Бруклин твердит себе, что осталась в квартире по соседству лишь из вежливости. Падмини в стрессе, бедняжка, ведь она всего несколько часов назад узнала обо всей этой кутерьме с городами. А Манхэттен – пусть за его смазливым личиком и скрывается страшный подонок, он все же только приехал в большой город. Бруклин убеждает себя, что остается рядом на случай, если им что-нибудь понадобится.

Но это ложь. Пусть она лежит на новой кровати с дорогим европейским матрасом и постельным бельем с плотностью в тысячу нитей на дюйм, но все же она в своей старой спальне. Бруклин приоткрывает окно, чтобы слышать звуки ночного города – сверчков, проезжающие машины, негромкий смех и музыку, доносящиеся от чьей-то домашней вечеринки в соседнем квартале. Устроившись на ночь, она понимает – ей тоже нужно утешение, и она находит его в старых, знакомых стенах, старом потолке и старом запахе этого места, который все еще чувствуется здесь, едва-едва ощутимый за запахом новой краски и деревянного паркета. Когда-то давно в комнате Бруклин стояла духота, потому что они не могли позволить себе ни кондиционер, ни счет за электричество, которое он бы сожрал. Приходилось обходиться одним лишь вентилятором. И Бруклин тогда смотрела на ночное небо через оконную решетку, защищавшую от домушников, – а в те времена, на пике кокаиновой эпидемии, они были нужны всем. И все же. Тогда она была лишь подростком, девчонкой с кучей мечтаний, и беспокоилась только о том, как бы сдать экзамены и не залететь от своего парня. (Как его звали? Жермен? Жерман? Начиналось имя точно на «Ж». Боже, она даже этого не помнит.) Тогда она еще не стала Эм-Си Свободной, авангардом целого движения, а была лишь ребенком, пыталась по ночам в темноте сочинять фристайл и забывала лучшие строчки, потому что засыпала прямо в процессе.

И тогда она уж точно не думала, что станет живым воплощением этого дикого, невероятного, дебильного города.

Но есть во всей этой ситуации какая-то поэзия, которая Бруклин по душе, – потому что этот дикий, невероятный, дебильный город дал ей очень многое. В конце концов, именно поэтому она баллотировалась в городской совет: ведь Бруклин верит, что лишь те, кто действительно любит Нью-Йорк, а не просто занимает в нем жилплощадь и эксплуатирует его, должны диктовать, каким ему быть. Превратиться в боро для Бруклин значит в буквальном смысле стать воплощением того, что она и так всегда делала, так что ее это устраивает. Даже больше, чем она думала.

Когда телефон Бруклин начинает звонить, она сразу же понимает, кто это.

– Ты домой вообще собираешься? – нарочито скучающим тоном спрашивает Жожо, как бы давая Бруклин понять, что на самом деле ей все равно. Это нормально. Ей четырнадцать, она считает, что уже почти взрослая, и поэтому совершенно точно не скучает по своей маме.

– Я совсем рядом, по соседству.

– Поэтому я и спрашиваю, собираешься ли ты домой.

Бруклин вздыхает, хотя и с теплотой.

– Малышка, я же тебе уже говорила. Для меня это место все еще остается домом. Просто дай мне немножко побыть здесь, ладно?

Вздох Жожо почти полностью повторяет ее собственный, но Бруклин слышит, что дочь улыбается.

– Ты такая странная, мама. – Затем Бруклин слышит в телефоне шорохи – Жожо встает и что-то делает. Раздается негромкое кряхтение и деревянный стук… А. Так она тоже открыла окно. – Раньше ты, наверное, смотрела на эти виды и придумывала слова для песен?

– Я больше смотрела на небо. Ты закончила то сочинение, которое вам задали по английскому?

– Да, мама. Пять параграфов, все в точности по критериям АОТ[21], – нараспев, со скукой в голосе отвечает она. – Я скучаю по мисс Фаунтейн – она разрешала нам писать на интересные темы.

Бруклин соглашается. Жожо смогла попасть в одну из престижных специализированных школ города – в Бруклинскую латинскую школу. Обучение там старомодное, по мнению Бруклин, даже чересчур – уроки латыни, обязательная школьная форма и множество других особенностей, от которых саму Бруклин стошнило бы в таком возрасте. Но Жожо сама выбрала эту школу, и ей там в целом нравится. А любимая учительница мисс Фаунтейн, как и многие другие учителя города, не желавшие всю жизнь делить тесную съемную квартиру с соседями, ушла в элитную частную школу в Уэстчестере, где ей предложили зарплату в три раза больше. И Бруклин ее ни капельки за это не осуждает. Но ей жаль, что Жожо и другие дети, посещающие их общеобразовательную школу, потеряли хорошего учителя.

– Вот поэтому я и предложила ту программу, о которой тебе рассказывала, – говорит она Жожо. – Чтобы учителя из общеобразовательных школ могли получить доступное жилье.

– Ага… – Ее голос звучит рассеянно, но не потому, что ей неинтересно. Обычно Жожо с куда большим любопытством следит за политической жизнью Бруклин, чем слушает про ее рэперское прошлое, и Бруклин этому только рада. Но сейчас Жожо думает о чем-то другом. Из телефона доносится новый звук, как трубка шуршит об оконную сетку. – А я вот ничего не вижу.

– Так сдвинь сетку, милая.

– Фу, мам, комары же налетят! Заразят меня лихорадкой Западного Нила.

– Значит, тебе придется их прихлопнуть. Небо над городом слишком светлое, малышка. Звезды можно разглядеть, но для этого придется постараться. – Губы Бруклин растягиваются в улыбке. – Ничто не должно стоять на пути между тобой и тем, что ты хочешь.

– Это очередная лекция о жизненных целях? Ты же обещала, что больше не будешь меня поучать.

– Это лекция о звездах. – И о жизненных целях.

Они ненадолго замолкают, пока Жожо гремит рамой с сеткой и наконец сдвигает ее наверх.

– О-о-о. Вот теперь вижу… три звезды в ряд. Это пояс Ориона, да?

– Наверное. – Теперь настал черед Бруклин возиться с окном. К счастью, во время капитального ремонта она заменила старые заедающие одинарные окна, от которых отваливалась краска, на новые двойные, открыть которые гораздо проще. Подняв сетку и высунув голову наружу, она смотрит на небо. – О да. Точно Орион.

Затем она смотрит в сторону, где два дома прижимаются друг к другу торцами. Силуэт ее дочери машет ей рукой во тьме, и она машет ей в ответ.

Но вдруг Бруклин замирает, заметив кое-что еще в темноте, внизу, в мощеном заднем дворике второго дома, где ее отец любит готовить барбекю для всей семьи. В другие времена года его просто занимает старый кованый стол, неудобные стулья и множество мертвых растений в горшках. (Отец постоянно донимает ее из-за них, но Бруклин все время занята. Садоводству нужно уделять время, которого у нее нет.) Она давно помышляет вызвать ландшафтников, чтобы те сделали с двориком что-нибудь интересное.

Однако сейчас на углу двора растянулось странное светящееся нечто.

Бруклин высовывается из окна еще дальше, хмурясь и пытаясь понять, что это такое. Кто-то натянул спутавшиеся лоскуты неоновой ленты? Такую вообще производят? Впрочем, то, что видит Бруклин, светится не так, как вещи, покрашенные люминесцентной краской. Оно совершенно белое и призрачное и, кажется, слегка мерцает, будто бы на самом деле там ничего нет.

Затем оно приходит в движение.

Бруклин сильно вздрагивает и на один ужасающий миг кренится вперед, на подоконник, чуть не вываливаясь наружу. Падала бы она всего один этаж, но люди умирали и от меньшего. К счастью, она успевает схватиться за оконную раму, хотя ее рука вспотела и онемела от охватившего ее холода.

Потому что теперь, присмотревшись, она видит, как по заднему двору, над которым стоит ее дочь, ползет что-то похожее на паука шириной в три фута. У него всего четыре ноги – если их вообще можно назвать ногами. Они не сужаются к концам и не сгибаются, выходя из крошечного тельца в центре. Похоже, все существо просто лежит на земле, распластавшись на бетонном мощении и приняв вид плоского креста. Всего-то. Но когда оно приходит в движение, то смутно напоминает паука – сначала сжимается в одну линию, затем снова разделяется на четыре, как ножницы, соединенные на небольшом закругленном болте. Эдакая потусторонняя версия паука долгоножки, похожая на букву «икс».

Затем через сетчатый забор, промеж усиков соседской одичавшей виноградной лозы, перелезает еще один. Существо на мгновение замирает, приподнимая одну ногу и словно пытаясь понять, откуда дует ветер.

Во рту Бруклин пересыхает. Телефон все еще у нее в руке, и она снова подносит его к лицу.

– Жожо. Отойди от окна.

– Что? – Бруклин видит, как ее дочь, все еще смотрящая на небо, слегка вздрагивает. – Ой! – На мгновение она тоже теряет равновесие, и Бруклин секунду с ужасом думает, что сейчас увидит, как ее единственный ребенок падает на задний двор к этим тварям. Но Жожо точно так же, как и ее мать, хватается за окно и оглядывается по сторонам. – Мам, ты что-то увидела?

– Да. Отойди от окна! Закрой его и отойди. – А еще лучше… – Иди в папину комнату. Разбуди его и усади в кресло.

– Вот дерьмо… – говорит Жожо и тут же исчезает внутри дома. Она умная девочка, когда не умничает, и к тому же самое настоящее дитя Нью-Йорка – она понимает, что, раз Бруклин говорит об опасности, значит, на то есть веская причина. Учитывая обстоятельства, Бруклин закроет глаза на ругательство. Когда Жожо с громким стуком закрывает окно, белые икс-образные пауки на заднем дворе вздрагивают, а затем подходят еще на несколько шагов ближе к дому. Бруклин видит, что их уже трое; еще один только что положил две передние лапы на край деревянной цветочной кадки, за которой он, по-видимому, и прятался. Впрочем, Бруклин уже догадалась, что это за твари. По виду они отличаются от белых перьев, которые угрожали ей на станции метро и окружили Манхэттена в парке Инвуд-Хилл, но от них исходит то же покалывающее, звенящее, враждебное антигородское присутствие, которое, похоже, исходит от всего, связанного с Врагом. Словно с каждым малым пятнышком занятого ими пространства они стирают какую-то крошечную часть Нью-Йорка.

И на заднем дворе дома ее семьи их уже шесть.

Бруклин бежит к двери спальни, затем по коридору. С громким топотом проносясь мимо гостевых комнат, она слышит испуганный всхрап: это проснулся Манхэттен. Но ждать его нельзя, даже если он и сможет помочь. На ней одна лишь атласная пижама, нет ни обуви, ни пистолета – хотя она никогда бы в жизни не взяла в руки огнестрельное оружие, потому что потеряла из-за таких игрушек слишком много друзей. У нее есть лишь запрещенная в Нью-Йорке телескопическая дубинка, которую она на ходу выхватывает из подставки для зонтиков, и страх за свою дочь и отца, который настолько зарядил ее адреналином, что кажется, будто она может голыми руками разорвать на части десятерых человек. Вот только ее дочке угрожают не люди.

«О, детка. Но ты же знаешь, как справиться и с этими тварями тоже», – смеется город у нее в голове, когда Бруклин рывком распахивает сначала дверь квартиры, затем наружную дверь, а затем сбегает по ступенькам с крыльца. Прошлепав босыми ногами по тротуару, она перемахивает через ворота – черт, она уже не девочка, чтобы так скакать, и завтра ей наверняка будет больно; впрочем, с прыжком она справляется достойно, спасибо личному тренеру. А затем Бруклин останавливается. Она тяжело дышит, дрожит, в полном ужасе поворачивается лицом к обоим домам и наконец понимает всю глубину своей ошибки.

Потому что, когда Бруклин вернулась домой, в свой район, в принадлежащие ей здания и в боро, ставший своим настолько, что в душе она бы сильно удивилась, окажись кто-то другой его воплощением, – она не вошла внутрь дома, который сейчас занимают ее отец, дочь и еще несколько квартиросъемщиков с верхних этажей. Ей это было не нужно, потому что в сдаваемом доме всегда есть одежда и средства гигиены. Поэтому когда она вошла в дом и удивительная сила города наполнила его, пропитав бруклинским духом и сделав неприступным для Врага, она просто решила, что эта сила охватит оба здания. Но сила ничего не знает о законах частной собственности – более того, модифицированный дом был лишен веранды, некогда соединявшей его с остальным районом. Рана от той ампутации еще не успела зажить, отчего здание стало более уязвимым перед угрозой чужеродных организмов. Ей следовало проявить осторожность и тщательнее защитить его.

И теперь, из-за оплошности Бруклин, десятки белых икс-образных пауков рывками ползут по всему фасаду дома. Прямо у нее на глазах один из них падает на кирпичную дорожку, а затем, тонкий, как лист бумаги, легко проползает в щель под входной дверью.

Бруклин знает, что паниковать нельзя. Когда вокруг начинают свистеть пули, паникеры гибнут быстро. Кроме того, она понимает – это ловушка, такая же, как и бассейн миссис Юй для Падмини. Так Враг выманил ее из безопасного места. Вместо того чтобы начать задыхаться от волнения, закричать или слепо броситься навстречу опасности, Бруклин закрывает глаза. Пытается выкинуть из головы мысль: «Боже мой, там же моя дочка, а одна из этих тварей уже внутри». Прислушивается к собственному тяжелому, прерывистому дыханию – все-таки она не настолько в форме – и молится городу, чтобы тот помог ей, ведь бог пока еще ни разу не пришел на выручку. И тогда она наконец замечает:

вдох (хрип) вдох вдох (хрип)

«Да это же отличный клубный бит», – даже пребывая в ужасе, замечает какая-то часть ее сознания.

Большего ей и не нужно. Потому что этим оружием Бруклин умеет пользоваться. Она ветеран такого рода битв. Что, нужно преобразить старое оружие в нечто новое? Считайте, уже сделано.

Так, сначала манера. Бруклин распрямляет плечи, чуть покачивается на пятках. Ладно. Она готова.

– Хочешь драться с Бруклин? Тогда погнали, – шепчет она вслух, чтобы сосредоточиться. Эта песня сделала ее знаменитой – однако в мыслях Бруклин уже сплетаются новые строчки, ремикс того, что ей нужно, взятого из эфира и всей истории музыки. С каждым новым придуманным словом она ощущает, как сила нарастает, обретает форму, повинуясь в основном ее воле. Слова – лишь способ направить ее мощь, конструкт, которому она уже придала облик. Миф. Легенда. Героическая сила, способная разорвать на части десятерых людей – ну или пятьдесят паукообразных чудовищ из иного измерения, – не задев при этом никого из невинных.

«Ждешь удара в лицо? Хрен! Я под дых ударю».

Она бежит к зданию. Врезается плечом в дверь, пониже, чтобы выломать замок. (Казалось бы, у нее не должно получиться. Дверь тяжелая, из старого дерева с металлической рамой. Но город проник в ее кости и укрепил мышцы, ее ничто не остановит.) Прямо за порогом вторгшийся в дом икс-образный паук уже сплел свою паутину: белые светящиеся линии тянутся от пола к потолку, скрещиваются и сплетаются, образуя сеть, которая предназначена как раз для нее. Вблизи Бруклин видит, что линии не просто состоят из света. Они сами – живые существа, нитеобразные, шепчущие и дрожащие, покрытые странными крошечными дырами, похожими на шипы роз, вывернутыми внутрь… Но она – Бруклин, чтоб ее, и когда она рассекает нити паутины пальцами, как кошка когтями, сила окружает ее руки и защищает их. Нити рвутся и сгорают дотла. Она слышит, как паук – а паутина и существо представляют собой единое целое – единожды взвизгивает и замолкает.

«Я – сердце этого места, пока дышу и когда меня не станет,

А твои слова и рифмы как дым в воздухе растают».

Из глубины квартиры доносится еще один крик. Жожо. В спальне ее отца.

«Тебе не победить, слабостей нет у меня,

Я – королева, босс этого уровня.

Я – Супермен, но даже криптонит даст промашку.

Я тебе не по плечу, малыш…»

Бруклин вбегает и находит Жожо и своего отца. Они в порядке – но ненадолго, потому что большой икс-образный паук проскальзывает в комнату между рамами окна. Эти чертовы твари могут становиться бесконечно плоскими, когда захотят. Но едва две лапы паука оказываются внутри и вытягиваются, упираясь в стену, его тело раздувается, а ноги снова обретают толщину, становятся цилиндрическими. И теперь Бруклин видит, что маленькие дырочки на них шевелятся. Это крошечные зубастые пасти, которые открываются и закрываются…

«…Так что иди делай свою домашку», – свирепо думает Бруклин, после чего бросается вперед и бьет ладонью прямиком в центр жирного тела твари. На вид оно полупрозрачное, столь же нематериальное, как и те перья, – но под ладонью Бруклин, защищенной силовым коконом, на мгновение появляется что-то твердое, холодное, дребезжащее и дрожащее. На ощупь оно похоже не на что-то живое, а на мешок с деталями «Лего», которые разваливаются на части и пытаются снова сложиться под ее рукой. Вокруг руки. Пытаются поглотить руку.

Однако новая сущность Бруклин не дает этому произойти. Она всего лишь одна женщина, но в тот миг она представляет собой два с половиной миллиона человек, пятьдесят триллионов движущихся частей, крупнейший и крутейший боро величайшего города в мире. И то, что связывает ее с этими людьми, – воля, преданность и объединенная сила толпы, которая кричит: «Мы – Бруклин», – намного, намного мощнее энергий, из которых соткан икс-образный паук.

Поэтому, когда она сдавливает паука в руке, тот на миг вспыхивает бело-голубым огоньком, который почти не обжигает Бруклин. Через секунду он съеживается, как и паутина до этого. Паук не просто погиб. Бруклин вычеркнула его из бытия.

Затем она с криком падает на пол и ударяет по нему обеими руками. Это ее пол. Ее дом, ее семья, ее город, и как эти клятые твари вообще посмели вторгнуться сюда…

«Теперь отмотай назад и прокрути пластинку снова.

Ты будешь получать по шапке при каждой встрече новой.

Я вышибу из тебя весь дух, как клином клин…»

…волна городской энергии вырывается из ее рук и расходится по всему зданию, настолько мощная и чистая, что весь Нью-Йорк вздрагивает, как струна, и издает беззвучный звон. На миг Бруклин испытывает искушение слиться с этой гармонией, вобрать в себя весь город, как пытался и не смог сделать Манхэттен… но нет. Она довольна и тем, что стала одним лишь Бруклином. Она всегда могла позаботиться о том, что принадлежит ей, и этого всегда было достаточно.

Поэтому она чувствует, как икс-образные пауки ползут по зданию, и чувствует, как они останавливаются и визжат, когда их уничтожают волны бруклинского духа, одна за другой исходящие от старых домов. И от квартала, и от окружающих районов. Бед-Стай, шевелись или подыхай. Краун-Хайтс, вставай. Флэтбуш, действуй. Она объединяет их все, от Гринпойнта до Кони-Айленда, от Бруклин-Хайтс до Восточного Нью-Йорка. Она вкладывает всю волю в одно желание: чтобы заражение, поразившее бо́льшую часть ее города, исчезло. Пусть оно не хочет свалить к себе домой, но оно должно убраться к чертовой матери из Бруклина.

У нее получается – но на большее сил не хватает. Когда волна энергии достигает границ боро, у Бруклин не получается продвинуть ее дальше. Она и так уже сделала много – в одиночку, без поддержки других, – отчего остается совершенно опустошенной. Она валится на пол, едва ощущая руки подбежавшей Жожо, слышит, как отец зовет ее, но у нее не хватает сил ответить.

Однако Бруклин усмехается, даже несмотря на то что в ее глазах темнеет.

– Мастерство не пропьешь, – бормочет она, слыша, как в комнату с громким топотом врывается Манхэттен.

Жожо в панике.

– Какое мастерство? Мама? Дедуля, мне ее не поднять…

– Дай ей отдохнуть, – говорит Манхэттен. Бруклин чувствует, как его рука касается ее руки, и от него к ней начинает перетекать некая энергия. Бруклин в ответ чуть вздрагивает, потому что многое в этом парне пугает ее до глубины души, – но его голос звучит мягко, и ей приятно осознавать, что она сражается не в одиночку. Мэнни передает ей достаточно сил, чтобы оттащить от края комы в обыкновенный сон усталого человека. К ней приходит озарение: именно это, только в большем масштабе, им всем нужно будет повторить с воплощением всего Нью-Йорка, когда они его найдут. Их прикосновение точно так же придаст ему сил, а он, в свою очередь, придаст сил им всем. Тогда они смогут защитить весь город. Скоро. Хорошо.

Засыпая, она улыбается и не забывает закончить свою победную рифму:

«…Так что не пытайся снова проехаться по Бруклин».

* * *

Бруклин вылезает из постели лишь к вечеру следующего дня. Да уж, встали пораньше, чтобы найти Бронкс, называется.

Но затем она выходит в столовую и обнаруживает, что Жожо, ее отец, Падмини, Манхэттен и даже семейный кот по кличке Свитер молча сидят в гостиной вокруг кофейного столика. Они смотрят на какое-то официальное письмо, уже вскрытое и лежащее перед ними, – должно быть, отец вытащил его из дневной почты.

– Что случилось? – спрашивает Бруклин, прошаркивая вперед. Она шевелится, но все еще чувствует себя уставшей, и половина ее мышц болит от чрезмерной нагрузки. Немолода она уже, чтобы по ночам устраивать межпространственные рэп-батлы. Но через секунду Бруклин сосредотачивается – до нее наконец доходит, что она видит. Разорванный конверт заказного письма. Разъяренный вид ее отца. – Папа? Что…

– Это официальное уведомление о выселении, – говорит Клайд Томасон.

– О выселении? Пап, это же бред. Мы ничего не арендуем. Эти здания давным-давно выкуплены в собственность.

У Жожо такой несчастный вид, что Бруклин подходит и кладет руку ей на плечо. Девочка произносит:

– Да, но какое-то городское агентство говорит, что мы не заплатили долги по налогам или что-то в этом роде…

Бруклин ничего не может с собой поделать: она хихикает. Родные всегда посмеивались над ее причудливым стремлением как можно скорее оплатить все счета. Не любит она, когда над ней висит дамоклов меч неоплаченных долгов.

– Да это же розыгрыш. Кто-то решил пошутить над нами, пап. Проверь номер в письме или как имя написано. Возможно, это ошибка.

– Я позвонил в городское правление. – Он берет письмо и трясет им. – Понадобился час, но я смог добиться, чтобы меня соединили с живым человеком. Документы уже оформлены. Этот дом и соседний уже проданы, их увели у нас прямо из-под носа. Они что-то наплели мне о передаче права собственности третьей стороне, или как это там называется… – Его голос прерывается. Он держит себя в руках, но Бруклин хорошо знает своего отца – он на грани. – Нам нужно съехать до конца недели, или они придут с полицейскими и выставят нас.

Слишком ошеломленная, чтобы ответить, Бруклин берет письмо. Читая его, она понимает – это правда. Ее дом больше ей не принадлежит. Его украли и продали прежде, чем жертвы преступления заметили кражу.

И знаете, в чем самая большая наглость? Имя вора написано прямо в письме, черным по белому: «Фонд “Сделаем Нью-Йорк лучше”».