Именно на этой почве между командиром «Сигмы» и бойцами разведывательной роты могли возникнуть конфликты. Подходящее поле для первого из них уже просматривалось достаточно отчетливо. Старший лейтенант Собакин хорошо знал своих бойцов, оставшихся на первом перевале, а потом отступивших в сторону, в том числе и снайпера первого взвода старшего сержанта Шкадникова. Виктор Алексеевич вполне мог предположить, что этот парень возьмет командование группой на себя, проявит инициативу, которая по каким-то причинам может не совсем прийтись по вкусу майору Феофилактову.

Например, старший сержант может вызваться ликвидировать остатки бандитского прикрытия перевала силами своей группы. В ней всего четыре бойца, а бандитов больше десятка, как сообщил старшему лейтенанту майор Феофилактов.

Хотя «больше» это тоже весьма расплывчатая формулировка, которая Собакина не слишком устраивала. В самом деле, что такое больше десяти стволов? Это одинаково может означать и одиннадцать, и четырнадцать, и шестнадцать человек. Если с одиннадцатью бандитами четверо спецназовцев могут и справиться, то с четырнадцатью дело будет обстоять гораздо сложнее. Там ситуация, скорее всего, не обойдется без жертв. Это не говоря уже о шестнадцати противниках.

Тем более что один парень из группы – не настоящий спецназовец, а корректировщик взвода минометной поддержки. Конечно, он проходил обучение наравне с обычными бойцами, но все же полностью полагаться на рядового Максакова командир роты позволить себе не мог, как, видимо, и командир «Сигмы» майор Феофилактов.

Но старший лейтенант Собакин хорошо знал старшего сержанта Шкадникова. Он был уверен в том, что тот, даже имея за спиной только двух бойцов, без помощи рядового Максакова, все равно постарается уничтожить бандитский заслон.

Можно предположить, что Шкадников обратился по связи к майору Феофилактову, а тот не знал уровень подготовки бойцов спецназа и запретил им высовываться. Далее последовал совершенно естественный ход самого старшего сержанта, у которого внезапно пропала связь. Горы экранируют, тут ничего поделать нельзя. Майор Феофилактов обязан это знать, поскольку сам служит в горах и с проблемами связи встречается, надо полагать, достаточно часто. Такое происходит сплошь и рядом, не только в боевых ситуациях.

Именно потому, что майор Феофилактов не был вполне уверен в подготовленности и силе верхней группы, он мог и не дать согласия на самостоятельные действия Шкадникова со товарищи. Старший лейтенант Собакин не только принял бы такую идею. Он и сам предложил бы бойцам это сделать, был бы уверен в том, что им это вполне по силам. Не настолько уж велика разница в количестве стволов, чтобы стать критической.

Тем более что должны помочь глушители. Особенно это касается «Винтореза», выстрел которого звучит слабее, чем пневматической винтовки. Автоматы хорошо бы использовать с дальней дистанции, чтобы бандиты не слышали лязганье затворов. Можно стрелять одновременно сверху и снизу. Такой огонь лучше делать массированным, чтобы отвлечь внимание бандитов из прикрытия основной группы.

Будь сам старший лейтенант Собакин на месте, он наверняка сообразил бы, как поступить. Но вот за майора Феофилактова Виктор Алексеевич поручиться не мог. Тем более в отсутствии прямой связи с группой, находящейся на первом перевале.

К тому же старший лейтенант Собакин не слышал подобного разговора по внутренней связи. Конечно, старший сержант Шкадников вполне мог затребовать персональную связь, но сумел ли майор Феофилактов переключиться на нее самостоятельно? Скорее всего, нет, хотя рядом вполне мог оказаться кто-то, кто помог ему это сделать. Тот же лейтенант Пустовалов или кто-то из бойцов. Но и запроса о персональной связи по отношению к Феофилактову Собакин не слышал.

Впрочем, он даже не прислушивался к общим разговорам, поглощенный заботами третьего взвода и перекрытием пути на второй перевал. Собакин вполне мог бы такую просьбу старшего сержанта и пропустить. Да и во время беседы с майором Крашенинниковым он вообще выходил из системы внутренней связи.

Раздумья над этой ситуацией добавили голове командира разведывательной роты новой боли, победить которую он был не в состоянии. Более того, Виктор Алексеевич начал ощущать, что эта боль мешает ему руководить боевыми действиями не только солдат роты, но даже взвода, который он взял с собой. Хорошо еще, что в подразделении есть опытный офицер, вполне способный командовать им.

Все это вместе взятое вызывало у старшего лейтенанта злость на самого себя. Она, в свою очередь, как это обычно и случается, тоже мешала ему правильно соображать. Но одно он решил твердо. По возвращении из командировки, если, конечно, ему доведется это сделать, Собакин напишет рапорт и ляжет в госпиталь.

В этом рапорте он обязательно укажет, что по состоянию здоровья бывает иногда не в состоянии руководить боевыми действиями роты. Может быть, Собакин напишет такую бумагу даже раньше, когда вернется с этой операции. Это будет честный поступок, и никто его за него не осудит. Ни у кого язык не повернется сказать, что старший лейтенант Собакин, умеющий рисковать собственной жизнью и многократно это доказавший своим поведением, чего-то испугался. Даже если кто-то скажет или подумает так, то потом сообразит, что для написания подобного рапорта смелости надо несравненно больше, чем для того, чтобы вести роту в бой.

Это тоже будет своего рода акт эвтаназии, только пока, говоря грубо, с наполовину летальным исходом. Этот рапорт станет только половиной дела, не завершит его.

Что произойдет в этом случае? Собакин уже много раз прокручивал подобную ситуацию в своей больной голове. Из этого всегда не получалось ничего хорошего.

Первое, что приходило ему на ум, это обязательная пожизненная инвалидность. Но жить и мучиться в любом случае придется недолго. Ему снова стало жалко себя и других больных, которые не могли прибегнуть к эвтаназии, запрещенной в стране.

Значит, придется снова терпеть боль. Но тогда уже можно будет без проблем принимать и различные болеутоляющие средства, какие-то таблетки. Хотя, говоря честно, Виктор Алексеевич не слишком верил в их способность помочь. Поэтому он считал, что с болью ему придется смириться, сжиться с ней. Так привыкает солдат к форме, которая сначала кажется ему неудобной и стеснительной в движении в сравнении с прежней гражданской одеждой, которую он носил.

Еще старшему лейтенанту придется искать себе какую-то работу. Но в поселке, где стоит бригада, найти ее никак не удастся. Там просто некуда устроиться. Значит, семье придется куда-то переезжать.

Это, конечно же, повлечет за собой новые трудности. В первую очередь, где-то в новом месте придется снимать квартиру, что опять потребует немалых средств.

Предположим, семье удастся переехать туда, где жена найдет себе работу. Однако в любом случае средств будет не хватать катастрофически. Жена с дочерью привыкли не к роскошному, конечно, но вполне достойному образу жизни, втянулись в него. Им будет трудно перестроиться, от чего-то отказаться.

Причем делать это они должны будут дважды. Сначала Виктор Алексеевич перестанет получать материальные средства, способные обеспечить семье безбедное существование. Потом, через пресловутые полгода, обещанные ему врачом-онкологом, его совсем не станет. Именно тогда для жены с дочерью наступит настоящая, по сути дела, нищета.

На новом месте жительства не будет тех боевых товарищей старшего лейтенанта, которые смогут помочь его семье в трудную минуту. Все они окажутся далеко, не будут даже знать о том, каково теперь приходится семье бывшего командира разведывательной роты.

О его смерти друзья, разумеется, узнают. На похороны обязательно приедут несколько человек, привезут какие-то деньги для семьи на первое время, как и полагается. Такое уже бывало с другими.

Да и сам Собакин ездил однажды в числе других офицеров батальона на похороны бывшего начальника штаба батальона, вышедшего на пенсию по выслуге лет и быстро умершего в бездействии и от невозможности реализовать то, что в нем еще сохранилось с избытком. Тогда офицеры бригады собирали для вдовы деньги, которых надолго хватить никак не могло. Дочь и сын покойника учились на коммерческой основе и не имели возможности перейти на бюджет просто по уровню своих знаний.

Случись что с самим Собакиным, его дочь даже на платное отделение вуза поступить не сможет. Другое дело, если отец погибнет, тогда девочке и льготы какие-то могут быть гарантированы. В школе она учится на твердую четверку и, наверное, сможет поступить в институт или в университет. Ей самой придется выбирать, к чему душа стремится, но пока об этом говорить еще рано. Дело отца – обеспечить дочь всем необходимым, в том числе и высшим образованием, без которого в нынешние времена прожить трудно.

Хотя, в принципе, теперь и хорошее образование не всегда выручает. У жены старшего лейтенанта оно есть, а работы нет. Но это потому, что живут они в небольшом поселке. Устроиться здесь просто некуда. В большом городе у нее работа была бы.

Но там не было бы подобной службы у Собакина. В лучшем случае он смог бы куда-нибудь в военкомат устроиться, в худшем – в какое-то охранное предприятие.

Впрочем, что ему, почти инвалиду, думать о продолжении службы! Рапорт, который он напишет, навсегда разлучит его с ней. Виктор Алексеевич иногда размышлял о смерти, как о чем-то неизбежном. Но ее приход виделся ему чем-то далеким и туманным. Он не ощущал готовности к ней.

– Шкадников! Сережа! Старший сержант! – снова попытался вызвать членов малой группы командир роты.

Ему опять ответила тишина.

Потом на связь с ним вышел майор Феофилактов.

– Я уже давно пытаюсь вызвать бойцов, находящихся на первом перевале, – сказал он. – Связь с ними пропала минут двадцать назад. Прямо посреди разговора. Но ничего сделать нельзя. Здесь горы. Кругом экраны. В каждой, почитай, скале по несколько.

– Товарищ майор, вы какой-то приказ группе Шкадникова отдавали? – спросил старший лейтенант Собакин.

– Отдавал. Приказал сидеть и не высовываться, дожидаться, когда мы поднимемся. Лишние жертвы нам с тобой, старлей, ни к чему. А то этот снайпер надумал бандитский заслон уничтожить. А там соотношение сил какое? Бандитов в три с четвертью раза больше. Хотя нет, вру. Уже ровно по три ствола на одного. Мне вот только что один из моих снайперов знак подал. Большой палец в землю. Значит, он еще одного боевика снял.

– Выходит, я правильно просчитал ситуацию. Шкадников сам отключился от связи и приказал то же самое сделать всем бойцам группы, чтобы ваш приказ, товарищ майор, не выполнять.

– То есть как? – возмутился Феофилактов. – Распустил ты, старлей, своих бойцов, мне думается! Приказ они выполнить обязаны.

Последняя фраза командира «Сигмы» прозвучала как обвинение.

– Никак нет, не распустил, товарищ майор. Я всему составу роты всегда, с первых своих дней на должности, внушал, что каждый из бойцов спецназа военной разведки представляет собой самостоятельную боевую единицу. В сложных положениях он обязан действовать исходя из ситуации.

– То есть ты хочешь сказать, что твой старший сержант решил меня не послушаться и приказ попросту проигнорировал?

– Именно так я и считаю, товарищ майор, и одобряю действия старшего сержанта, если он в действительности поступил подобным образом. Да, я думаю, что он так и поступил. Имею основания на это, основываясь на данных своего планшетника.

– Что у тебя с голосом, старлей? Тебя едва слышно.

– Это помехи связи, думаю. Говорю нормально.

Увы, в реальности это были вовсе не помехи связи. Виктор Алексеевич сам чувствовал, как ломается его голос. При этом самому Собакину показалось вначале, что он предыдущую фразу произнес предельно жестко и четко, даже правильно расставил акценты в словах, желая показать майору, что тот ничего не понимает в поступках и действиях солдат спецназа военной разведки. Но произносил он эти слова, чувствуя сильнейший приступ, который даже язык связывал. Видимо, боль сказалась так, что его слова прозвучали неуверенно.

Старшему лейтенанту Собакину было очень трудно продумать каждую новую фразу, даже слово. Он едва мог подобрать его. Боль горячим металлическим обручем обхватила голову и начала ее сдавливать с жуткой силой. Ему казалось, что черепная коробка может не выдержать и лопнуть. Перебороть это не мог даже такой человек, как старший лейтенант Собакин. Поэтому он выключил микрофон на своем шлеме, дождался момента, когда боль вроде бы начала отступать, и только после этого включил его снова.

– Так я что говорю вам, товарищ майор… Товарищ майор… Товарищ майор… – Старший лейтенант попытался замаскировать свой приступ боли помехами в связи.

Феофилактову вовсе не обязательно знать о болезни командира роты, вообще о его состоянии.

– Я слушаю тебя, старлей, говори.

– Товарищ майор, я сейчас вижу в бинокль, что за камень со стороны гребня бандиты прячут носилки с тем самым контейнером.

– А захватить его ты сможешь?

– Пока такой возможности у меня нет. Если подкрепление успеет подойти, то постараюсь. А вы что думаете предпринять?

– У меня пока тянется вялая, я бы даже сказал, ленивая перестрелка. Мы в выигрышной позиции, хотя находимся снизу, но у нас имеются тепловизионные прицелы. Только вот судя по тому, как прячутся бандиты, они это уже поняли. Думаю собрать ударный кулак численностью примерно до взвода, парней с лучшей дыхалкой туда всуну, которые смогут быстро добраться до бандитов. Попытаюсь этот кулак двинуть вперед с фланга, еще не решил, с какого лучше. Тогда бандиты поневоле высунутся из укрытий. Для того они на месте и остались. Тогда мы, скорее всего, сумеем их перестрелять. По крайней мере, очень постараемся. В нынешнем бою это будет первым моментом, когда численное преимущество окажется на нашей стороне. Тем обиднее нести новые потери.

– Сами они не высунутся, только стволы выставят и будут вслепую поливать направо и налево. Им в темноте будет все равно, куда стрелять. Они откроют огонь тогда, когда увидят наших бойцов, то есть метров с сорока. Преодолеть даже это расстояние при такой крутизне под обстрелом очень сложно.

– Да, возможно. Такие действия бандитов я вполне допускаю, – согласился командир «Сигмы» со словами старшего лейтенанта. – Но им в любом случае придется время от времени высовываться. И для корректировки своей стрельбы, и даже из простого любопытства. Это будет момент истины для моих снайперов. Соревнование на скорострельность и проверка реакции.

– Честно говоря, мне, товарищ майор, не сильно нравится формулировка «возможно», которая прозвучала чуть раньше. Перестрелять бандитов необходимо как можно быстрее. Надо будет уничтожить прикрытие, подняться через перевал на гребень хребта и ударить в спину основную часть банды, вернее сказать то, что от нее осталось. В этом случае не я, так вы захватите носилки с контейнером.

– А если боевики их попросту вперед унесут?

– Тогда я прикажу перестрелять носильщиков и стану дожидаться вас. Обещаю, что это будет ваш своеобразный приз, раз уж вам приказали контейнер захватить. Мне же только предложили сделать это, если будет такая возможность.

– Это было бы здорово, старлей. Я как раз на пенсию выходить надумал по выслуге лет. Скорее всего, это последняя моя боевая операция. Завершить ее столь успешно было бы очень здорово. – Феофилактов откровенно размечтался, судя по тону его голоса. – Только вот потерь хотелось бы понести поменьше. У меня они и без того уже довольно чувствительные. А будут, скорее всего, еще и другие.

– Товарищ майор, предлагаю лучший вариант. Группа старшего сержанта Шкадникова сейчас уже выходит на удобную позицию для стрельбы. Но необходимо, чтобы боевики не обнаружили их раньше времени. Это и вам тоже нужно, потому что они со своей задачей, я считаю, справиться в состоянии, но только с вашей поддержкой. Тогда вы вместе со всеми остальными своими бойцами сможете беспрепятственно выйти на гребень хребта.

– Значит, ты, старлей, все же полагаешь, что этот твой старший сержант решился?

– Да, товарищ майор, я так полагаю.

– Ты предполагаешь. Так будет точнее.

– У меня нет намерения вступать в игру словами. Да и настроения тоже. А вот судьбой своих бойцов, находящихся на первом перевале, я всерьез озабочен.

– Можно подумать, я не озабочен. Я дал им категоричный приказ, велел сидеть и не высовываться, пока мы не подойдем!

– В таком случае я, товарищ майор, начинаю думать, что вы озабочены не судьбой бойцов, а выполнением своего приказа. Извините уж за прямоту высказывания.

– Ничего. Это бывает. Но скажу еще вот что. Я не являюсь твоим прямым начальником, однако рекомендую тебе, старлей, не забываться, знать свое место и видеть разницу в званиях.

– Вот именно потому, что свое место командира разведывательной роты знаю, я и говорю так резко, товарищ майор. Мне небезразлична судьба этих бойцов, как и результат всей операции. А эти вопросы все еще остаются открытыми.

– Здесь я тебя понимаю. Но единственное, что смогу сделать, это ускорить выдвижение ударного кулака. Однако бойцам следует основательно подготовиться. Не могу же я просто послать их навстречу верной гибели. Я не готов потерять целый взвод ради спасения пятерых солдат. Это не равноценная замена.

– А от вас, товарищ майор, такой замены никто и не требует. В данной ситуации вам надо сделать только одно – усиленным обстрелом поддержать пятерых моих бойцов, отвлечь на себя внимание боевиков, прикрывающих перевал.

– Вот я сейчас вижу в бинокль, как у них там «РПГ‑7» с места на место перемещается. Если у бандитов есть осколочно-фугасные гранаты, то они смогут двумя-тремя выстрелами весь ударный кулак уничтожить.

– Нет у них ничего такого. Иначе они отправили бы гранатомет в передовые ряды, на прорыв. А здесь были только бронебойные выстрелы. Я в этом уже убедился.

– Каким образом?

– Мой снайпер из «Корда» прострелил рюкзак второго номера гранатометного расчета. Был взрыв бронебойной гранаты.

– А первый номер расчета?

– Его снайпер уничтожил раньше. Эти ребята пытались обвал в ущелье организовать, чтобы завалить взвод старшего лейтенанта Корытина. В темноте они его не видели, и гранатометчик стрелял наугад. Обвал сделать удалось, но только впереди взвода. К настоящему моменту тот опасное место, надо полагать, уже прошел. Как с этим, Корытин?

– Нормально, командир. Всем взводом прошел без потерь. Сейчас поднимаюсь по склону.

– Камни со стены не падали? – задал вопрос командир роты.

– Несколько случаев было. Три или четыре. А может, даже и пять. Но никого не задело.

– А второй гранатометчик банды? Ты же не случайно сказал про пару таких деятелей. – Майор Феофилактов, кажется, искал новые вопросы, чтобы выиграть время на принятие решения.

– Так точно, товарищ майор. Не случайно. Я сказал для того, чтобы отметить работу своего снайпера. Ему стрелять было вроде бы излишне далеко, там дистанция составляла более полукилометра. Однако он пальнул и попал. Второго гранатометчика нам видно не было, он стрелял из-за камней. Но спина его оставалась открытой для «Винтореза» старшего сержанта Шкадникова. Он бандита положил, что называется, наглухо.

– Ничего не могу сказать. Молодец твой старший сержант. И нас, и твой взвод поддерживать успевает. На два фронта работает. Как только глаз хватает и туда, и туда смотреть. Ему бы еще научиться приказы старших офицеров выполнять.

– Если они не идут вразрез ситуации, товарищ майор. А пока я просто прошу вас поддержать группу на перевале плотным огнем, вплоть до минометного, но только с тем, чтобы мины рвались на подступах к позиции обороны перевала.

– Я понял, командир. Только у меня связи с корректировщиком нет, – за Феофилактова ответил лейтенант Котенков. Но мы и так попробуем. Не впервой.

– Пробуй, лейтенант, а мой огневой взвод тебя поддержит, – быстро отреагировал на ситуацию майор Феофилактов.

– Я передал командиру огневого взвода бумажную карту с квадратами разметки. Мы сумеем действия скоординировать.

– А у тебя, лейтенант, какая карта осталась? – поинтересовался майор.

– У меня карта в планшетнике. Спутниковая съемка.

– Понятно. Работайте.

– Есть! Начинаю работать, – включился в разговор командир огневого взвода.