским размахом полетел в тихие воды — лебеди вздернули на всплеск еще не свернутые большевиками шеи, но увидели только плавно расползавшиеся круги.

Клим помахал проезжавшему такси, добрался до ближайшей деревушки, там пересел на автобус, победно въехал в Руан почти прямо к отбытию поезда на Гавр.

Снова вокзальный сортир, пахнувший знакомыми ароматами (можно об этом рассказать на партучебе, а то некоторые при слове «заграница» писают в штаны от восторга), там переоделся в форму моряка торгового флота и как ни в чем не бывало взошел по трапу на «Советскую Россию».

Когда Серов постучался к мандражирующему Красовскому, можно было ничего не объяснять: успех бил из него ключом сам по себе, все хорошо, прекрасная маркиза, и они от счастья обнялись и расцеловались.

Через несколько часов судно уже бороздило суровое море, держа курс на город великого Ленина.

Тем временем французская полиция суетилась в поисках молодого красавца в черной шляпе и с красным шарфом, делали это на всякий случай, лишь потому, что личность почившего эмигранта была достаточно известной. Впрочем, дела и не заводили: после вскрытия врач констатировал смерть от разрыва сердца, ничего необычного.

В ленинградский порт примчалась машина из большого дома на Литейном. Чекистов пересадили на московский поезд, в роскошный дореволюционный вагон, в купе с мраморным умывальником, отделанным бронзой, и мягкими диванами — умели жить богачи, только о будущем не задумывались!

Красовский не спал и непрерывно курил, открыв окно, Клим полудремал, вслушиваясь в стук колес.

Тут и приснился чудной сон, который потом не раз подступал к нему: пьяный отец-крестьянин бежал по избе с топором в руке за курицей, которую ему не удавалось зарезать. Изо всех сил он лупил по ней, но не попадал по шее, а отсекал то лапку, то крыло, то клюв. Кровь брызгала на стены, на лицо отца, тот громко матерился, пытаясь ухватить проклятую курицу, а она вырывалась, отчаянно кудахтала, бегала и подлетала вверх, оглушительно ударяя головою в потолок и пачкая кровью икону. Маленький Клим с копной волос соломенного цвета и в лаптях смотрел, как носится по избе отец с топором и вытирает кровь с лица…

Ровно в одиннадцать часов утра (тогда начальство укладывалось в постель не раньше четырех и приходило в десять и позже, подстраиваясь под вождя народов) оба предстали перед начальником иностранного отдела, сухоньким старым большевиком из Гродно, где он начинал свою подпольную деятельность. Выйдя из-за стола, расчищенного от бумаг (словно вот-вот ожидал сдачи дел и ареста — так потом оно и случилось), он пожал обоим руки, Серову — энергично и празднично, как главному герою, Красовскому — формально, как работавшему на подхвате.

— Недавно у нас в НКВД расстреляли еще одну группу шпионов-троцкистов, представляете, как глубоко работало у нас подполье! — говорил начальник вяло, посматривая в окно. — Только вчера арестовали Ежова, — он чуть скривил губы, выражая свое презрение к бывшему наркому, оказавшемуся предателем (приходилось играть даже перед самим собой — не то что перед подчиненными).

Клим Серов доложил подробно, как из Испании, где под началом резидента НКВД Орлова занимался чистками анархистов и поиском скрытых фалангистов, он добрался до Барселоны, как пересел там на «Советскую Россию» и конечно же о самом «эксе» — так скромно называли убийство Седова.

Начальник слушал рассеянно (об операции он уже подробно знал из шифровок), поинтересовался положением в Испании и попросил Клима подготовиться к докладу самому товарищу Сталину — великая честь для чекиста любого ранга. Героя невидимого фронта начальник разведки привез в Кремль и доложил Берия, который приказал ждать, пока он лично не вызовет их на большой прием в честь Октября.

Рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция, ставшие наконец хозяевами страны, ублажали себя в Георгиевском зале у шикарно сервированных столов. Иосиф Виссарионович в белом френче и такого же цвета брюках, по-домашнему заправленных в хромовые сапоги, стоял с Молотовым, одетым в цивильный костюм с галстуком, и наркомом Ворошиловым в гимнастерке и с орденами.

Оба смотрели в рот вождю, но не подобострастно, а по-свойски, как равному среди равных, но все же великому.

— Товарищ Козловский! — закричал Ворошилов, обращаясь к высокому человеку во фраке и с белой бабочкой. — Спой нам «Вдоль по улице метелица метет», спой, пожалуйста!

Тот уже махнул рукой пианисту и приготовился петь.

— Товарищ Ворошилов, — вмешался Сталин, — зачем ты оказываешь давление на нашего народного певца? Товарищ Козловский не хочет петь эту песню, товарищ Козловский хочет петь арию Ленского из оперы «Евгений Онегин»… — вождь любил повторять слова и даже целые предложения, словно впечатывая их в мозги, от этого действительно они становились значительнее и увесистей.

Все радостно зааплодировали, Козловский поправил бабочку. «Куда, куда, куда вы удалились, весны моей златые дни?» Он пел божественно, и все на миг забыли о нервном времени, о врагах народа, притаившихся за каждым углом, и даже Сталин, блаженно сощурив глаза, думал о величайшей силе искусства, которую невозможно объяснить словами.

Все трое — Берия, начальник разведки и Клим Серов — появились в чекистской униформе и замерли у входа, ожидая, когда Козловский закончит арию, затем медленно и аккуратно направились к вождю, гости пропускали чекистов и приветливо им улыбались, словно ангелам, сошедшим с неба.

При виде Берия соратники Сталина тактично отошли в сторону, позванивая бокалами с лучшим в мире советским шампанским.

— Это Клим Серов, он недавно вернулся после известной вам операции во Франции, — доложил Берия.

— И какие успехи у нашего боевого разведчика? — ласково спросил Сталин.

— Газеты сообщили, что Седов умер от сердечной недостаточности, — ответил Берия и тоже расплылся в улыбке, даже пенсне чуть не спало.

Сталин сокрушенно покачал головой, в его глазах играли хитрые искорки.

— Какая печальная новость для его папаши Льва Бронштейна-Троцкого! Бедный папаша! Он метил в красные Наполеоны, но потерял армию, а теперь и сына. Бедный лев! — Сталин ерничал с наслаждением. — Он думает, что он все еще царь зверей, а на самом деле он кролик. Кролик, которому хочется порычать на рабоче-крестьянскую власть и лично на товарища Сталина. Расскажите о положении в Испании, товарищ Серов.

Серов впервые видел вождя на таком близком расстоянии, от волнения язык его онемел. Совсем не тот человек, который весело доставал нечто с иголкой из саквояжа.

Запинаясь, он начал:

— Извините, товарищ Сталин… встреча с вами… большое событие для меня… дайте мне одну минуту собраться с мыслями…

Сталин довольно улыбнулся:

— Как-то странно, молодой человек, делаете такие смелые дела и боитесь товарища Сталина! А ведь мы с вами большевики, мы члены одной партии! Если вы молчите, то можно товарищу Сталину сказать пару слов?

Серов только по-козлиному затряс головой, Берия улыбнулся, а начальник разведки вроде бы и присутствовал, но невидимо, словно и не приходил.

Тут вождь обрисовал обстановку в Испании, она выглядела мрачно: республиканцы оказались хиляками, испанский рабочий класс слаб и неорганизован, везде анархисты, война проиграна, и Франко возьмет Мадрид. И решающую роль в поражении сыграли предатели-троцкисты, пожелавшие провернуть в Испании вторую Октябрьскую революцию, для которой эта страна не созрела, забывшие о смычке рабочего класса и крестьянства. Слишком левые гораздо хуже, чем слишком правые, проводил свою мысль соратник Ленина. Вреда от них больше, чем от генерала Франко, именно от них следует очистить республиканские ряды. Вождь попыхивал своей легендарной трубкой и внимательно изучал Серова, опытный Берия смотрел на Сталина и ловил его мысли, радуясь, что молодой боевик произвел хорошее впечатление.

— Возвращайтесь в Мадрид, — заключил свою речь вождь, — и закладывайте основы для будущего. Хороший садовник вовремя бросает семена!

Он улыбнулся и крепко, по-товарищески пожал руку молодому человеку, кивнул остальным и направился к столикам, где копошилась среди закусок преданная советской власти и лично товарищу Сталину творческая интеллигенция. Там было живее и интереснее, все-таки политика — это тягомотина или кровь или и то и другое.

В те дни 1939 года осажденный Мадрид являл собой тягостное зрелище: республиканские солдаты больше напоминали нищих, в башмаках, перевязанных веревками, измученных недоеданием и неизвестностью. Кое-кто еще дышал революционным энтузиазмом, размахивал знаменами и оружием, складывал на улицах мешки с песком для баррикад, кричал «нон пассаран» и «родина или смерть!», но все равно, несмотря на весь пыл, город выглядел обреченным.

Клим Серов, он же товарищ Петер Энгер (черт знает из какой страны, но коминтерновец и борец за свободу), в кожаной куртке и с кольтом в кармане прошел мимо Прадо (в картинных галереях не бывал никогда — не до искусства, когда решалась судьба мира!), равнодушно взглянул на статую Гойи. Этих изваяний художников, королей и прочей твари в Мадриде было пруд пруди. Он перешел на бульвар, чем-то напоминавший ему Страстной (недалеко, на Сретенке, он проживал в коммунальной квартире, где в одной комнате ютилась вся семья), и уткнулся в когда-то роскошную улицу Гранд-виа. Совсем близко взрывались снаряды, выпущенные гвардейцами генерала Франко.

В отеле «Гранд-виа» царствовал бедлам, в фойе ревели голоса, из ресторана валил папиросный дым. Он поднялся на второй этаж и два раза постучал в дверь номера.

Женщина уже давно ждала его. Высокая, с необычайно широкими плечами — красавицы ключицы мягко подчеркивали и их глубину, и прелесть шеи, — кожа отливала манящей нежностью, короткая шелковая блузка обнажала грудь и умопомрачительный живот с розовым заковыристым пупком. Не вымолвив ни слова, она прильнула к нему, она слилась с ним, она потянула его на пол, покрытый ковром.

И наступила фантастика.

— Как ужасно, что я старше тебя на десять лет, — говорила она потом, прихорашиваясь перед зеркалом. — Спустимся в ресторан? Я страшно хочу есть.

— Там, по-моему, ни черта нет!

Мария Тереза Меркадер, коммунистка до мозга костей, подруга великой Пасионарии — гордости республиканцев Долорес Ибаррури. Латифундистка, наплевавшая на богатство и пожертвовавшая его республике. Страстная поклонница Октября, никогда не бывавшая в СССР, но уверенная, что это — седьмое чудо света, Царство Божие на земле. Многоязычная интеллектуалка, знавшая назубок своего кумира Бернарда Шоу (разве не он, посетив Россию, заявил, что нигде так вкусно не завтракал, откуда ему знать, что на одной Украине в 33-м от голода померли миллионы). Целых полгода подруга великого поэта, убитого потом фалангистами, — Федерико Гарсия Лорки. («И тополя уходят, но свет их прозрачно светел, и тополя уходят, а нам оставляют ветер…») Фигурант дела агентурной разработки НКВД уже целый год, с момента знакомства с загадочным революционером Петером, то ли поляком, то ли русским, то ли евреем, какая, черт побери, разница? Все мы — камерадо, братья и сестры, все мы умрем, но не отдадим ни пяди земли фашистам!

И все же спустились в ресторацию, до одурения набитую оборванной толпой, смолящей все, что попадало под руку, даже сухие листья. У каждого стола торчали винтовки, словно ресторан занимал круговую оборону, рядом со сценой сияло яркое пятно: художник Сикейрос в белой рубашке апаш рисовал углем портрет заросшего густой щетиной солдата республики, иногда он чуть кокетливо вытирал измазанные углем пальцы о белоснежный батист.

Сикейрос воевал и писал непрерывно, делал эскизы к монументальной фреске о братстве народов, которую он мечтал создать прямо на стене одного из дворцов в Мехико. Он не верил в камерное искусство и считал его прихлебателем буржуазии — только просвещение, только культуртрегерство, только живопись и скульптура, вынесенные из затхлых музеев на площади и на стены домов — чтобы трудящиеся каждый день, идя на работу, освящались светом великих шедевров и становились счастливыми и чистыми, как солнце.

Сикейрос указал углем на свой столик (они были давними друзьями), официант принес меню, оно не блистало: суп из пшена — и никаких гвоздей.

— Дай нам бутылку вина, камерадо, — попросил Клим.

— Извини, но вина у нас нет, камерадо, — ответил официант.

Вокруг все дули вино, пришлось сходить за кулисы к хозяину и добыть у него спиртное за приличную плату.

Фламенко, кастаньеты, крики. Одинокое соло «And when I die don’t bury me at all just pickle my bones in alcohol» (Когда я умру, не хорони меня, лишь замаринуй мои кости в алкоголе), пьяный солист брызгал вином на сидевших. Выстрел, агония на полу, убийцы, допив вино, спокойно удалились, полиция для приличия повертелась, выпила вина и тоже смылась, ничего не произошло, все продолжали болтать, смерть уже давно сделалась делом привычным.

— Мне пора в «Гейлорд», — сказал Клим. — Но ночевать я приду к тебе.

— А можно мне туда? Хотя бы взглянуть одним глазом, как живут в роскошном отеле русские бояре. Говорят, что там в паэлью кладут огромных креветок, выписанных из Гренландии…

— Там живут не только русские, и вообще, хватит об этом. Мне пора.

— Неужели ты не знаешь, что в Мадриде не бывает секретов? У нас все тайное становится известно еще до того, как оно стало тайной. Я хочу познакомить тебя со своим сыном, ты же просил…

Они поднялись на третий этаж, номер был закрыт, и Мария, словно большая птица, поскребла длинным ногтем дверь.

Черноволосый юноша лет восемнадцати, с гладко зачесанными волосами, худой, изысканно сложенный (держался грациозно, словно в окружении инфант при дворе короля Фердинанда), с бачками и в очках, в просторном люстриновом пиджаке. Воронова крыла, с белыми крестиками нашейный платок прикрывала накрахмаленная салфетка.

— Это мой сын Рамон, а это товарищ Петер Энгер, — представила Мария.

— Бокал вина? — предложил Рамон.

Стол был сервирован хрусталем и фарфором, что никак не вязалось с суровой обстановкой Мадрида, да и яства поражали голодное воображение: ветчина по-пармски, блюдо с ниццианским салатом и горячее в серебряной кастрюльке, прикрытой крышкой. Но камерадо Энгер не задержался, он был наслышан о сыне, недавно вернувшемся из Мексики, где они с мамой владели домом, он знал о его пижонских замашках, о нем давно уже легла информация в досье, теперь он самолично прощупал материал прежде, чем заказывать костюм.

Покинул «Гран-виа» и зашагал по грязной улице, придерживая рукой карман с кольтом. У ворот отеля «Гейлорд» переминался с ноги на ногу часовой с винтовкой.

— Проходи, камерадо Энгер, — сказал он радостно.

— Ты должен спросить у меня пароль, камерадо, — сказал строго, не терпел бардака.

— Но я же тебя вижу почти каждый день, камерадо Энгер, — удивился часовой.

Клим выдал пароль, получил отзыв и прошел в отель.

В «Гейлорде» было приличнее, тут жили крупные птицы, слетевшиеся со всего мира, тут публика не галдела, а неторопливо переговаривалась за столиками, порою звучал русский (многие изучали его как единый язык грядущего мирового устройства) — здесь жили советские советники по артиллерии, авиации, диверсиям, контрразведке.

Угол «Гейлорда» недавно разрушил шальной снаряд, и часть ресторана огородили.

Рита сидела за столиком с Красовским, недавно прибывшим с кратким деловым визитом, оба самозабвенно пили риоху и откровенно кокетничали. Полненькая блондинка Рита, ожидавшая дитя, работала в резидентуре секретаршей, однако держалась, как будто не вылезала с передовой, носила, подобно своему мужу, кожаную куртку и «товарищ маузер» в деревянной кобуре — все это выглядело немного смешно и нарочито, но Клим не делал внушений жене, он не терпел семейных скандалов.

Увидев мужа, Рита из светившейся от радости дамы тут же превратилась в воплощение страдания, от одного вида которого погасло бы солнце. Преданная жена, вечно переживавшая из-за мужа, часть его жизни и даже тела, та самая Пенелопа, та самая Ярославна, та самая Лорелея, а страдала она от ожидания и от того, что наконец дождалась.

— Слава богу, добрался! — сказал Клим, привычно изображая выжатый лимон. — Ритуля, милая, оставь нас на полчаса, у нас дела.

Рита встала, оправила на себе многочисленные кожаные ремни и пересела за другой стол, дымя сигаретой явно американского производства. В Мадриде уже давно курильщики перешли на табак и крутили самокрутки или, по-простому, козьи ножки.

Красовский прибыл опять для руководства «эксом» — вот уж работенка, когда и наган в руке не держал, и никого не кокал!

Каждый дурак горазд давать общие указания и доводить до сведения решения начальства, которые, между прочим, базировались на донесениях товарища Энгера, полученных от красавицы Марии: поляк Думецкий работал вместе с Троцким еще до революции, Энрико Диас, завотделом в штаб-квартире ПОУМа, регулярно переписывается с проклятым Львом, докладывает о ситуации в Испании и ходе боев, пересылает некоторые документы через Сильвию Энджелофф, бывшую секретаршу предавшего революцию вождя.

— Как ты их будешь убирать? — поинтересовался Красовский, он вызывал у Клима раздражение своим покровительственным тоном.

— Почему я? — удивился Клим. — Разве нельзя использовать для этого испанцев? Все-таки мы контролируем их контрразведку.

— С помощью контрразведки мы сможем убрать Диаса, даму трогать пока не будем, а вот поляка ты должен взять на себя, — твердо сказал Красовский.

— Но почему я?

Красовский только пожал плечами: мол, кто же еще? Ему ведь и в голову не приходило, что можно и самому помараться! Добавил какую-то чепуху о долге, о партии, о «пятой колонне», работавшей на Франко и немцев, — будто Клим всего этого не знал!

Не тянуть с этим Думецким, он крепко насолил нашим в Москве, торопиться, через неделю всем русским придется вылететь в Москву: Мадриду хана! Начальство не интересует технология «экса» — это дело простое и низменное, ему не понять, что не так просто убрать человека, если не знать его в лицо, ему безынтересно, что выйти на Думецкого он может только через Марию, которая потом, мягко говоря, изумится, узнав, что ее близкий друг отошел к праотцам. Как он будет выглядеть перед Марией, разработчицей поляка? И вообще, зачем убивать, и так кровь льется рекой.

Красовский завел старую песню о буржуазной и пролетарской морали, цитировал Ленина, намекал на интеллигентские настроения, свойственные хлюпикам, не понимающим, что только через революционное насилие можно прийти к общечеловеческому счастью.

Клим озлился:

— Это поручение мне не нравится. Я разведчик, а не палач!

— Ты прежде всего чекист, работающий во имя дела Ленина — Сталина. Разве не ты убирал сына Троцкого?

— Но там было все ясно.

— И тут все ясно. Троцкисты — главный враг, даже хуже, чем фашисты.

Рита разрядила скандал, она томилась в дыму, а джаз-банд из трех затасканного вида испанцев заиграл танго. Жена жаждала танцевать, Клим сослался на усталость, но положение спас Красовский и галантно протянул ей руку.

Мария появилась в зале ослепительно внезапно, в чертовом палантине, наброшенном на муаровое платье (все-таки аристократки остаются аристократками — куда до них нашим рабоче-крестьянским девкам, вырядившимся в кожу!), рядом шествовал Рамон в смокинге и с сигарой в зубах.

Все повернули головы: такое яркое явление посреди войны случается редко.

Увидев Клима, оба помахали ему и подсели за столик. Рита напряглась, словно тигрица перед прыжком, у Красовского внезапно заболел низ живота.

— Как тебя сюда пустили? — не очень любезно, но бабам нельзя давать спуска, иначе сядут на шею.

— Я захотела увидеть тебя. И Рамон тоже, ты ему понравился, — она сбросила палантин, обнажила роскошные плечи и блаженно улыбнулась. — Не бойся, я не буду устраивать скандал твоей жене, кажется, это она танцует…

— Мы же договорились, что я приду к тебе поздно вечером.

— Мне скучно, дорогой. Я не могу без тебя. Закажи нам чего-нибудь хорошего, а то мы изголодались в пролетарском «Гран-виа».

Ох уж эти агентессы, они и прекрасны, и коварны, и капризны, и необычайно эффективны в работе, и совершенно бездарны, и никогда не знаешь, успех ли ожидает тебя или позорный провал! Но куда деваться, если служишь Делу?

Клим махнул рукой, подлетел официант, и стол стал заполняться едой и вином.

Танго закончилось. Клим представил непрошеных гостей, натренированная Рита не показала виду, что хочет разорвать на части эту старую выдру, Красовский, он же Тони Грин (по-английски говорил, как и все американские евреи), про себя отметил экзальтированность Марии, что никогда не красит агента НКВД и создает неоправданный риск, — последний в организации принимали только оправданный.

А тут еще Мария возжелала петь, пошепталась с музыкантами и закатила такой шлягер, что все мужики забыли про своих подруг, подхватили песню и устроили ей бешеную овацию. Затем пили вино за республику, за коммунистов и за то, что они, в отличие от фашистов, — хорошие люди.

Вскоре нарушительница спокойствия мирно удалилась с сыном, зал постепенно расползался на сон, Рита потянула супруга в номер, но он уперся, как конь, и сухо заметил, что впереди его ожидают неотложные дела.

— Не эта ли старая кляча? — Рите нельзя было отказать в проницательности.

— Мы работаем вместе.

— По ее морде видно, как вы работаете.

— Неужели ты не понимаешь, что сейчас творится?

— Ситуация в Мадриде настолько сложна, что тебе нужно вставить всем бабам! — и она, обворожительно улыбаясь, крепко сжала рукой гениталии своего супруга, он побледнел от боли и чуть не двинул ей по физиономии, к счастью, вспомнил о беременности, все они, дуры, в этой кондиции сходят с ума.

На этом и распрощались, Клим не испытывал никакого раскаяния (подумать только, чуть не раздавила яйца!), он вообще считал, что работа — превыше всего, романы же — это сопутствующая часть, если это романы, а не агентурные отношения, как у него.

Оперативные беседы камерадо Энгер проводил в интервалах между всплесками любви в уютном номере Марии в отеле «Гран-виа». К сожалению, она постоянно отвлекалась от сути и ударялась в философские беседы — ведь Мария принадлежала к фанатичным католичкам, соединившим заповеди Христа с коммунизмом. Именно в Советской России и осуществились заповеди «не убий и возлюби ближнего», конечно, это не касалось классовых врагов.

Когда он затронул тему Думецкого, уже стояла глубокая ночь и из окна виднелись недоступные звезды. Клим лежал, распластав руки, словно разбившийся ангел, а Мария, встав на колени, деловито брила ему подмышки, временами целуя ему шею и грудь.

— Не терплю мужчин с мочалкой под мышками. В России не принято брить подмышки?

— На это у нас нет времени, мы заняты революцией, — он умел шутить, особенно когда этого требовала обстановка. — Мария, помнишь, ты мне рассказывала об этом поляке… как его? Ах да! Думецкий. Ты можешь вызвать его на встречу в парк Сабатини? — грубовато, но время прижимало, скоро лететь в Москву, не до конспирации.

— В парк? Зачем? У меня с ним ничего не было. Он очень удивится.

— Намекни, что может быть… — это он сказал зря, слишком цинично, дама может взбелениться.

Наивная женщина так и не поняла, чего от нее требовалось, хотя все было ясно: он хотел всего лишь поговорить с поляком один на один, конечно, ни слова поляку об этом, вопрос очень деликатный, даже ему пока не все раскрыли, пусть думает, что на свидание придет она. Так нужно для партии, все мы служим единому делу, и вообще, она молодец, и Рамон — настоящий коммунист, весь в маму, и даже хорошо, что он пижонит и похож на буржуя, такие тоже нужны.

Она прильнула к нему и потушила свет.

— У тебя есть сердце? — спросила она утром.

— Не знаю, — улыбнулся Клим и нежно поцеловал ее.

Сердце, наверное, было.

…Думецкий спустился по лестнице в парк Сабатини, вертя головой в поисках Марии. Время и обстрелы сделали свое дело: вся былая пышность парка потухла, статуи облупились, фонтаны не работали, кое-где темнели воронки от снарядов, народу не было. Смеркалось.

Клим Серов стоял за статуей, опустив руку в карман. Неловко повернувшись, он стукнулся головой о скульптуру и тихо выругался. Поляк уже появился в поле зрения, но в этот раз Клим не чувствовал легкости — нет, он не боялся, просто было противно, словно он рубил, как отец, беспомощную курицу.

Думецкий присел на скамейку, он не знал, что давно бродит под прицелом, он радовался свежему воздуху и любовался вороной, тупо наблюдавшей за его грядущей смертью с ветки.

Клим целился из браунинга, он бил тише, руку пришлось положить на статую Аполлона — еще один родственник испанского короля, вся столица в них, словно более приличных людей и не родилось!

Выстрел цокнул, как московский извозчик, тронувший с места лошадь. Думецкий безмолвно повалился на скамейку. Товарищ Энгер каждый день тренировался в тире, в подвале на Лубянке, в загранкомандировках тоже не расслаблялся.

За границей жить и работать легко даже тогда, когда очень тяжело, нет ощущения непредсказуемости и страха, которые сразу возникают после пересечения советской границы, и разрывается голова от загадок: неужели все шпионы и враги народа? Или…

Ночная Москва напоминала пустыню. «Эмка» вырвалась из центра и закрутилась по пригородным дорогам, направляясь к кунцевской даче вождя.

Три часа ночи, прекрасное время для работы, светлая голова, ничто не отвлекает. Правда, в эту ночь все повернулось по-другому, Иосиф Виссарионович затеял с соратниками пир, точнее, обсуждение дел во время застолья, которое само по себе вылилось в пьянку. Обсуждали политические маневры Гитлера, вероломство Черчилля и глупость Рузвельта, Сталин пил кахетинское и дымил трубкой, закусывал исключительно травкой и овощами, которые каждый день привозили из родной Грузии, и потешался, накачивая соратников водкой. За отказ полагалось двойную, за категорический отказ можно было и загреметь.

— Давайте выпьем за товарища Сталина, создателя Красной Армии, великого продолжателя дела Ленина! — Ворошилов качался, но говорил с пафосом (о том, что создателем Красной Армии был Троцкий, он уже давно забыл).

Все чокнулись, однако до конца маршал пить не стал, что не укрылось от острого взора первого друга детей и машиниста истории.

— Ты что не пьешь до дна за товарища Сталина? Злобу затаил? Ну-ка, посмотри мне в глаза.

— Я больше не могу пить, Иосиф Виссарионович, — лепетал Ворошилов, не в силах удержать разбегавшиеся глаза.

— Не ври! Смотри мне в глаза! Или ты считаешь, что Красную Армию создал Лев Троцкий?!

При упоминании ненавидимого всем народом имени маршал с неожиданным проворством схватил рюмку и. выпучив глаза, быстро выпил до дна, потянулся за куском бледного, как он сам, балыка, но покачнулся и упал на стол. Сталин и глазом не повел, тут же вбежали охранники и унесли безжизненное тело наркома.

О прибытии Серова доложили лично Берия. Как все грузины, он умел пить даже под гнетущим взором своего соплеменника. Он вышел к Климу в небольшую комнату с вырезанными из «Огонька» пейзажами Шишкина в рамках (это была врожденная любовь вождя к простому) и, блестя пенсне, с удовольствием его осмотрел. Хороший парень, особенно в новенькой чекистской форме с четырьмя шпалами, воистину русский красавец, добрый молодец, как Илья Муромец или… как его, Добрыня Никитич, такие люди — гордость партии и основа ее главного оружия — НКВД.

— Я не знаю, зачем он тебя вызвал, — сказал Берия. — Но предполагаю, что он поинтересуется положением в Испании после падения республики, возможно, судьбой всех наших, кто помогал испанцам… честно говоря, не знаю. Товарищ Сталин смотрит очень далеко и может задать любой вопрос — так что будь готов.

Клим ожидал приема в другой комнате, приличествующей образу товарища Сталина, однако вождь неожиданно появился сам, скромный и простой, он вошел мягко, лишь поскрипывали хромовые кавказские сапожки.

Серов начал было рапортовать, но вождь остановил его повелительным жестом руки.

— Садитесь, товарищ Серов! — сам не садился, а прохаживался вокруг него, словно обнюхивая. — Как вы добрались до Москвы?

— Через Францию, я был в числе последних, самолетов не хватило.

— Товарищ Берия докладывал мне, что вы хорошо поработали против троцкистов. Это правда?

— Не мне давать оценку своей работы… — это было скромно, это было хорошо, вождь это любил.

— Он лично нейтрализовал Думецкого, — вставил Берия.

— Это хорошо, что лично. А то у нас много развелось бездельников, которые умеют только командовать, — одобрительно заметил Сталин. — Но я вас вызвал по другому поводу: уже давно нам и всему народу натирает ногу большая мозоль: Лев Троцкий. Эту мозоль нужно срезать. Вам лично.

Для Берия это задание прозвучало как новость. Он нервно зашевелился, конечно, они не раз говорили о том, что место этой поганой собаки — на кладбище, но тут уже пахло конкретикой, и кто знает, вождь мог и вздернуть за отсутствие полезных предложений и здоровой инициативы со стороны наркома.

— Скажу вам откровенно, товарищ Сталин, что мне будет трудно выполнить ваш приказ.

— Вы боитесь? — удивился Сталин.

— Ради партии я готов сделать все, что угодно. Но Троцкий живет в Мехико на вилле в Койоакане, которая тщательно охраняется. Значит, надо войти в доверие к Троцкому. Но он подозрителен и считает, что большинство русских связано с НКВД.

— Правильно считает, — засмеялся Берия. — Он уже не раз обжигался на нашей агентуре.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Сталин. — Вам он не поверит, нужен какой-нибудь западный еврей или немец, лучше фашист. У вас есть идеи?

— Разрешите мне взять на себя всю организацию этого дела. Я найду людей и проиграю все варианты.

— Очень хорошо, — согласился Сталин.

Далее он счел уместным подчеркнуть ответственность и секретность задания, указал на гнусность Троцкого, организовавшего оппозицию в партии и льющего грязь на всех честных партийцев (себя он из скромности не упомянул), напомнил, что Троцкий спит и видит, как реставрировать капитализм, и вдруг пригласил Серова на ужин.

Пробыл он там недолго. Сотрапезники вождя народов к этому времени не отличались разговорчивостью, тост поднял сам Иосиф Виссарионович.

— Это товарищ Серов, он хорошо поработал в Испании, он — настоящий чекист! Дорогой товарищ, я хочу выпить за успешное проведение вашего мероприятия.

Сталин собственноручно налил Серову полный бокал водки и, приветливо улыбаясь, чокнулся. Медленно, но легко бывший камерадо Энгер выпил огромный бокал до дна, открыто и просто смотря в глаза любимому вождю.

— Вот это настоящий джигит! — сказал Сталин.

Аудиенция закончилась.

Задание было не из легких, он думал об этом, возвращаясь в «эмке» домой. Уже рассвело, кое-где на улицы вышли дворники в белых фартуках, орудовавшие длинными метлами, на работу спешил рабочий люд. Серов поднялся в недавно полученную двухкомнатную квартирку в Даевом переулке — шуточка ли, отдельное жилье! этим можно гордиться, — дверь отворила заспанная Рита в ночной рубашке, она уже не роптала, видела, что у всех чекистских жен мужья приходят на рассвете. Димка закричал в колыбели, Клим полюбовался им, он обожал сына, он даже не ожидал, что может так сильно кого-нибудь любить.

Операцию разрабатывали на Лубянке вдвоем с Красовским, под большим фбто Сталина на Мавзолее, державшего на руках девочку с букетом цветов.

В Мексике нужен был свой человек. Совсем недавно Мария с Рамоном отплыли туда на «Иль де Франс» из Франции, хотя домой не хотелось, жгла горечь поражения, и жизнь обывателя совершенно не устраивала. Мария — надежный товарищ и агент. Но Рамон? Собственно, его никто не вербовал, в Испании он не отличился. Делать ли ставку на него? Красовский сомневался, смокинга Рамона он не мог пережить, обжорства тоже (сам сидел на диете из-за язвы), разве такой франт сможет укокошить мерзавца? Держал ли он в руках пистолет? Убил ли он хоть воробья? Пустопорожние разговоры, нужно ехать в Мексику и самому пробовать все на вкус, там сейчас и Сикейрос, он может помочь, там полкомпартии воевало в Испании, такие ребята на вес золота.

О Троцком агентура, наезжавшая в его волчью нору, да и местная докладывала постоянно. После мыканий по Прин-цевым островам и Норвегии поселился в доме художника Диего Риверы, такого же сумасшедшего, как Давид Сикейрос. Ривера, прозванный пузаном, совсем недавно женился на дочке фотографа Фриде Кало, она училась у него, преследовала своей страстью, соперничала со всеми обольстительницами художника.

В деле хранилось фото писаной красавицы, в шесть лет она перенесла полиомиелит и охромела, а в 18 лет попала в железнодорожную катастрофу, повредила позвоночник, перенесла несколько операций и больше года проходила в гипсовом корсете.

Зато в сексе была неутомима и могла обольстить любого, а тут ежевечерние общения семьями, захватывающие беседы о коммунизме, искусстве и философии — ничего удивительного, что измотанный недавним припадком эпилепсии Троцкий в свои пятьдесят восемь мог увлечься пикантной мексиканкой. Господи, в безоглядном служении революции так мало оставалось времени для любви! Хотя, случился неплохой романчик в 20-м, когда в Россию для изготовления бюста героя Октября прибыла англичанка Клэр Шеридан, лепили много и плодотворно, много чувств было и у комиссарши Ларисы Рейснер, с которой летом восемнадцатого воевал под Свияжском, правда, страсти Ларисы мешала литературщина даже в сексе, но что поделаешь!

Агент докладывал, что 7 июля 1937 года, сославшись на желание поразмыслить в одиночестве над задуманной книгой, а заодно и поохотиться, и полюбоваться кактусами, Лев Давидович махнул на фазенду в Сан Мигель Регла, что в 130 километрах от Мехико, кстати, тоже арендованную щедрым Диего, — благородный человек, а этот гад Троцкий не просто враг народа, но и выродок, и дерьмо собачье. Дерьмо еще потому, что заманил в фазенду жену друга — кто кого заманил, до сих пор неясно — и там они так совокуплялись, что у Льва Давидовича взбунтовался аппендицит (чекисты дико хохотали, представляя скорчившегося Троцкого рядом с двадцатидевятилетней, голой и хромой Фридой). Его срочно доставили в госпиталь, и вся эта гнусная история выползла на свет Божий.

Диего внешне не показал виду, но дал понять, что пора и честь знать, и не превращать приличный дом в бордель, на Фриду герой революции впечатления не произвел (она надеялась, что в постели он такой же неукротимый, как и на броневике), она меняла мужчин как перчатки, считала любовь превыше всех буржуазных предрассудков, попыталась убедить в этом своего и без того нещадно блудившего мужа и вскоре умчалась в Париж, где разбила сердце у самого Пикассо.

Еле-еле Троцкий вымолил прощение у Натальи, семья быстренько переехала в Койоакан на укрепленную виллу — после расстрелов в СССР стареющий лев стал крайне подозрителен.

Подготовке операции мешала нервозность: расстреляли уже многих, но кое-кто остался. Вот и в этот день арестовали отозванного из США резидента.

— У нас просто так не арестовывают… — сказал осторожный Красовский и расстегнул ворот гимнастерки, который вдруг сдавил ему шею. — Давай выскочим на секунду, выпьем пивка.

Из здания Лубянки они вышли на Кузнецкий мост.

Стоял март 1939 года, но Москву еще терзали морозы, и все было покрыто снегом. В кожаных пальто и кепках (в партии шляпу носил лишь Молотов, да и то поскольку имел дело с буржуазией), чекисты нашли ларек, где несколько озябших людей сомнительного вида пили пиво прямо на улице, доливая его из чайника, любезно предоставленного продавцом в шубе с поднятым воротником. Пиво отвлекало от забот и настраивало на боевой лад.

Готовился несколько месяцев, а тут Гитлер напал на Польшу, пришлось переиначивать легенду, прокладывать другой маршрут. Добирался нелегально, по паспорту польского гражданина Анджея Василевского, сбежавшего из страны в сентябре 39-го, — таких хватало, они вызывали сочувствие.

Давиду звонить не стал — вдруг телефон под контролем? — хотя в Москве уверяли, что художник — словно жена Цезаря, вне подозрений, информация надежная, контрразведку начинили агентами. Решил визитировать без предупреждения. Давид Сикейрос, мировая фигура, жил в причудливом особняке, скроенном по собственным чертежам, в богатом районе Мехико Сити. На втором этаже размещалась мастерская, впрочем, другие покои от нее не отличались: везде холсты, мелки, краски, палитры, кисти и, между прочим, то шаль, то черепаховый гребень, то лак для ногтей, забытые натурщицами.

Ворота оказались незапертыми, он прошел через сад, понюхав на пути густой куст махровых роз, — запах прекрасный и тяжелый, вспомнил почему-то розовое варенье в банке из Елисеевского. Сикейрос обрадовался неожиданному гостю, война в Испании вдохнула в него столько творческой энергии, что любое напоминание о ней было величайшей радостью, — мы сами создаем и проживаем жизнь, попутно увековечивая ее на гениальных полотнах.

Он даже не удивился, когда Клим попросил величать его Анджеем, а не Петером, конспирация — это настоящая жизнь, это мурашки по телу от постоянной опасности, Сикейрос не мыслил жизнь без авантюр, они помогали творчеству. Давид поддерживал связь с местной компартией, не изменившей делу Коминтерна, стойко разделял сталинские позиции и ненавидел предателя Троцкого.

Это радовало.

Освежили нынешнее местожительство: Койоакан, Авени-да Виена, крепость снаружи и изнутри, две сторожевые башни, вход посторонним только по пропускам. Гнида трудилась над биографией Сталина, и не нужно было гадать, что из этого выйдет. Окружение? Преданные фанатики, к ним не подойти.

Сикейрос немного знал лишь секретаршу Троцкого Сильвию Эджелофф, встречались пару раз в Испании и на улице уже в Мехико, однажды была у Сикейроса на вернисаже, обожает Троцкого, это — идол, это — бог, чистая женщина — такую не перетянешь.

— А что ты хочешь? — заинтересовался в конце концов Давид.

— Пока не могу ответить.

— Наверное, пришибить? Он часто об этом говорит и пишет, потому и заперся в своей крепости.

— А что? Он тебе очень нравится?

Тут из Давида забил фонтан негодования — как ему может нравиться предатель дела Ленина и Сталина? Да он своими руками задушил бы эту сволочь! Товарищ Сталин хочет этого?

Клим улыбнулся: у товарища Сталина много забот, на его плечах все государство рабочих и крестьян, простые люди поважнее этой дряни, впрочем…

Давид понимающе улыбнулся в ответ и сообщил, что в партии создана группа боевиков на случай обострения ситуации в Мексике (дабы не зевать и действовать, как большевики в семнадцатом), у него там двое корешей по Испании и, если надо, он готов их привлечь к делу. Давид так увлекся идеей, что даже нарисовал мелом Троцкого со зловещей эспаньолкой Мефистофеля, он стоял, раскинув руки, во дворе виллы, и пули прошивали его, как решето.

С Сикейросом все было ясно, правда, Клим опасался творческих натур, этих романтиков он насмотрелся в Испании, они могли убивать, делали это непрофессионально и чересчур жестоко, а потом рвали на себе волосы, публично каялись или того хуже — пускали пулю в лоб с идиотской запиской в стиле мук Раскольникова. На них опасно полагаться — лучше тупой работяга без сложной психики.

Волновали газеты, Гитлер пер на Европу, что будет дальше? Товарищу Сталину виднее, империалисты везде одинаковы, и если он заключил пакт с Германией (Сикейрос скрежетал зубами по этому поводу и говорил о непонятном сговоре), то, значит, для этого были основания: в конце концов, разве не Чемберлен и Даладье позволили маньяку-фюреру захватить Чехословакию? Да и маньяк ли он? Советские газеты писали о Германии вполне дружелюбно и совсем не так, как год назад. Троцкого в НКВД считали агентом фашистов, кто же он теперь? Серов размышлял об этом, но ясности не было, впрочем, от выполнения основной задачи это не отвлекало.

Первый визит к Марии вылился в праздник после возвращения, она отчаянно скучала, все пережитое в Испании рисовалось в розовых тонах, даже трупы на улицах и развалины, — прошлое всегда прекрасно, настоящее уныло. Что тут, в провинциальной Мексике? Безропотная бедность, мишура карнавалов, болтовня интеллигенции, игра в мистику, бездарщи-на в искусстве (о, где ее влюбленность в народный стиль, когда по полотнам бредет смерть с косой, в полном, своем непревзойденном скелете? — даже это обрыдло!). Сидели, вспоминали убитых друзей, даже забыли о любви, хватились ее лишь на третьем часу и предались оной в спальне из карельской березы, и Анджей Василевский был ничем не хуже товарища Энгера.

Попутно и тонко поинтересовался Рамоном: где многообещающий мальчик? что поделывает? работает ли? такой же правоверный или сменил знамя, как многие? Оказалось, что, по счастью, по-прежнему горит революционным энтузиазмом, хотя и подавлен разгромом в Испании. Мама считала, что вырастила из него настоящего большевика, из тех, перед которыми не могли устоять никакие крепости. Вопросы возлюбленного (задавал он их в кровати под балдахином — ошибка разведчика, всему свое место и время) несколько насторожили Марию.

— Тебе он нужен?

— Я хотел бы с ним поближе познакомиться.

— Зачем? — она встрепенулась, как птица, охранявшая гнездо. — Он еще маленький, ему чуть больше двадцати.

— Да я и не собираюсь поручать ему какие-то дела. В Москве и вообще в Коминтерне очень плохо знают настроения молодежи, а это — будущее. Это безобидная работа.

А тут явился и будущий объект разработки, изменился он мало, по-прежнему франтоват, хотя и без смокинга, вводившего старого большевика Красовского в антибуржуазную истерику. Обедали втроем в большом зале, с серебром и фарфором, Рамон, повязанный большой салфеткой, священнодействовал над едой, за столом прислуживал старый слуга в черном фраке.

— Так на чьей же вы стороне сейчас, когда идет война? — допытывался юноша.

— Ни на чьей. И те и другие — империалисты, а мы — рабочее государство.

— Теперь я все понимаю. Это очень мудро. Между прочим, Троцкий пишет о сговоре Гитлера и Сталина.

— Насчет Троцкого особый разговор, Рамон. По нашим данным, сам Троцкий находится в тайном сговоре с Гитлером и будет оказывать ему поддержку для того, чтобы свергнуть советскую власть.

— Не может быть! — искренне возмутился Рамон. — Какая сволочь!

Достойные политические взгляды, коммунистическая одержимость, вера в товарища Сталина, но еще надо над ним работать, укреплять антитроцкистские настроения, изучить глубже личные качества — в конце концов, слово и дело очень часто по разные стороны. Он так и написал в своей шифровке, переданной человеку из советского посольства. Закон разведки: если можно, все проверять самому. Агентура часто заблуждается безо всякого злого умысла.

В воскресенье Серов зашел на дневную службу в католическую церковь, молча сидел среди верующих, слушал проповедь, а потом так погрузился в звуки органа, что совсем забыл о главном.

Авенида Виена, где стоял особняк Троцкого, находилась неподалеку, безлюдная улица, вся в одинаковых особняках — кто там проживает? Неплохо узнать.

И тут — о, счастье! — Лев Давидович вместе с супругой вышел в сопровождении бравых охранников, бегло взглянул на Клима, глаза их на миг встретились. Сели в ожидавший автомобиль и умчались.

Местность, конечно, ужасная: это не парк Сабатини, где одинокий поляк на скамейке, стрелять с улицы глупо, даже если объект будет прогуливаться у ворот. Бомба? Это самоубийство, сразу же возьмут, полно охраны и слишком тут пустынно. Он все же хотел сам, хотел отличиться, но явно не выгорало. Оставались Давид и Рамон, уравнения с несколькими неизвестными.

Давид Сикейрос зажегся и притащил на встречу в кафе бездну полезного: всего охраны шесть человек, трое снаружи, трое внутри, все прекрасно вооружены, начальник — американец Роберт Шелдон Харт, предан Троцкому фанатично. И не только информацию сообщил Сикейрос, он уже переговорил со своими и поручил своей модели и любовнице Ане снять квартиру на Авенида Виена, желательно недалеко от особняка клиента — так конспиративно именовали в беседах создателя Красной Армии. Зачем? Обольстить охранников, пригласить к себе, споить, выжать все соки, отвлечь.

Давид уже все спланировал без Серова, он просто упивался операцией, он уже расширил группу до десяти человек. Мгновенный налет. Ликвидация охраны (желательно не убивать). Дальше все ясно. Шлепнуть прямо в череп, да так, чтобы птичьи мозги клиента разлетелись по всей Авенида Виена.

Клим остался недоволен планом: непродуманно, слишком сумбурно, никто толком не знает, что происходит за каменной стеной, нужно внедрить агента. Утешало, что Сикейрос все брал на себя, о Климе он никому не сказал ни слова, близким друзьям-боевикам подал все как собственную блестящую идею — кстати, в этом он совершенно не сомневался, только гениальная голова способна на такое, и что товарищ Анджей в сравнении с великим художником?

Всегда иметь запасной вариант, даже два — это Клим усвоил давно, жизнь полна сюрпризов, вдруг завтра Давид заболеет и сляжет в больницу? Марию посещал регулярно, словно муж; иногда заставал Рамона, но присутствие матери мешало, тесного личного контакта не выходило, наконец тайно от Марии вытянул в город. Ужинали в отличнейшем ресторане с выходом в сад, говорили о высоком, приступили к десерту. Пошел ва-банк.

— Меня радует, Рамон, что вы, как и ваша мать, твердо решили посвятить свою жизнь освобождению рабочего класса от ига капитала. Но есть два способа борьбы: открытый и закрытый. Признаюсь, что последний гораздо эффективнее и ближе моему сердцу.

— А что это значит — закрытый? — поинтересовался Рамон. — Шпионаж?

Мальчик сообразительный, это хорошо, гораздо хуже, если решил бы, что это тайные маевки в лесу. Только не спешить, не все сразу, пусть привыкнет, вот в семнадцатом все считали, что большевики слабы и не продержатся и месяца.

Потом свыклись, теперь это кажется бредом. Свыклись и с одной партией, и с одной линией, и с разгромом черносотенной церкви. Только не спешить.

— Шпионят филеры и прочая мелкая сошка, а мы, революционеры, собираем информацию, необходимую для борьбы с врагами.

Вспомнил, как оглушительно гудел орган в соборе. Вот и он сейчас такой же орган, в конце концов, разве коммунизм — это не вера?

Худой, тщедушный Рамон с интересом слушал рассуждения старшего товарища, иногда поправлял очки, пощипывал баки. Оказалось, что в Испании он уже занимался нелегальной работой, однажды в крестьянском облачении бродил по деревне, выведывая расположение фалангисгской артиллерии.

Первая встреча обернулась комом: Рамон похвалился маме, что обрел нового друга, Мария закатила Климу скандал, чуть не разошлись. Почему без ее ведома? Без согласования? Что надо от сына? Будто она резидент или начальник разведки. Да ничего не надо, в конце концов, сын уже не дитя, с ним интересно, он много знает о Мексике, а такая информация тоже нужна.

Сузила глаза от злости, чувствовала вранье, но успокоилась на карельской березе…

Тише едешь, дальше будешь.

Сначала ненавязчивые беседы о друзьях, рассказывал откровенно, ничего не утаивал. Потом просьба о них написать, брови не полезли вверх, воспринял правильно, написал подробно. Затем поручение передать письмецо человеку в вязаной кофте, с трубкой в зубах, в фойе отеля «Экселсиор», согласился легко, никто не пришел (и не собирался), письмецо не вскрыл (проверка), вернул и даже расстроился, что ничего не вышло. Конечно, тут бы еще несколько заданий посложнее, но прижимало время, Москва теребила, видимо, Иосифу Виссарионовичу не терпелось.

— У меня к вам более серьезное поручение. Это даже не мое поручение, а руководства Коминтерна… — многозначительная пауза, чтобы Рамон осознал всю грандиозность своей миссии. — Троцкий на данном этапе превратился для нас в противника номер один. Он хитер, способен, коварен, как лисица. Нам нужно знать и о нем, и о его стратегии. Я хочу поручить это вам.

Глаза Рамона заблестели. Какая честь! Какое доверие!

— Но как? Я же с ним совершенно незнаком.

Для начала попросил детально проштудировать труды Троцкого и его приспешников, почувствовать себя единомышленником, освоить азы идеи мировой революции, проникнуться отношением предателя к сталинскому правлению как к термидору и предательству дела Ленина (когда говорил, пугался своих собственных слов, так это звучало непривычно и антисоветски) и, конечно же, нажимал на конспирацию, ни слова ни матери, ни друзьям, ни подругам, никому!

На вилле в Койоакане жизнь текла своим чередом. Троцкого волновала агрессия Гитлера, он не скрывал ненависти к нему и писал, что поддержит Сталина, если фашисты нападут на первое государство рабочих и крестьян. Мировой революцией уже давно не пахло, но разве он мог мечтать об Октябрьской, когда вышел из царской тюрьмы после Февраля? История неожиданна и загадочна, она порой выделывает такие фортеля, что не придумает никакой Жюль Верн! Фортеля разные, иногда летишь к небу, а иногда оказываешься в луже: разве он мог предполагать, что его, второго человека после Ильича, эта выдающаяся серость Иоська выпрет в Алма-Ату? А затем за кордон, просто даст пинка в зад, словно он пешка и ничто, словно не под его руководством победили в Гражданской войне! О Йоська-иезуит, хоть и не выучился в попа, но кое-что постиг. Доходили вести, что он организовал убийство Кирова (толком его он не знал, спица в колеснице), да еще целовал в губы на похоронах, злодей, куда там Макбету или Яго! Аллилуеву тоже прикончил, Горького отравил, затравил Куйбышева и Орджоникидзе (и поделом им! как они в свое время его шельмовали! все-таки есть правда на земле и за все приходит расплата!). О своих делах, о красном терроре, о расстрелах, о залитых кровью Кронштадтском и Ярославском мятежах не думал, в конце концов, революции в белых перчатках не делаются. После смерти Ленина все и проявились, все мерзавцы под дудочку главного выползли на свет: наивный дурак Бухарин (его немного жалко, пули он не заслужил, Ильич его любил, он всех любил, кто ему и в подметки не годился!), путаники и трусы — Каменев и Зиновьев (первый, говорят, умер достойно, а вот пустомеля Гришка ползал на коленях, целуя сапоги у следователей, — туда им обоим и дорога!). Пьяница Рыков. Наверное, вполне закономерно, что всех перестрелял их дружок (о, как они лаяли, когда началась битва с ним в политбюро и ЦК!), остались бюрократ Молотов, рот не открывающий без согласия Сталина, бабник Калинин (в свое время даже церковные ценности не мог отобрать, как следовало по инструкции Льва Давидовича, а ведь потеряли миллионы, их бы на индустриализацию!), бездарь Ворошилов, которого он из-за неспособности к чему-либо выслал в Царицын к Сталину, там они и снюхались, а Каганович… О Каганович! — нет ничего гнуснее еврея-антисемита, если бы Ильич восстал из гроба, он бы расстрелял его первым! И всех остальных евреев-сталинистов: Ягоду (впрочем, его уже поставили к стенке), Луначарского (жаль, что умер своей смертью, подонок и болтун!), Иеремию Ярославского (ха-ха!) и конечно же подлеца Радека (как эта сволочь отмоталась на процессе, ведь не дали вышку, только срок, ясно, что выдал все, что мог, вылизал задницу Иоське).

Он спустился вниз и покормил кроликов, это успокаивало, он любил их, беззащитных и доверчивых, он подумал, что такова и вся Россия — простодушные кролики, поверившие в гениального «кремлевского горца» (стихи Мандельштама ему переслали), ах, сколько наделано ошибок, и не только с проклятой церковью! А он, дурачина, ораторствовал, упивался собственной популярностью, принимал цветы, словно адво-катишка Керенский, просмотрел целый заговор, хотя кожей чувствовал. Почему не примчался с Кавказа на похороны Ленина? Сталин специально сообщил с опозданием, но все равно было время… были же свои люди в Москве… даже если бы и позже, то мог резко выступить против наглости прохиндея. Почему не смог обыграть завещание Ленина, где черным по белому записано, кто наследник партийной короны? Поддался уговорам быдла в политбюро, Зиновьеву и Каменеву (не зря Ильич писал, что после метаний перед Октябрем за ними нужно присматривать!), голосу порядочности и ложной скромности — идиот! Будто первый день был в политике! Будто не пережил все интриги в партии и вне ее (Ильич тоже порой был порядочным дерьмом, особенно когда называл его иудушкой, но ему простительно, он все-таки интеллигент, мог писать, хотя… хотя больше хлесткие статьишки, ничего серьезного, с ним Ильичу в этом деле не тягаться…), ах, надо было сразу после смерти Ленина выйти из политбюро, сколотить открытую группу и нанести Иоське превентивный удар.

Кролики нежно тыкались мордочками в руку, он поднялся наверх, где в приемной с блокнотом в руке уже ожидала его секретарша Сильвия Эджелофф. И хороша собой, и сложена, как фея, и влюблена в него, но не тянуло, черт побери! Пылкая Фрида до сих пор не выходила из головы, интересно, что даже ее худые, словно спички, ноги до сих пор волновали воображение (а ведь жалко, жалко Наташу, она все чувствует!), наверное, дело не в теле, дело в игре мозга и воображения, дело в голове, но голова — это сознание, отражающее бытие, не может быть голова сама по себе — это же солипсизм! Но ноги ее больные, вполне материальные, ведь не отразились, это не повлияло на чувство, а вдруг отразились и именно из-за этих худышек он ее и любит? — да, Гегель и Фейербах, конечно, молодцы, но не все додумали до конца… да и Маркс проблемой человека не занимался, разве только в молодости, когда стишки писал…

— Сегодня я не буду диктовать, милая Сильвия, хочу сам поработать пером. От бумаги исходит какой-то таинственный заряд, он будит во мне вдохновение. Так что вы свободны.

— Лев Давидович, меня пригласил к себе на вернисаж Давид Сикейрос. Вы не будете возражать, если я пойду?

— Не буду. Хотя помните: Сикейрос — отчаянный сталинист, как и все мексиканские коммунисты. Более того, я уверен, что он связан с ОГПУ-НКВД. Так что будьте начеку и ничего не рассказывайте о жизни на нашей вилле. Впрочем, я говорю глупости, вы это и так знаете.

Сикейрос умел устраивать вернисажи, гостей набралось уйма, жужжали, как пчелы, толпились у картин и усердно налегали на горячительные напитки, их разносили официанты в блузах художников. Великолепный хозяин — в центре внимания, на сей раз в буденовке и в сумасшедшей расцветки рубахе, свисавшей на галифе, заправленные в высокие сапоги, — своего рода дань русской революции. Дирижировал банкетом умело, обняв Клима за плечи, бровью указал на Сильвию, стоявшую у картины, тот отошел к Рамону, изысканному и неотразимому, и тоже проделал идентичный маневр бровью.

Нет места лучшего для заведения знакомств, чем вернисажи, особенно если не путать Гогена с Ван Донгеном, а последнего с Ван Гогом.

— Поль Джексон, — представился Рамон, американцев испанского происхождения везде пруд пруди. Мил, корректен, обаятелен, совсем не настойчив — Сильвии это понравилось.

Разговорились сразу, поразительно, но убеждения во многом совпадали, Поль читал всего Троцкого, хотя и не подозревал, что это — ее кумир и хозяин, беседу продолжили в кафе, довез Сильвию до дома и сразу удалился, такие в Мехико встречаются редко, каждый норовит выпить чашку кофе в спальне.

На следующее утро Рамон отчитался Климу, тот остался доволен.

— Не надо спешить. Как говорят, спешка хороша только при ловле блох. Старайся встречаться чаще, пусть она привыкнет к тебе, влюбится, как кошка. Дельный совет старшего товарища.

В отеле (скромном, как и подобало эмигранту-поляку) Клима ожидал сюрприз: в фойе, откинувшись в кресле и с длинной папиросой во рту, сидела Мария. Они молча поднялись в номер.

— Сюда нельзя приходить! — сказал строго. — Это нарушение конспирации.

— Зачем ты втягиваешь в грязное дело моего мальчика?

— Что за чушь? Неужели я не могу с ним беседовать?

— Неправда! Ты поручил ему внедриться в окружение Троцкого.

Вот так. Работаешь, бьешься, конспирируешь — и вдруг все коту под хвост! Ведь предупреждал, чтобы рот на замке, вот трепач! И главное — уже поздно менять! Перешел в контратаку, напомнил о служении революции, об общих идеалах, о мерзости либерализма и мещанства — что она хотела? чтобы он прожил жизнь мелким клерком? Сопротивлялась, возражала, говорила, что понимает умом, но не может сердцем. Наседал, уверял, что не опасно, что она — как наседка над цыпленком, закончилось поцелуями и постелью, впервые он ненавидел ее. Ненавидел, но надо любить, ненавидел красивую, но увядающую, раньше не замечал, сейчас ненавидел.

— Я боюсь, Клим… я, наверное, старею…

Если бы только это.

Операция обрастала мясом постепенно, расставляли пешки, фигуры пока держали в запасе, поселили Анну за углом улицы, она дефилировала мимо особняка, бросала белоснежные улыбки охранникам, ждать не заставили — начали напрашиваться на кофе, потом пошло.

С этим делом (с кофе) выгорело и у Рамона-Поля, тем более что без всякого актерства он влюбился в Сильвию, увлеклись оба вполне серьезно, вскоре о романе знал и Лев Давидович, и все остальные.

Однажды за чаем он ласково улыбнулся:

— Вы очень похорошели, Сильвия, уж не влюбились ли?

Вспыхнула от смущения и поперхнулась чаем.

— Точно! Влюбилась! Влюбилась! — включилась Наталья (о, женщины, даже революционерки и то обожают пообсуждать амурные дела!). — Скоро будем играть свадьбу!

— До этого еще далеко! — замахала руками Сильвия под добродушный хохоток.

— Позвольте полюбопытствовать, кому же посчастливилось быть вашим избранником? — кокетничал Троцкий. — Я ведь ревную.

— Вы — вне конкуренции, Лев Давидович! Вы же прекрасно знаете мою любовь к вам.

— Ах, да она ведь платоническая, а меня, старичка, как дряхлого Гете, все тянет и тянет к молоденьким цветочницам…

Это рассердило Наталью (Фрида еще сидела занозой в сердце), и она мягко отчитала Левушку за легкомыслие, а заодно и попросила Сильвию пригласить ее друга на ужин. В конце концов, порядочный, по ее словам, человек, журналист, хотя и начинающий, увлечен идеями Троцкого (и это главное!), к тому же еще был членом ячейки Четвертого Интернационала в США, да и скучно все время вдвоем и вдвоем, и очень даже кстати этот юноша, а то Сильвия слишком пялит глаза на Льва Давидовича… не повторилась бы история с этой потаскушкой Фридой. После чая немного подиктовал, Сильвия прилежно стенографировала: «Формулы марксизма, выражающие интересы масс, становятся все больше и больше неудобны советской бюрократии, ибо они неизбежно направлены против ее интересов». Поглядывал в окно на клетки с кроликами, они отвлекали, работа не клеилась.

Сикейрос не тянул, мероприятие наметил на 24 мая, ребята засучили рукава, изнывали от нетерпения. Обсуждали налет с точки зрения коммунистической гуманности, решили принципиально трогать лишь клиента, остальные заслуживали жизни, этого укокошить тепленьким в постели, время операции — 4 часа утра. Но кое-кто возражал: пришить и жену, и внука, выжечь каленым железом все дьявольское отродье, хватит болтать о буржуазной нравственности, когда миллионы африканцев умирают от голода, когда бедность и безработица на каждом углу!

Закон разведки: не класть яйца в одну корзину, развивать параллельные варианты, если не выйдет один, то выгорит второй.

Первый визит Рамона Меркадера на виллу. Вел себя совершенно естественно и непринужденно, охранники с наганами, торчавшими из задних карманов брюк, хотя и обыскали его в присутствии Сильвии, затем пропустили в цитадель.

Лев Давидович занимался кроликами, но мысли плавали в иных эмпиреях, вспоминал Старика и как наслаждались парижской кухней. Между прочим, кушали медальончики из крольчатины на поджаренных хлебных крутонах, гарнирчик был из шляпок свежих грибов, сваренных и тушенных в масле, — вкуснейшая штука! Не вылезали из дискуссий в Лон-жюмо, Ильич без этого существовать не мог — как-то сходили в Гранд-Опера, тогда он занял у Ильича туфли, они дико жали, а тот щурился и смеялся. Кто думал тогда о кабинетах в Смольном и Кремле? А там работали с утра до ночи, крольчатины, правда, не было, зато ложками жрали черную икру — сейчас пропаганда подает тот период как сплошное голодание, вплоть до обмороков Бонч-Бруевича, чепуха, конечно, но правильная: массы должны воспринимать своих вождей именно через эту призму, голодные любят голодных и режут глотки сытым.

Джексона он обласкал, похвалил за активность в рабочем движении, сразу же усек, что тот его действительно читал, а не делал вид, как некоторые, пригласил заходить, вполне достаточно для первого знакомства. Весело посмотрел вслед удаляющимся любовникам (они направились в комнату Сильвии, там засыпали друг друга поцелуями) и с болью вспомнил о Фриде: умна, беспутна, как Мессалина, талантлива, совершенно сумасшедшая, неужели это его последняя любовь?

Осталась неделя до рейда, Клим немного нервничал, неожиданно прибыл Красовский: Хозяин не дремал, держал операцию на особом контроле.

Все выглядело прекрасно: пьянка у Анны накануне, танцы и прочее с охранниками, после этого не проспятся и через два дня, главное — чтобы не торчали уши НКВД, в деле уже замешана масса народу, все трепливы, Сикейрос — прежде всего. Надо добиться, чтобы он вообще забыл о знакомстве с Энгером или Василевским, никаких ушей, пусть полиция считает, что с клиентом сводят счеты сами мексиканские коммунисты, никаких ушей — и точка!

— Если сорвется, Хозяин подвесит и тебя, и меня за яйца! — пошутил Красовский по-черному.

— Яйца, пожалуй, единственное, что мы должны беречь, — ответил Клим. — Кроме партийного билета.

Параллельный вариант развивался, накануне покушения Рамон посетил Сильвию в цитадели.

— Жених пришел! — ласково сказал охранник и пропустил его без всяких формальностей: он уже частенько и забирал Сильвию после работы, и забегал к ней на чашку кофе. Приучили, это хорошо, Сильвия тоже привыкла, внук Сева проникся к дяде Полю, постепенно выявлялся режим работы Льва Давидовича, время дневного сна, чтения, прогулок. Мечтали поехать вдвоем с Сильвией в горы, забраться на Монблан, Поль Джексон занимался альпинизмом, мускулы были что надо.

Вечером двадцать третьего у обворожительной Анны дым стоял коромыслом: пригласила подруг, охранники приходили по очереди, не оголять же вахту? Поили их из плетеной бутылки, там вино и снотворное, не очень сильное, не дай бог, заснут на плече у дамы!

В это время у Троцкого на вилле гостила чета Розмер, приехали на несколько деньков, пили чай в гостиной, ругали Джугашвили, говорили о грядущем вторжении Гитлера в СССР, о беспомощности оккупированной Европы, о вероломстве англичан и французов, которые вроде бы и объявили войну, но никаких серьезных действий не вели. В полночь Розме-ры ушли спать, Наталья уложила Севу, пришла в спальню. Лев Давидович уже почивал, на полу валялись газеты, заботливо укрыла его одеялом, легла рядом, погасила лампу.

Слабо забрезжил рассвет, по Мехико молнией мчался огромный джип, набитый вооруженными людьми. Большой карнавал, курили, гоготали, пили из горлышка вино. Сикейрос рядом с водителем, в форме майора мексиканской армии, полыхающий от энтузиазма, с пистолетом в кобуре. Упившиеся охранники отдыхали у Анны, бодрствовали на вахте лишь один человек и Роберт Шелдон Харт, он не пил, не курил и занимался только марксизмом. Самоуверенность майора и форма смутили, полицейскому скрутили руки, заткнули в рот кляп, Харту дали кастетом по голове, утянули в джип.

Не операция, а праздник: беспорядочная пальба, орали все как сумасшедшие. По спальне Троцкого палили с тридцати метров из пистолетов и ружей, изрешетили все, идиоты. Если бы в упор, то хана. Наталья утащила мужа под кровать, вся комната была усеяна кусками мебели и штукатуркой, пули отлетали рикошетом, чуть задели, стреляли наугад, вино будоражило кровь.

Сева в соседней комнате тоже запрятался под кровать, истошно кричал «дедушка!», стреляли направо и налево, ранили мальчика в пятку, он заорал, а тут кто-то бросил в его комнату гранату, начался пожар, «дедушка!», «дедушка!».

Искали Троцкого и жену — морду бы сунуть под кровать! — не нашли, постреляли по окнам и по мебели, потешили душу (на все ушло минуты две!), погрузились в джип и исчезли, угнав с собой две машины вождя, в одной валялся Харт.

Мертвая тишина, только плакал Сева, чета осторожно вылезла из укрытия, Наталья бросилась к ребенку, захлопотала. С криком вбежали Розмеры, прорвали тишину — появились полуодетые, энергичные и пьяные охранники. Троцкий держался спокойно, даже чуть веселился — понятно, коли повезло и смерть пролетела рядом.

Кто пропустил бандитов? Полицейский что-то мямлил. Исчез Харт, значит, он предал, не может быть! Харту он верил, как себе, он вообще верил только себе! — сколько раз получал анонимки о подготовке покушения, но бросал их в мусорную корзину, только не Харт! Совершенно исключено. Ясно, что Иоська стоит за всем этим и его подручные из местной партии, но только не Харт.

Об этом и сказал полковнику Салазару из мексиканской полиции, тот удивился, о Сталине он слышал немного, во всех тонкостях борьбы рабочего класса не разбирался и разницы между Троцким и Сталиным не видел.

В ночь налета Рамон ночевал у Сильвии в скромной квартирке недалеко от центра, услышав о покушении по утреннему радио, тут же бросились на виллу, там у Сильвии случилась истерика, словно чуть не убили ее, рыдала, металась, а Рамон думал, почему его не предупредили, ни словом не обмолвились, почему, почему?

И Клим Серов нервничал, до полуночи спал (дивная психика!), до двух пил текилу в ночном баре, затем прогулялся вокруг гостиницы, вернулся в номер и покурил на балконе, вслушиваясь в ночную тишину (о точном времени знал, но исходил из безалаберности Сикейроса, все-таки богема, никакого порядка!).

В четыре с хвостиком далеко-далеко послышались слабые звуки, возможно, выстрелов, подмывало взять такси и проехать в Койоакан, но воздержался, не стал рисковать. Уже в шесть радио сообщило о покушении, так он и знал! Кретины, стадо актеришек, бумажный театр, надо же такое! Что они вообще могут, эти слюнтяи и болтуны? Целой оравой прикатить на виллу, устроить настоящий бой и промазать! Теперь все будет сложнее, Троцкий примет меры.

Вернулся в отель, вдруг в номер ворвалась Мария, вид у нее был ужасен.

— Это ты! Это ты! — кричала она. — Где Рамон? Что ты сделал с Рамоном?

Набросилась на него, как яростная птица, вцепилась в волосы, ударила коленкой в живот.

— Идиотка! — прошипел он, отбиваясь. — При чем тут твой Рамон? Он преспокойно спит со своей девкой и вообще там не был!

Сумасшедшая баба не слушала его, рыдала, рвала на нем одежду — пришлось врезать, но по-джентльменски: пару пощечин. От неожиданности рухнула в обморок (ох уж эти избалованные аристократки, пожила бы в русской деревне, отец лупцевал мамашу по меньшей мере два раза в неделю), пришлось приводить в чувство нашатырным спиртом.

Иосифу Виссарионовичу доложили утреннюю сводку ТАСС, разочаровали, испортили настроение. Нахмурившись, он снял трубку.

— Что же ты, Лаврентий, не докладываешь, как обосра-лись твои джигиты? Не любишь докладывать неприятные вещи товарищу Сталину? — любил о себе в третьем лице, будто и сам он перед этим третьим трепещет.

Что верно, то верно: боялись панически, документы складывали в последовательности от триумфальных до самых печальных, знали, что вождь вгрызается в материалы, лежащие сверху, до конца доходит редко, устает, раздражается. А тут вообще ТАСС обошел НКВД, выпендрился, доложил то, что его не касалось, не согласовал с Берия, ничего, они еще сядут, повод найдется. С отцом народов лучше не шутить, пусть изольет гнев, самое страшное — потеря доверия. Берия сразу же явился пред светлы очи, успокоил, доложил о запасном варианте, а всю вину переложил на мексиканских коммунистов и Сикейроса, они, мол, действовали на свой страх и риск, НКВД тут непричастен.

У Красовского после неудачного покушения началась мания: Иосиф Виссарионович не простит провала, живой Троцкий — как рыбья кость в горле, Клим успокаивал его: нечего мандражировать, впереди запасной вариант, вот если и здесь сядем в лужу, то не поздоровится. Тут, как назло, и пришла шифровка в резидентуру: Красовскому выехать на родину, он отбывал, словно на казнь, торжественно попрощался с Климом, попросил, чтобы тот ничему не верил, он был и остается большевиком.

Истеризм — явление генетическое, Клим понял это на рандеву с Рамоном, заговорили о покушении, он, как и мамаша, напрягся и закусил обиженно губу.

— Если говорить честно, я обижен на вас, Анджей. Почему вы не посвятили меня в ваши планы?

— А с чего вы взяли, что я причастен к этому делу? Газеты пишут, что организатором был художник.

— Мне не понятно, почему вы не доверяете мне. Вопрос даже не в том, что я мог оказаться на вилле и погибнуть от пули или гранаты. Мы честно работаем вместе. И доверие — это главное.

Такие вот дела, издержки работы с одержимыми делом, они лопаются от своей честности и порядочности, конспирация — не для них. До сих пор Клим готовил Рамона «втемную» (чекистский жаргон), цели заходов на виллу прикрывал лишь сбором информации, теперь уже наступило время раскрыть карты, выхода не было.

— Извини, Рамон. Но ты сам понимаешь, что я — не частная лавочка, а выполняю приказы Коминтерна. Правила конспирации у нас — самые жесткие. Вот и сейчас пришел очень важный приказ мне… точнее, просьба к тебе. Это — чрезвычайно деликатное дело, я даже не знаю, с чего начать…

— Просьба ко мне от Коминтерна? — удивился и обрадовался Рамон.

Рубил сплеча:

— Это — очень серьезно, Рамон. Коминтерн обращается к тебе с просьбой убрать Троцкого.

И не ошибся, Рамон помолчал, нахмурил лоб и поправил очки.

— Я согласен! — сказал он и встал, в голосе его звучала торжественность, словно он пел «Интернационал». — Я согласен.

Клим был растроган, чуть не расцеловал, тут же перешли на детали: как? Охрана Рамона пропускала уже свободно, не обыскивала, хотя… кто знает, что будет после покушения? Пистолет? Не пойдет, на выстрел сбегутся охранники, финита ля комедия, не в интересах службы, чтобы исполнителя прихватили, может расколоться, наговорить с три короба, бросить тень на Страну Советов. Нож или кинжал? Это лучше, но ненадежно, нужны хорошие навыки, шуточка ли — всадить под сердце, надо попасть, возможен промах, недостаточно сильный удар, сопротивление клиента, который не слабак… А что, если альпенштоком? Всем известно, что Рамон — альпинист, пронести в макинтоше, сейчас частые дожди, заманить в кабинет.

Как? Очень просто: он давно хотел показать Троцкому свою статью, получить замечания и руководящие указания, обычно тот приглашает к себе в кабинет, там и стукнуть, охрана далеко, уйти спокойно, пройдет время, пока хватятся. На том и порешили, Клим выслал план в Центр, предложил немного выждать, пока не утихнет шум…

Уже в июне обнаружили запрятанный в извести труп Харта, похоронили с почестями. Хотя кое-кто считал его агентом НКВД, Троцкий исключал это, лично сочинил надпись на памятнике, указал, что Харт убит Сталиным.

Полиция вела следствие. Совершенно случайно полковник Салазар в баре подслушал разговор: мексиканец хвастался, что сдавал за деньги офицерскую форму. Через него вышли на заказчика, арестовали, тот признался во всем, вышли на всю группу, арестовали Сикейроса, но он ни в чем не признался. Передали дела на двадцать пять человек в суд, партия вопила об антизаконной травле, всех оправдали.

Троцкий усилил охрану, добавив у ворот двух полицейских, постоянно заявлял, что Сталин готовит на него очередное покушение.

Страсть стареющей женщины посильнее всех бурь и штормов, Мария кричала так громко, что временами он зажимал ей рот рукой, раньше этого не было. Закурила, натянув простыню на морщинистую грудь.

— Я не могу без тебя.

Встала, прошлась по комнате — в простыне напоминала римлянку в тоге, — завела опять о Рамоне, о том, что он очень изменился, молчит, на вопросы не отвечает, замкнулся в себе. В чем причина? Что ему поручено?

Дура. И так каждый раз, пристает и пристает, не верит, что сын просто собирает информацию, ничего особенного, а она просит смотреть в глаза, упрекает во лжи, подозревает, что он втянул ее мальчика в опасное дело.

— Врешь! — кричала она на Клима. — Я все чувствую сердцем матери. Ты врешь, врешь, врешь! Запомни: если с Рамоном что-то случится, я убью тебя!

Попробуй, дура. Но хлопать ушами не следует, истерички могут отколоть и не то.

Рамон медленно шел по Авенида Виена, устремив взгляд на виллу объекта, он репетировал, он рассчитывал время, он мысленно убивал, это ничуть не легче. На контроле у ворот знакомый охранник, улыбаясь, легко провел руками по его карманам, чисто формально, но все равно иметь в виду.

Рамон рассчитал точно: в это время Лев Давидович и Наталья кормили любимых кроликов, умилительное хобби когда-то всемогущего Льва, обагрившего кровью всю Россию, к слабым и беззащитным, невинно трясущим ушами. Наверное, и не думал, что подсознательно искуплял вину.

— Здравствуйте, Лев Давидович! Я написал статью для нашей газеты и был бы очень благодарен, если бы вы ее просмотрели.

Слишком длинно и вымученно, на репетиции получалось лучше.

Троцкий поднял глаза, взгляды их встретились, одна-две секунды, он вдруг заволновался, не понимал почему, но от молодого человека исходила некая аура, весьма неприятная. Вообще-то смешно, глупая мистика, недостойно марксиста и атеиста, но все же отрицательное поле, тяжело на душе.

У Рамона вдруг закружилась голова.

— Одну секунду, — сказал Троцкий, докормил кроликов и повел Рамона к себе в кабинет на второй этаж.

Взял статью, начал ее читать, поморщился пару раз. Именно в такой момент. Одним ударом по затылку. Рамон почувствовал, что теряет сознание.

— Что с вами? Вам плохо? — Троцкий оторвался от чтения. — Ну-ка, быстренько на воздух! Ната, принеси Полю валерьянки! — и он помог Рамону спуститься по лестнице.

Но статью дочитал, дерьмовая статья, хотя тема интересна. Деликатно заметил, что требуются переделки, причем существенные, надо смотреть глубже, писать легче, изящнее, поменьше прямолинейности (о, как виртуозно он обыгрывал биографию проклятого Джугашвили! Какой стиль! Какие блестящие метафоры!). В общем, переделать, принести, показать. Срок — неделя.

Рамона отпоили валерьянкой, он признался, что слишком долго пробыл на солнце, видимо, перегрелся, такое бывало и раньше, извинился за причиненные неудобства и ушел.

— Есть что-то неприятное в этом Джексоне, — заметил Троцкий Наталье. — Мне совершенно не хочется с ним встречаться.

— А мне он нравится. Что в нем плохого?

— Не знаю. От него исходят какие-то флюиды, не могу объяснить.

— Но это же неудобно. Все-таки он — жених Сильвии. С этим надо считаться, — возразила жена.

На следующий день Клим встретился с агентом. Рамон пришел к нему в номер, выглядел как живой труп, бухнулся в кресло, достал из портфеля альпеншток.

— Ты не болен? — после сцен с мамашей Клим уверовал в плохие гены.

— Все в порядке, — ответил агент.

Стали прикидывать, где и как бить. Конечно, в кабинете. А если он не сядет за стол, будет прохаживаться и вещать на ходу? Тогда в другой раз. В любом случае альпеншток — под макинтош, перекинутый через руку, а если найдут, то скажет о предстоящей поездке в горы, без нового альпенштока не обойтись.

— Штука увесистая. Но нужен сильный удар.

— Ты думаешь, что я слабак? Садись за стол.

Пришлось сесть, изобразить объект, почертить пером по бумаге, Рамон встал рядом, сжимая альпеншток в правой руке, замахнулся, вдруг Климу показалось, что он обрушит кирку на голову, всего можно ожидать от этих психопатов, чем черт не шутит. А тот действительно ухнул, только не по голове, а по столу, пробил его насквозь, кирка застряла, а агент обхватил голову и тихо зарыдал.

— Я не могу…

Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Так он и знал, пытался успокоить, но тот еще больше распустил сопли и выбежал из номера, оставив торчавший в столе альпеншток. Неужели конец? Столько затрачено сил и вдруг…

Красовский побледнел, услышав новость: тут уж Хозяин спуску не даст, укокошит обоих и глазом не моргнет. Пришла беда — отворяй ворота.

Ужинал с Марией в кабинете ресторана, ритуальная встреча, уже осточертела, но надо, надежда умирает последней, Рамон еще передумает.

Но вышло боком. Она пришла сама не своя, но маскировалась улыбкой, хитрая сука. Ели мексиканское, мерзкое, наперченное до ужаса, весь рот полыхал, словно в огне.

— Что-то ты сегодня странный, — говорила Мария. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?

— А что я тебе должен рассказывать?

Тоже не на дурака попала, все они норовят провести на мякине.

— Хотя бы о том, что ты самый гнусный в мире подлец!

Ого! Однако.

— Мария, я уже устал от твоих сцен, — сдерживался, как мог.

— Ты сука и подлец! — словно прокурор на суде. — Ты посылаешь моего сына на верную смерть, не сказав мне ни одного слова. Ты хочешь, чтоб он стал убийцей Троцкого, а я осталась без сына!

Пытался успокоить, завел обычную муру об общепролетарском деле.

— Ты сука и подлец!

Вскочила, выхватила из сумочки крошечный бельгийский браунинг (просто Фанни Каплан!) и прицелилась в Клима.

— Скажи, что ты сука и подлец!

Кричала, аж рот пенился от слюны, морда стала, как у злой ведьмы, перекошенная, черный пушок под носом (раньше он так нравился!) походил на тараканьи усищи — вот что делает злость! Браунинг прыгал в руке и вдруг выстрелил. Ну и ну. На голову Клима посыпалась штукатурка, она отбросила пистолет и стояла, рыдая, несчастная, жалкая женщина. Нельзя терять ни секунды, отбросить обиду, обо всем забыть, все это чепуха, главное — Рамон. Он обнял ее, прижал к груди, целовал.

— Я люблю тебя, Мария, я люблю тебя…

Она плакала, она целовала, она была неистова, опустились на ковер, закрыв дверь на крючок.

Пошел на все.

— Мария, Сталин убьет меня, если мы не прикончим Троцкого. Ты должна это понять, должна помочь мне.

Только об этом, хватит высоких слов о преданности Идее, это приелось. Кажется, согласилась.

От Марии добирался на такси, шел проливной дождь. Рамон не удивился появлению Клима, сразу все понял. Говорили один на один.

— Рамон, Москва не понимает нас, Москва возмущена.

Рамон молчал.

— Рамон, тебе поручено великое дело. Ты войдешь в историю, тебе поставят памятники благодарные потомки, в твою честь будут слагать песни.

Рамон молчал.

— Рамон, ты не должен подводить нас! Не должен! Я прошу, я умоляю тебя!

Клим встал на колени, губы у него дрожали, это уже была не игра, а чистая правда, но не потому, что он боялся мести Сталина, он просто шел к цели, он болел за дело.

Рамон молча глядел на него.

— Хорошо, — сказал он. — И извини меня за малодушие.

— Ты настоящий коммунист, Рамон. Я буду ждать тебя в машине недалеко от виллы. Билет на самолет уже в кармане. Французский паспорт на имя Морнара. Вылетишь в Париж, а оттуда — в Москву.

— В машине будешь ты и мама.

— Мама?! — еще один подарочек, только этого и не хватало!

— Мама, — повторил Рамон. — Мама любит меня, а любовь приносит удачу.

Что тут возразить? Конечно, нарушение всех норм конспирации, черт знает что, за такие штуки Центр снимет штаны, впрочем, если дело выгорит, все обойдется, а если не выгорит, то и сообщать об этом нюансе не стоит.

Распрощались. Когда пошел к двери, увидел Марию, она стояла, прислонившись к стене, она все видела и слышала. Ну и черт с ней! Даже хорошо.

На другой день встретился с Рамоном в баре, принес схему окрестностей, показал улочку, где поставит автомобиль, предупредил, что в случае ареста после убийства (что маловероятно, хотя, конечно, очень вероятно, — сам себе был противен) следует говорить, что Троцкого убил из-за ревности к Сильвии, очень убедительно: ревность и не на такое толкает… Кроме того, Троцкий хотел направить Рамона в СССР для убийства Сталина, это еще одна причина. И веская.

День операции. Рамона везли в район Авенида Виена, он был бледен, но спокоен, поцеловал мать, крепко пожал руку Климу, снова поцеловал Марию, она протянула ему амулет, попросила надеть на шею.

Усмехнулся. Надел. Шел нарочито медленно, хотя внутри все бурлило, альпеншток лежал под макинтошем, ощущал его твердость, как бы не разнести всю голову, брызнут, не дай бог, мозги, он видел однажды, как по голове человека проехал трамвай.

У ворот почувствовал полный покой, наверное, амулет, так бы все время. Пропустили спокойно, никто не обыскивал, макинтош не удивил, — погода была переменчивой.

На сторожевой башенке (из нее просматривался кабинет Троцкого) новый глава охраны Роббинс и еще двое возились с сигнализацией, установленной совсем недавно.

— Сильвия еще не пришла? — крикнул Рамон.

— Нет, — ответил Роббинс.

Чудесно. И не придет. С ней никто не договаривался. Это — предлог появиться на вилле помимо статьи.

Пришел вовремя, Троцкий возился со своими кроликами, кормил самозабвенно, словно в последний раз. С неохотой оторвался, снял перчатки, закрыл клетки и отряхнул от пыли голубую робу.

Солнце выползло из-за туч, засветило ослепительно. Рукопожатие палача и жертвы. На балконе появилась Наталья, помахала рукой.

— Зачем вам макинтош в такую чудную погоду? — спросила она.

— По радио обещали дождь.

— А где Сильвия?

— Она ждет моего звонка. Мы завтра уезжаем в путешествие.

— Может, задержитесь у нас на ужин? — предложил Троцкий, хотя и без всякого энтузиазма.

Но Рамон отказался, сослался на предотъездные дела. В глазах стояла голова человека, на нее надвигалось железное колесо трамвая.

Спокойно.

Троцкий повел посетителя к себе в кабинет, предложил стул, взял принесенную статью, углубился в чтение. Макинтош с альпенштоком Рамон положил на стол, сам встал, сначала посмотрел на книги, потом остановился за спиной у Троцкого — тот делал пометки на полях, и это было интересно.

Спокойно.

Легко сказать.

Опять пошли флюиды, Троцкий повернулся, взглянул на Рамона, ему не нравилось, что кто-то стоит за спиной, поймал себя на мысли, что боится, устыдился — до чего дожил красный командир, вождь революции, не раз смотревший в глаза смерти.

Отвернулся, недовольно уткнулся в рукопись.

Время.

Рамон положил руку под макинтош, прямо на рукоятку, теперь не медлить, последний шанс. Он выхватил альпеншток, замахнулся и — черт! — Троцкий чуть повернул голову, снова хотел обернуться или почувствовал недоброе. Железное острие уже летело к нему, удар оказался неточным, во все стороны брызнула кровь.

Крик. Нечеловеческий, тонкий, протяжный, крик на весь дом.

Если бы только это.

Троцкий бросился на Рамона, словно разъяренный раненый лев, он вцепился в него, чуть не свалил, перемазал кровью. Рамону удалось сбить его с ног, но тот быстро поднялся, выскочил за дверь.

Охрана все видела из башенки, прицелились в Рамона, но испугались, что попадут в старика, Роббинс включил сирену, к кабинету уже бежали все, Троцкого качало, он держался руками за стену, глаза стали прозрачно-голубыми, лицо заливала кровь.

Наталья прибежала первой, думала, что он обо что-то стукнулся.

— Джексон, — сказал Троцкий без всякого выражения, сделал несколько шагов и рухнул на пол. Став на колени, Наталья склонилась над ним.

— Наташа, я люблю тебя, — сказал Троцкий и погладил ей руку. — Убери… внука, он не должен… этого видеть… ты знаешь… я чувствовал… я понимал, что он хочет… сделать… он хотел ударить еще раз… но я помешал ему, — Троцкий говорил медленно и с трудом.

Сирена гудела на всю округу, Клим и Мария молча посмотрели друг на друга. Все было ясно. Они еще ждали, ждали на всякий случай, Мария словно окаменела и невидящими глазами смотрела в пустоту.

Охранники набросились на Рамона, в руке у него прыгал пистолет, Роббинс с ходу бухнул его рукояткой револьвера по голове, снова кровь и кровь, Рамону скрутили руки, стали бить.

— Они заставили меня… Сильвия ни при чем… я не агент Сталина, — кричал Рамон бессвязно под ударами охранников.

Верный Роббинс слушал теряющего сознание Троцкого.

— Мы обсуждали статью… он выстрелил в меня из пистолета… я серьезно ранен… теперь это — конец…

— Он ударил вас киркой, — сказал Роббинс, но Троцкий лишь посмотрел на него мутными глазами.

Из кабинета доносились крики Рамона.

— Скажи ребятам, чтобы его не убивали, — прошептал Троцкий. — Он должен заговорить.

Кровь не унималась, шла потоком, словно вытекал весь гениальный мозг, Наталья стирала ее платком, вскочила, побежала за льдом.

— Позаботьтесь о жене, — сказал Троцкий Роббинсу. — Она со мной много лет…

— Все будет в порядке, рана не опасна, — врал Роббинс, сдерживая слезы.

— Нет! — отрезал Троцкий и положил руку на сердце. — На этот раз им это удалось…

Машины летели одна за другой, «скорая помощь», полиция, всякое начальство, промчались мимо улочки, где стоял Клим, он нажал на стартер, двинулся к центру. Мария, не шевелясь, глядела в одну точку, казалось, она сошла с ума.

На Рамона полиция тут же надела наручники, он не сопротивлялся, голова в бинтах, избитый и грязный. Увели в машину.

В машине «скорой помощи» Троцкого сопровождали Наталья и Роббинс, уже наступил паралич левой руки и ноги, тяжело дышал, диктовал последние мысли Роббинсу, тот записывал.

— Я близок… к смерти от… удара политического убийцы… я боролся с ним… он ударил меня… пожалуйста, скажите друзьям… что я уверен в победе… Четвертого Интернационала… вперед… — голос его все слабел, он гладил руку Натальи, умирал.

В самолете Мехико — Париж — Москва Клим Серов сидел полузакрыв глаза и совсем не испытывал радости победителя, выполнившего свой святой долг перед Отчизной. Стюардесса принесла газеты, без всякого интереса он смотрел на фото мертвого Троцкого с забинтованной головой.

Рамон еще не знал, что мексиканский суд приговорит его к двадцати пяти годам и он благополучно все отсидит, в 1960-м уедет на Кубу, а потом через Прагу в СССР, где получит Звезду Героя и отказ в советском гражданстве. Рамон умрет, оставшись до конца коммунистом, и будет похоронен на Новокунцевском кладбище.

Мария знала, что ей будет тяжело, но не знала насколько, не знала, что пристрастится к наркотикам, будет мучиться, и прожигать свою несчастную жизнь, и вспоминать, что сделала сына убийцей и посадила его в тюрьму.

Иосиф Виссарионович знал, что он прав, и был доволен: сволочь наказали, проломили череп, как бешеной собаке. Обедал с Берия тет-а-тет в кремлевской гостиной, ели просто, без затей: зелень, лобио, сациви в ореховом соусе, кахетинское.

— Это очень хорошо, — говорил Сталин. — Был лев — царь зверей, а льва съели кролики. — Он засмеялся своей шутке: — Так кого же подозревают?

— Наш испанец ни в чем не признался, а подозревают… многих подозревают, даже гестапо.

— Это хорошо, что гестапо. Гестапо — это очень хорошо. А где тот симпатичный молодой человек, которого ты ко мне приводил? Его надо повысить, хороший парень. Жаль, что во имя дела всем нам приходится быть жестокими… Но потомки простят, потомки поймут. Ведь все это мы делаем ради них… Знаешь что, Лаврентий, давай выпьем за этого молодого товарища!

Вожди торжественно подняли бокалы, и, словно почувствовав всю важность и значительность момента, на башнях с рубиновыми звездами раскатисто забили Кремлевские куранты.

Клима Серова мгновенно произвели в генералы, вскоре началась война, и он получил несколько орденов за организацию партизанского движения. В конце сороковых, когда началась борьба с космополитами, его неожиданно вызвали в кадры и спросили, почему в 1918 году он поменял имя и фамилию. Что же в этом особенного, не понял он. Был Шнеер-сон, стал Серов, был Меир, стал Клим. Это была не его инициатива, это было указание руководства: как увлечь за собой народные массы с фамилией Шнеерсон? Примеры: Троцкий, Каменев, Зиновьев и почти весь ЧК-ОГПУ-НКВД. Обошлось, но после смерти Берия его арестовали, судили как приспешника английского шпиона, укатали на много лет в тюрьму. Выпустили только при Брежневе, а реабилитировали лишь во времена перестройки.

Мир перевернулся, о Троцком забыли, сын Серова приехал в Мехико туристом в одном самолете с украинскими проститутками, собиравшимися подрабатывать в Канкуне. С трепетом он посетил дом-музей Льва Давидовича, в кабинете мысленно воссоздавал сцену убийства (он уже походил по улице, где его отец ожидал в машине Рамона). Экскурсию проводил внук Троцкого, уцелевший во время налета Сикейроса. Пуля, попавшая ему в пятку, оставила выбоину в стене, и это трогало.

Посетители топтались в саду у могилы Троцкого, над которой развевался красный флаг, рассматривали клетки, прошедшие реставрацию.

Правда, кроликов разводить было некому.