Старший лейтенант Собакин чаще смотрел в бинокль, чем вел огонь из своего автомата, хотя и понимал ценность каждого ствола в рядах спецназа. Но бинокль позволял ему лучше оценивать общую обстановку.

Командиру роты удалось определить того бандита, который занял место эмира и командовал начавшимся наступлением. Этот человек был небольшого роста, физически, видимо, крепкий. Пуль, летающих роем вокруг него, новый эмир не боялся, хотя и было заметно, что специально он под них не подставляется. Острые скулы торчали на исхудавшем лице почти как у спортсмена, постоянно сгоняющего вес.

Этот человек показался Виктору Алексеевичу слегка знакомым, хотя бинокль не давал возможности рассмотреть его во всех подробностях. За последнее время, в том числе и перед отправкой на текущую операцию, командир роты просмотрел такое количество ориентировок с фотографиями всяческих персонажей, находящихся в розыске, что все они уже стали друг на друга похожими. Вполне могло статься так, что этот бандит был из их числа. Поэтому лицо его было знакомо старшему лейтенанту Собакину или просто казалось ему таким.

– Затулько, ты видишь того типа, кто бандой командует? – осведомился он.

– Нет, я носильщиками плотно занялся, – ответил прапорщик. – Поискать?

– Не надо. Не отвлекайся.

– Я вижу, – сказал младший сержант Разгулов, второй снайпер первого взвода. – Прикажете снять его?

– Твой «Винторез», пожалуй, не достанет.

– Полкилометра. Вернее, четыреста восемьдесят шесть метров, согласно дальномеру. Далековато, но я попробую, – проговорил младший сержант.

– Работай, обеспечь! – приказал командир роты.

Снайпер прицеливался дольше обычного, как минимум шесть-семь секунд при норме всего в три. Но Собакин не стал его торопить, понимал всю сложность подобной работы.

Наконец, выстрел, видимо, все же состоялся, хотя за автоматными очередями, которые улавливали наушники, его слышно и не было. По крайней мере, старший лейтенант Собакин только в бинокль заметил, как пуля чиркнула по скуле новоиспеченного эмира, и тот сразу же зажал ее рукой.

Тут же, видимо, подчиняясь приказу, рядом с ним оказался другой боевик со специальной сумкой на боку. Он вытащил из нее тампон и бинт, флакон с какой-то прозрачной жидкостью, зубами сорвал с него крышку, обильно полил рану и принялся ее перевязывать.

В тот момент, когда бандит склонялся над сумкой, голова эмира оставалась открытой. Бинокль показал командиру роты, как пуля не только основательно рассекла кожу на скуле эмира, но и оторвала ему ухо. Вернее сказать, она просто разрубила его на две половины.

Перевязка была в самом разгаре, когда тот боевик, который ее делал, вдруг вскинул руки, сорвал с головы эмира только что намотанный слой бинта и упал на правый бок. Пуля попала ему в середину спины и, скорее всего, перерубила позвоночник. Получилось так, что бандит ненамеренно прикрыл эмира своим телом и тем самым спас его. Собакин ждал второго выстрела, который достанет и эмира, но такового не последовало.

– Разгулов, это ты санинструктора банды положил? – спросил он.

– Никак нет, товарищ старший лейтенант. Я ждал, когда он эмира откроет. Это какая-то шальная автоматная пуля его достала.

Но разбираться, кто стрелял в санинструктора, командир роты не стал.

На сумке этого типа был изображен красный крест на белом кругу, хотя обычно исламисты этим обозначением не пользовались, предпочитали полумесяц. Она была своеобразным щитом. Международные конвенции запрещали стрелять в медицинских работников, хотя этих требований давно уже никто не придерживался. Более того, бандиты с особым остервенением нападали на больницы и госпитали, не щадили ни раненых, ни больных, ни медицинских работников. Но при этом те же самые боевики относились к конвенциям с большим пиететом, когда они касались лично их.

Носилки между тем, как показал бинокль командира роты, оказались у большого валуна. Боевики, которые тащили их, в этом случае сами вовремя сообразили или чью-то команду выполнили, но не стали их за камень прятать. Они укрылись за ним сами и попарно стреляли из-за валуна продолжительными очередями.

Тяжелые пули снайпера от камня отлетали точно так же, как и от сейфа со знаком бактериологической опасности. Они были не в силах ни валун развалить, ни повредить сейф и добраться до его содержимого.

Старшему лейтенанту Собакину даже показалось, что он слышит свист пуль, разрезающих воздух после рикошета. Но он легко понял, что это только игра воображения. С такого изрядного расстояния ничего услышать было невозможно.

Новый приступ боли в голове, шее и спине не просто навалился на старшего лейтенанта Собакина. Он попросту наотмашь ударил его, заставил даже присесть в окопе и опустить бинокль. Но Виктор Алексеевич быстро совладал с собой, усилием воли переборол жуткую боль и занял прежнее положение.

– Что ты? – спросил со спины старший лейтенант Корытин, так до сих пор и не покинувший окоп командира.

Он пристроил свой автомат сбоку от бруствера и выборочно производил отстрел бандитов, идущих вперед.

– Ничего. Шальная пуля в бруствер попала, земля в лицо брызнула. Я как раз собирался рожок в автомате сменить. Вот и присел, чтобы не высовываться.

Собакин и в самом деле сменил магазин автомата, хотя в старом осталось еще два патрона. Как раз на одну отсеченную очередь. Но к командиру первого взвода он так и не повернулся, чтобы тот по внешнему виду Виктора Алексеевича не определил его состояние.

Однако когда он приседал в окопе, в глазах у него словно что-то яркое брызнуло. Естественно, не земля от воображаемой пули, которая в действительности попала в бруствер еще до появления в окопе командира первого взвода да так и увязла в каменистой земле. Старший лейтенант вдруг увидел яркое небо над головой, хотя сейчас над перевалом висели тяжелые свинцовые тучи, грозящие то ли скорым ливнем, то ли снегопадом.

Впечатление было такое, словно кто-то цветной фотографией перед лицом взмахнул, мельком показывая изображение. Яркое-яркое небо, но только почему-то проходящее над головой одной не слишком широкой полосой, и снег, талый, искрящийся на солнце, светящийся где-то сбоку. С другой стороны тоже был снег, но он так не светился, не играл преломленными солнечными лучами.

Более того, Виктор Алексеевич не сразу понял, но потом осознал ясно, что это был именно снег. Плотный белый наст стоял вертикальной линией, неровной стеной, в которой сам снег только слегка цеплялся за толстый слой льда и временами падал куда-то ниже, мимо взгляда старшего лейтенанта. Еще какая-то полоса перечеркивала его белизну. Не черная, но темно-синяя, тоже по-своему яркая. Собакину непонятно было, что это за видение, откуда оно и что несло с собой.

Однако Виктор Алексеевич хорошо ощущал, что это видение ему знакомо. Это что-то из прошлого, из памятного, но почему-то прочно забытого, с которым его связывало что-то теплое, доброе, хорошее. Адская головная боль вытесняла из памяти Собакина все конкретные воспоминания. Она просто мешала, да еще и делала это словно бы намеренно, по чьему-то злому умыслу.

Но характер старшего лейтенанта Собакина опять взял свое. Если на него кто-то пытался давить, то это всегда только усиливало его сопротивление. В самые трудные минуты для этого человека наступал какой-то мобилизующий момент. Он затрагивал все, как силы тела и мысли, так и свойства характера.

Подобным образом все произошло и в этот раз. Виктор Алексеевич усилием воли вызвал мобилизующий момент, напряг память и вспомнил, как ему показалось, уже без труда.

Это был его предпоследний поход в горы в качестве руководителя группы. После него состоялся еще один, за которым следовали только армейские командировки. Условия и сложности прежних и последующих поездок были почти одинаковыми. За исключением того, что в командировках Собакину приходилось стрелять, взрывать и стремиться к тому, чтобы люди, стреляющие в него, промахнулись. У него все обходилось удачно, не так, как в том походе.

Тогда группа, которую он возглавлял, шла между двух памирских вершин. Погода была ясная, солнце светило ярко и так отражалось в снегу, что глаза резало даже в темных очках. Без них идти вообще было невозможно, за пять минут наступила бы полная снежная слепота.

Но темные очки при этом слегка, если говорить мягко, мешали видеть все опасности пути. Именно из-за них с Виктором Алексеевичем и случилась крупная неприятность.

За полчаса до остановки на обед, запланированной заранее, которую туристы привычно называли дневным привалом, путь группе пересекла достаточно широкая трещина. По ней и удалось узнать, что слой снега в этом месте был не более двадцати сантиметров толщиной. Под ним, в глубине, располагался большой ледяной массив, который, собственно говоря, и треснул довольно основательно. При взгляде вниз видно было, что на глубине около десяти-двенадцати метров лежит снег, внешне довольно плотный, то ли насыпавшийся с неба, то ли обвалившийся с краев самой трещины. Он не был таким игристым, кристаллическим, как наверху, и выглядел намного более плотным.

Собакин, идущий первым, движением руки остановил группу и заявил:

– Привал устроим здесь.

– Лучше на той стороне, как перейдем. До привала еще полчаса осталось. Как раз успеем, – высказал свое мнение кто-то из членов группы.

– После отдыха, с новыми силами и перейдем, – стоял Виктор Алексеевич на своем.

Возражать против этого на сей раз никто не стал. Туристы просто не привыкли спорить с его авторитетными и категоричными высказываниями. Он с первых дней похода приучил к этому всю группу.

Высота гребня была не такая, с которой привыкли работать альпинисты, но все же довольно изрядная. Поэтому горные туристы ощущали кислородное голодание. Воздух был сильно разряженным и не способствовал быстрому передвижению. Все члены группы прилично устали.

Может быть, один только Собакин этого не показывал, не вздыхал, шел впереди своих подопечных так, словно отключил сознание. Что-то в этом роде он вообще-то и сделал. Руководитель группы давно научился на маршруте, как и на пробежке во главе взвода, которым он тогда командовал, отключать свое сознание от реальной действительности. Но когда возникала необходимость, он без проблем всего за пару секунд возвращался в нужное состояние.

Использовать этот метод в своей боевой армейской службе Виктор Алексеевич не мог. Там требовалось постоянное напряжение в ожидании момента опасности. Поэтому, не зная, когда опасность подступит, нельзя было отключаться от реальности даже на короткое мгновение. Это было бы слишком опасно как для самого старшего лейтенанта Собакина, так и для всех тех людей, которые шли за его спиной, то есть для его взвода.

Тогда он еще не понимал, что такое болезнь. Его тело и мозг в те времена были целенаправленно заточены на поиск и уничтожение врага. Это сейчас он с завистью думал о тех годах, как о большом счастье, которое ни один здоровый человек не ценит по-настоящему. Тогда это было вполне нормальным и естественным состоянием здорового и крепкого организма.

Поэтому Собакин решил, что он имел право использовать этот метод весьма ограниченно, только на тренировочных занятиях или вообще вне службы, во время отпуска. Хорошо, что в спецназе военной разведки участие в боевых действиях для офицеров засчитывалось как день за три. Благодаря этому и отпуск был соответствующим.

Это время он посвящал семье и поездкам к родителям, пока они были еще живы. Потом, когда отец и мать погибли, просто разбились на машине, без всякого криминала, он уже ездил к брату. Но эти поездки становились все короче и короче. Сперва они вообще сократились в два раза, а потом и вообще прекратились по той простой причине, что брат стал сам приезжать к нему в военный городок.

Но часть отпуска старший лейтенант Собакин как раньше, так и некоторое время потом посвящал туристическим походам в горы. Только в последние годы, уже прилично устав от боев в подобных местах, он перестал это делать. Да и ходить стало практически некуда. Везде в горах была неспокойная обстановка.

Но тот памятный случай произошел в предпоследнем походе шесть лет назад, когда Виктор Алексеевич в последний раз в своей практике сам возглавлял группу туристов. В тот раз они уселись на обед на краю трещины, пересекающей поперек ледник, покрытый снегом. Спиртовая горелка в условиях недостатка кислорода в воздухе работала очень плохо. Даже обед на ней удалось разогреть кое-как, с великим трудом. Может быть, это тоже раздражало людей и портило им настроение. Поэтому обед прошел быстро, почти без традиционных разговоров и построения планов на будущие маршруты.

Виктор Алексеевич первым встал из общего круга, подошел к краю трещины, заглянул за него, после чего прошел по самому краю еще метров пятьдесят. Ему показалось, что трещина в этом месте сужается. Ненамного, но все же. Дальше она снова расширялась. Искать узкое место было, скорее всего, пустой тратой времени. Такие трещины обычно проходят через весь ледник, от одного его края до другого. Сколько уже раз случалось так, что поиск подходящего места ни к чему не приводил.

О возвращении, конечно, речь не шла. Не было особой разницы, в каком месте через трещину перебираться. Однако потеря времени на поиски наиболее узкого места была совершенно лишней.

Конечно, Виктор Алексеевич, руководитель группы, обязан был этот поиск произвести. Более того, ему положено было настоять на этом мероприятии. Но он очень уж не хотел идти вдоль трещины.

К Собакину подошел Умармагомед Мажитов – специалист по горам Кавказа, не таким высоким, как Памир, но не менее сложным в прохождении. Они вместе ночевали в двухместной палатке и за время похода смогли наладить очень неплохие отношения, хотя Собакин предпочитал близких друзей в группе не заводить. Это случилось после того, как по нелепой случайности в достаточно безопасном месте сорвался со скалы и погиб его самый близкий друг, заменить которого не мог никто.

– Наверное, смысла нет узкое место искать, – сказал Умармагомед, словно в ответ на мысли руководителя группы. – Можем и не найти. Только время потеряем. Попробуем здесь перейти. Я бы взялся перебраться.

Техника преодоления трещин, в принципе, одинакова везде и всегда. Иногда случается так, что нет возможности перепрыгнуть расщелину в самом узком месте. Под рукой не имеется подручных средств, чтобы проложить их от одной стороны до другой, а потом перебраться по импровизированному мостику.

В таких случаях кто-то один из группы на веревке-страховке спускается в саму трещину, потом, используя крючья-клинья, взбирается по противоположной ледяной стене до верха. Однако для такого подъема требуются как хорошие навыки скалолазания, так и просто обычная физическая сила.

После этого веревка-страховка натягивается от одного края трещины до другого и прочно крепится на ее оконечностях. Вторая веревка перебрасывается через трещину человеку, находящемуся на противоположной стороне. Сначала перетягиваются все рюкзаки, потом по одному перебираются уже и сами туристы, предварительно прицепившись для безопасности прочными карабинами к собственно страховкам.

По идее, ничего сложного в подобном штатном преодолении трещин нет. Как нет здесь и места для подвига, благодаря которому преодолевает трещину вся группа. Ведь каждый турист обязан владеть такой техникой и обладать определенной физической силой, позволяющей ему легко работать с весом своего тела.

Поэтому предложение Умармагомеда не показалось Виктору Алексеевичу чем-то из ряда вон выходящим. Сомнение вызывал разве что возраст этого человека. Тому уже было далеко за сорок. В эти годы начинают заметно слабеть все мышцы, теряется реакция и быстрота мышления.

Тут Собакину показалось, что Умармагомед опять прочитал его мысли.

– Можешь во мне не сомневаться, – заявил тот. – Я еще на многое способен. А уж трещину преодолеть, это для меня пара пустяков.

Но руководитель группы, ни с кем не посоветовавшись, уже принял собственное решение. Поэтому он неторопливо снял рюкзак и уложил его на снег поровнее. После этого он поднял очки на лоб, коротко глянул на Умармагомеда и трещину, пристегнул к поясу карабин веревки-страховки, свернутой кольцами, подергал ее, будто бы проверяя на прочность, хотя такая процедура ровным счетом ничего не давала.

Второй конец той же страховки Виктор Алексеевич сунул в руку товарищу, слегка попружинил для пробы ногами, словно проверяя их силу, чуть-чуть подпрыгнул и начал короткий разбег. Делать его продолжительным Собакин не стал. Рыхлый снег только отнял бы у него силы перед прыжком, заставил бы преодолевать еще и собственное сопротивление.

Старший лейтенант не учел, что на самом краю снег уже многократно падал в трещину, подтаивал на солнце и обнажил чистый лед. Без темных очков, поднятых на лоб, это место видно было плохо. Снег и лед сливались в одно целое.

Совершать толчок Виктору Алексеевичу пришлось как раз на ледяной корке. В какой-то мере он рассчитывал на шипы, прикрепленные к подошве, думал, что они не зацепятся за лед, позволят ему совершить правильный толчок левой ногой. Но шипы были прикреплены к обуви застежкой на двух ремнях. Один из них порвался как раз на последнем шаге.

Останавливаться и тормозить было уже поздно. Такая попытка обязательно уронила бы Собакина в трещину. Простая сила инерции ударила бы его в спину, заставила бы упасть пусть и с не слишком большой, не с критической, но все же с достаточно чувствительной высоты.

Виктор Алексеевич предпочел совершить прыжок. Он перелетел через трещину и упал на спину. Ему стоило бы разбросать руки пошире, опереться ими о рыхлый снежный покров и не шевелиться какое-то время. Но Собакину это показалось тогда унизительным. Он поднял голову и попытался осмотреться. Это легкое движение сместило тело, сдвинуло его ближе к краю трещины.

Но лежать без движений, даже не силясь себе помочь, это было вне правил привычного поведения Собакина. Именно поэтому он не стал дожидаться помощи, раскинул руки как можно шире, уцепился пальцами за рыхлый снег и постарался сесть. Это удалось ему достаточно легко.

Но удалиться от края трещины можно было только на коленях. Для этого требовалось перевернуться лицом вниз. Виктор Алексеевич стал осторожно делать это, чувствуя, что снег под его коленями съезжает в сторону трещины. Он пытался удержаться, передвигая и руки, и колени, но при каждом движении сползал все ближе и ближе к краю трещины. Все его старания шли ему самому только во вред.

Уже на самом краю трещины Собакин попытался встать в полный рост, чтобы совершить толчок двумя ногами и перепрыгнуть хотя бы на то место, где он приземлился изначально. Однако он успел только встать, как и желал, в полный рост, чуть присесть, чтобы создать эффект пружины, в этот самый момент понял, что падает куда-то за спину, и сумел только беспомощно взмахнуть двумя руками, как птица крыльями. Только вот она после этого взлетает, а человеку такое умение попросту не дано.