– Как мне эмира определить? Кто подскажет? – по системе связи запросил прапорщик Затулько. – Очень уж мне хочется банду командования лишить.

– Он в красной чалме ходит. С двумя автоматами в руках. Приклады сложены. Стреляет не прицельно, от пояса, – ответил ему кто-то.

– А ты что же, опять хочешь нам сделать из одного эмира двух? – спросил Затулько командир первого взвода старший лейтенант Корытин. – Не слишком ли много эмиров тогда разведется?

– Постараюсь сделать. Видел я уже такого типа в красной чалме. Сейчас найду. Он, мне кажется, и не прячется. Как заговоренный. Пуль не боится. Посмотрим, как «Корд» воспримет, – проговорил прапорщик.

– Котенков! – позвал командир роты своего офицера.

– Понял, командир. Корректировщик уже передал мне свои расчеты и цели. Начинаю, – прочитал его мысли командир минометного взвода. – Я попытаюсь еще одну осыпь создать. Но это позже, сначала по личному составу поработаем.

Почти сразу за его словами у подножия перевала стали рваться мины, с воем пролетающие над головами бойцов заслона. Тут же сориентировался корректировщик огневого взвода пограничников. Он тоже, видимо, передал своим новые координаты. Теперь уже мины летели и над головами бойцов «Сигмы».

В это время на связь вышел командир взвода минометной поддержки лейтенант Котенков.

– Вертолет приближается, – доложил он Собакину. – Позади меня удобная площадка. Там нас выгружали. На ней как раз вертолет поместится. Даже полтора.

– Принимай машину. Фонариками подсветите место посадки, – отдал команду старший лейтенант Собакин. – Командирам взводов обеспечить доставку раненых и тел убитых к вертолету. Быстрее работать! Одна нога здесь, другая там. Возвращаться бегом! Нам плотности огня не хватает. Каждый ствол на счету. В темпе!..

– Старлей! – вышел на связь майор Феофилактов. – Вижу, противник тактику сменил. Я сейчас веду расчет времени. Когда у них примерно половина уйдет на склон без возможности быстро вернуться, я покину свою линию обороны. Мы подопрем их сзади вместе с теми двумя взводами, что я тебе передал. Сколько по твоим подсчетам бандитов осталось?

– Мне кажется, уже значительно меньше половины от изначальной численности.

– Да, по моим подсчетам, тоже около того выходит. Мне кажется, где-то стволов шестьсот пятьдесят, если не меньше.

– Да, приблизительно так.

– Мы с тобой можем разделить их на две части, дать половине подняться на склон, откуда огонь вести неудобно, есть риск при стрельбе кубарем свалиться, сломать шею. После этого, я думаю, нам вполне можно будет покинуть свои окопы и ударить боевикам в спину. Только тогда мне понадобятся и те два взвода, которые я отправил к тебе, да и два твоих, с которыми мои встретились. Вместе мы будем уже значительной силой. Еще и минометчики неплохо помогут.

– Я думаю, что так и надо сделать, товарищ майор. Это будет неожиданный и очень нужный удар. Бандиты этого, мне кажется, не ждут. Вы их приучили к тому, что только огонь по ним ведете, но сами вперед не лезете.

– Добро. Так и сделаем. А ты со своими ребятами меня поддержи огнем. Дистанция позволяет.

– Так точно, вполне позволяет. Поддержим. Конец связи?

– Конец связи, старлей.

«Долго же ты, майор, собирался выступить», – подумал старший лейтенант Собакин.

Но при этом он отдавал себе полный отчет в том, что раньше пограничникам рваться вперед было рискованно. Их силы были слишком малы для открытого боя. А показывать эмиру количество своих бойцов «Сигме» было нельзя.

Там сложилась точно такая же ситуация, как и в роте спецназа военной разведки. Если бы бандиты знали силы преследователей, то вполне могли бы развернуться в обратном направлении. Еще неизвестно, чем завершилась бы эта атака боевиков. Военные разведчики в обороне удержали свои позиции, а вот пограничники могли бы и допустить прорыв банды.

Да и роте старшего лейтенанта Собакина пришлось тогда ой как не сладко. Ведь во время первой атаки на позицию, занятую ею, угроза прорыва была реальной. Только отсутствие решительности у эмира, его неумение стоять на своем до конца и незнание численности противника позволили разведывательной роте удержаться на месте.

Армейские спецназовцы изначально имели несколько часов на то, чтобы позицию подготовить, и сделали это. Пограничники же подошли к месту схватки одновременно с бандой. Минометный взвод был в наличии у Собакина с самого начала боевых действий, не как у пограничников. Минометы оказали существенную помощь роте.

Сейчас все восемь минометов весьма успешно работали по склону, мешали бандитам подниматься к вершине перевала. Однако боевики шли и шли, невзирая на потери. Они шагали под автоматными стволами, под очередями, летящими в них и сверху, и снизу, верили, что это единственный путь к спасению. При этом боевики еще и носилки с собой волокли.

Старший лейтенант Собакин понятия не имел, известно ли эмиру о том, что по ту сторону перевала спуска нет, но был уверен в том, что его противник посмотрел в карту. Можно было предположить, что она у него старая, на ней не обозначен даже обвал, которым и воспользовались для обороны военные разведчики. Однако эмир, хорошо понимающий, что такое горы, обязательно должен был увидеть обозначение перевала впереди и понять, что там есть вполне удобный спуск с хребта в соседнее ущелье.

Именно туда он и собирался сейчас увести свою банду. Об этом же говорило и наличие носилок. Пусть даже идти придется по хребту, не пройденному еще никем. Это путь к спасению. А идти по хребту иной раз даже несколько легче, чем по ущелью и уж тем более по склону. К тому же там нет ни спецназовцев с их бесшумными автоматами и тепловизионными прицелами, ни минометов противника.

Но хребет не особенно высокий. Виктор Алексеевич на глаз прикинул, что мины вполне могут достать его. Надо только попасть именно посередине. Гребень хребта, как правило, бывает покрыт толстым слоем снега, слежавшегося и тяжелого, перенесшего на высоте не одно жаркое лето, когда по склону сбегают ручьи, к осени превращающиеся в ледяные горки.

Занимаясь горным туризмом, Виктор Алексеевич многажды встречался с подобным. Он знал, что взрывы мин вполне в состоянии сдвинуть с места слежавшийся снег, вызвать оползень и лавину, которая унесет с собой и похоронит все остатки банды. Надо только удачно мину положить, попасть в нужное место. А как это место найти? Только наугад. Иначе никак не получится.

Однако рассчитывать на то, что хоть одна из мин сама найдет подходящее место, было не в привычках старшего лейтенанта. На– деяться на случайность он не желал и, по большому счету, не умел, предпочитал действия выверенные, просчитанные заранее.

Поэтому Собакин снова вызвал на связь майора Феофилактова.

– Слушаю тебя, старлей. Если ты меня поторопить хочешь, то могу одно сказать – рано еще. Минут через восемь-десять мы выступим. Жди, – проговорил тот.

– Я по другому поводу, товарищ майор. У вас есть карта ущелья?

– Карта? Имеется, конечно. На что ты желаешь обратить мое внимание?

– Разверните ее.

– Уже.

– Смотрите метров сто пятьдесят за мою спину. Там есть еще один перевал с удобным спуском в соседнее ущелье. Я так думаю, что именно туда бандиты и прорываются.

– Что ты предлагаешь? Уйти ведь могут эти гады. Как змеи расползутся по всему Кавказу.

– Я сейчас думаю взять с собой один взвод, добежать до перевала и там встретить бандитов. А командование остатками роты и минометным взводом передам вам. Не возражаете?

– Трудно против такого возразить. Дело придумал. Нам нельзя выпускать на свободу даже нескольких бандитов, особенно тех, что при носилках. Но ты уверен в том, что на первом перевале они спуститься не смогут?

– Мой снайпер сверху смотрел. Говорит, только на веревках. А это и долго, и не каждому по силам, да и веревок на всех не напасешься. К тому же как бандитам быть с контейнером? Его спустить надо очень аккуратно. Это сложнее всего.

– Годится, старлей. Не теряй время. Беги.

– Уже побежал! Затулько, ты где? – спросил старший лейтенант снайпера третьего взвода.

– Ищу эмира в прицел. Он как сквозь землю провалился! Не попадается. Зря я раньше, когда видел, его не снял. Беда просто.

– Отставить охоту! Хромов! – позвал Собакин командира третьего взвода.

– Я на месте, командир. Со взводом. В своем окопе.

Хромов и по возрасту уже давно вышел на следующую должность, и звание ему повышали до капитанского. Но вечная мужская болезнь – пристрастие к водке – сделала из капитана старшего лейтенанта после пьяной драки с гражданскими. Тогда он попросту изуродовал двоих и отправил их на инвалидность, а еще двое успели убежать.

Капитана Хромова после этого понизили в должности и в звании, лишили государственных наград, но не стали, как обычно это бывает, разжаловать в рядовые и увольнять из армии, оставили служить как хорошего бойца и умелого командира. Снова став старшим лейтенантом, Николай Хромов сидел в бригадном резерве довольно долго, пока Собакина не сделали командиром роты. Тогда уже старший лейтенант Корытин, сосед Хромова по дому и старый товарищ, уговорил новоиспеченного командира роты взять его на должность взводного.

– Понимаешь, мне жену его жалко, – сказал он тогда Собакину. – Настя тихая, безобидная. Да и сына тоже. Он в пятом классе учится. Его уже в школе одноклассники задразнили из-за отца. Пацан все время в синяках ходит, спуску никому давать не хочет. В отца пошел. А у нас же в школе все мальчишки – дети офицеров, драться умеют. Жена и сын нисколько не виноваты в том, что отец у них без царя в голове. Дело свое Николай знает и служить готов. Возьми под мою ответственность. Я с ним дополнительно сам поговорю.

Собакин знал, что в этой ситуации была еще одна тонкость. По батальону давно уже ходили слухи о нежных отношениях между старшим лейтенантом Корытиным и женой Николая Хромова Анастасией. Сам Хромов, естественно, знал об этом или хотя бы подозревал. Может быть, потому и пил. Но старший лейтенант Собакин не желал вмешиваться в чужую личную жизнь, избегал чтения нотаций товарищу и сослуживцу.

Собакин все понимал, поэтому на уговоры Корытина поддался. А вот начальник штаба бригады, услышав просьбу нового командира разведывательной роты, почему-то неодобрительно покачал головой. Видимо, он делал это не зря, знал больше, чем сам Собакин, и наверняка знаком был не только со слухами о романтических отношениях Насти Хромовой и Саши Корытина.

За короткий срок пребывания в новой должности Собакин уже дважды чувствовал от Хромова запах спиртного, во второй раз уже здесь, в командировке. Поэтому особых надежд он на него не возлагал, привычно не доверял людям пьющим, как и курящим.

Однако взвод свой Хромов держал в порядке. По физической подготовке этот взвод был лучшим в роте, что тоже случайностью не являлось, поскольку там служило больше бывших спортсменов, чем в других подразделениях, вместе взятых. Именно поэтому Виктор Алексеевич и решил использовать третий взвод, тем более что он сам находился на его позиции. За себя, за свое здоровье он сильно не переживал, знал, что в ответственные моменты умеет мобилизовать организм.

До ближайшего перевала следовало добраться быстро, но основная сложность была впереди. На эту верхотуру еще надо было вскарабкаться по достаточно крутому, как обычно и бывает в подобных случаях, склону. До этого бойцам предстояло сделать петлю в двести с лишним метров, чтобы оказаться в начале подъема.

– Хромов, ты слышал мои переговоры?

– Слышал, командир.

– Поднимай взвод. За мной! Понял?

– Понял! Работаем!

– Внимание всем! Командование ротой передается майору Феофилактову из «Сигмы». Я пошел!

Старший лейтенант выскочил из окопа и устремился по склону вниз. Он не оглядывался, но слышал за своей спиной дыхание бойцов третьего взвода. Хромов догнал командира уже на одной линии с минометами, которые взвод миновал без остановки, оставил справа от себя.

Впечатление сложилось такое, будто бойцы во главе с командиром стремятся догнать только что взлетевший вертолет. Он даже замер в воздухе на несколько мгновений, словно экипаж ожидал знака о срочной посадке. Но такового не последовало.

Только тут Собакин вспомнил, что обещал начальнику штаба передать с кем-нибудь из раненых предварительный рапорт о боевых действиях роты. Это, однако, не беда. Майор поймет, что старшему лейтенанту просто времени на написание этой бумаги не хватило, тем более что это должен был быть промежуточный, предварительный рапорт о том, что уже произошло. Планы в него обычно не вписываются.

Собакин задним числом сообразил, что ему, наверное, стоило попросить вертолетчиков, чтобы они забросили взвод на ближайший перевал. Это сберегло бы бойцам спецназа силы и время и обеспечило бы их возможностью окопаться на новой позиции. Но теперь уже было поздно. Надо было раньше думать. Да и окопаться бойцы, скорее всего, должны будут успеть. Все зависит от скорости, с которой они сумеют забраться на перевал.

Но бег по дну ущелья ночью существенно отличался от такого же занятия днем. Путь был завален камнями самых разных размеров. Увидеть впереди себя такие препятствия в темноте было невозможно. Поэтому бойцам приходилось бежать, высоко поднимая ноги, как на тренировочных занятиях, только спину назад сейчас никто намеренно не откидывал. Старший лейтенант Собакин даже команду на это не давал. Он просто сам побежал так, и бойцы повторяли все за командиром. Никто из них не споткнулся и не упал. По крайней мере, наушники не донесли до старшего лейтенанта ни звона оружия, ни хриплого дыхания, ни крепкого слова, без которого в случае падения нельзя было бы обойтись. Темнота ущелья не мешала спецназовцам видеть, что делает командир, и поступать точно так же. Сначала это делали ближние, за ними, по цепочке, и остальные.

До подъема на перевал вроде бы оставалось уже совсем немного, когда голову старшего лейтенанта снова пронзила такая боль, что ему захотелось упасть и не шевелиться. Он так и поступил бы, будь здесь один. Но Виктор Алексеевич усилием воли заставил себя продолжать бег. Каждый шаг отдавался у него в голове тысячью, никак не меньше, больших церковных колоколов. Они звонили, не переставая. Боль усиливалась при каждом новом шаге.

В голове старшего лейтенанта невольно возникла фраза:

«Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол. Может быть, он звонит по тебе».

Собакин знал, что эти слова принадлежат не Хемингуэю. Прославленный писатель просто взял их эпиграфом к своему роману, позаимствовал у какого-то средневекового, кажется, поэта. Но мысли об этом были посторонними. Они слегка отвлекли его от собственных ощущений. Ему даже на какое-то время показалось, что боль стала переноситься легче. Но, может быть, в реальности голова просто начала привыкать и к этому. Собакин слышал от кого-то, как странно и непривычно, даже неприятно после длительной боли бывает ощущать себя здоровым.

А ведь было время, когда такая пробежка была для старшего лейтенанта Собакина в радость. Бегать он не просто любил, но и умел это делать. Раньше, бывало, во главе взвода, а потом и роты успевал отметиться. Именно тогда заметил, что взвод старшего лейтенанта Хромова физически подготовлен лучше других. Солдаты и на дистанции, и после нее дышали ровно. Сказывалась тренированность бойцов и самого командира взвода.

Эти мысли и воспоминания тоже были посторонними и отвлекали от осознания головной боли. Но к нему тут же пришло ненужное воспоминание о том, что именно во время пробежки, тогда еще во главе своего взвода, старший лейтенант Собакин впервые ощутил эту боль, которой не придал особого значения. Она была не в голове, а только в шее. В тот раз он списал ее на какое-то неудачное резкое движение, при котором потянул мышцу или же просто сдвинул себе шейный позвонок. Это случается время от времени, особенно при тренировочных занятиях в спецназе военной разведки, где нагрузки всегда запредельные.

Да, старая истина здесь работала безотказно. «Тяжело в учении, легко в бою». Тренировочные нагрузки в несколько раз превосходили те, которые выпадали на долю солдат и офицеров в реальной боевой обстановке. В командировках они попросту отдыхали, хотя здесь в них и стреляли, были и раненые, и убитые. Им приходилось проходить через многие стрессовые ситуации, как вот эта, нынешняя.

Но мысли о том, как он впервые ощутил эту боль, напомнили Собакину о том, что она есть и сейчас. Они заставили его вернуться к ней, посмотреть ей в глаза.

– Как ты, командир? – видимо, заметив что-то неладное, спросил старший лейтенант Хромов, бегущий рядом.

– Нормально, – ответил старший лейтенант. – Не хуже других. А что?

– Просто ты темп резко сбросил.

– Я подумал, что впереди подъем на перевал, и солдатам следует дыхалку сохранить, – без проблем нашел оправдание командир роты, хотя сам не заметил, что сбавил темп.

– За моих пацанов можешь не волноваться. Они на пять перевалов поднимутся, а потом спросят, где следующий.

– Молодец, хорошо взвод подготовил, – только и сказал командир роты.

Боль, словно после отдыха, вернулась с новой силой, когда старший лейтенант Собакин преодолел первые десять метров подъема по склону, вначале относительно пологому.

«Дальше подъем должен быть круче и сложнее в прохождении», – подумал командир роты, посмотрев на карту в своем планшетнике.

Это понимание не было для Виктора Алексеевича открытием. Он рассматривал карту и раньше. Если перевал на ней обозначен как проходимый, то он действительно такой и есть. Карту составляли гражданские геодезисты. Они не имели подготовки спецназа ГРУ. Бойцам подобные испытания выпадали многократно, как на многочисленных тренировках, так и в реальных боевых действиях. Они умели преодолевать такие препятствия.

Старший лейтенант Виктор Алексеевич Собакин знал, что кое-кто из бойцов обязательно, пусть даже шепотом или взглядом, проявляет недовольство сильными тренировочными нагрузками. Но ему было известно и то, что после нескольких боевых операций эти ворчуны будут только благодарны командиру за то, как он подготовил их, своих солдат. Всегда лучше лишний раз потренироваться, чем расстаться с жизнью.

Тем более что служба у солдат-призывников, которых в роте было чуть меньше половины, сейчас короткая. Это когда-то, еще при Советском Союзе, бойцы служили сначала по три года, потом по два. А нынешний год призывной службы заканчивается быстро. Только к концу этого срока бойцы начинают привыкать к нагрузкам, считают их нормальными. Виктор Алексеевич отлично понимал, что за год подготовить настоящего бойца спецназа невозможно. Раньше, бывало, за два года командиры подразделений едва-едва укладывались в полное расписание занятий, но и тогда им казалось, что времени на подготовку отпускается несправедливо мало.