За ночь никто не сжигает Центр, и его резиденты не сообщают ни о чем подозрительном или вредительском, когда Бронка поздним утром приходит на работу. После беспокойной, бессонной ночи она засыпает на ходу. На нее ничто не нападало, но все же она переживала и получила в качестве сувенира мешки под глазами. В офисе ее ждет голосовое сообщение от Рауля, председателя исполнительного комитета: «Бронка, я уважаю твое мнение о коллективе “Альтернативных Творцов”. Мы не можем потворствовать предрассудкам в любом их проявлении. Но, как я уже говорил Джесс, коллектив связан с потенциальным спонсором, который…»

– Бла-бла-бла-бла, – говорит Бронка и прерывает сообщение, не дослушав его. Рауль любит говорить много и без толку. Бронка все еще в ужасе от того, что Ицзин с ним спит. Конечно, Бронка ко всем хренам относится прохладно, но даже первоклассный хрен того не стоит, если он прилагается к столь раздражающему типу.

В голосовой почте висят еще два сообщения, но Бронка решает прослушать их после того, как успокоится и проснется. Она наливает себе утренний кофе из автомата в комнате отдыха, а затем, как и всегда после открытия, начинает обход Центра.

Администратору некоммерческой организации легко забыть о своем предназначении. Если не проявлять осторожность, то жизнь может превратиться в сплошную череду заявок на гранты, проблем с выплатой зарплаты, заказов на поставку материалов и умасливание спонсоров. Бронка – художница, поэтому она изо всех сил старается, чтобы искусство всегда занимало в ее повседневной жизни – если не в мыслях – главное место.

Сегодня она направляется к их самой новой и самой интересной выставке. Бронка всегда считала ее неким призывом и еще вчера до полудня даже не представляла, что именно пытается призвать. В комнате выставлены фотографии граффити, найденных по всему району, – граффити одного и того же художника, работы которого самобытны, но при этом удивительно эклектичны по своей композиции. Бронка смогла разглядеть среди использованных им материалов аэрозольную краску и краску для стен, а также немного гудрона и даже чуточку натуральных пигментов. (Бронка и не знала, что в Бронксе растет индигофера, но она заплатила университету, чтобы провести анализ, и там вряд ли ошиблись.) Другими словами, художник использовал все, что мог найти, купить, украсть или сделать самостоятельно с очень скромным бюджетом. Темы у него необычные: гигантский воющий рот с двумя зубами. Огромный карий глаз, который лукаво косится на невзрачный кондоминиум из стекла и стали, строящийся по соседству. Необычно простая фреска, изображающая закат над лугом, – она нарисована на стене старой двенадцатиэтажной заброшенной фабрики, которую уже пора бы снести, пока отваливающиеся от нее кирпичи не начали убивать людей. В центре идиллического вида на луг намалевана стрелка, широкая и ярко-красная, указывающая вниз, на карниз под лугом. Бронка сначала не понимала, в чем смысл, пока наконец на нее не снизошло озарение. Луг нужен лишь для того, чтобы отвлечь, а важен сам карниз – то, за что можно ухватиться рукой. Удобное место, на которое может опереться нечто огромное. Что именно? Кто знает. Но это вписывается в общую тему работ.

До вчерашнего дня Бронка лишь подозревала, что художник у всех работ один, но теперь она в этом уверена. Их сотворил тот, чье ухо отчетливо слышит песню города. Да. Это работа такого же человека, как она. Еще одной части нее, части Нью-Йорка. Бронка собрала его работы, потому что они потрясающие и потому что, объединяя их вместе, она будто бы взывала к нему. (Бронка откуда-то знает, что этот художник – мужчина.) Теперь зал Марроу – самое лучшее и самое большое выставочное пространство Центра – занимают снимки работ: в натуральную величину там, где фотограф смог взять правильный ракурс, и плакатного размера в других случаях. «Неизвестный Бронкс» – транспарант с названием выставки свисает с потолка на леске, и сама выставка уже почти готова к открытию. Может быть, когда через пару недель, в июле, СМИ осветят выставку, этот художник придет к Бронке, чтобы стать не таким неизвестным. Сама-то она не собирается идти кого-либо искать.

Однако Бронка резко останавливается, увидев, что в зале Марроу уже кто-то есть. Она только что открыла двери Центра, но сюда уже успела прийти женщина в белом брючном костюме и туфлях на высоких каблуках. Женщина рассматривает одну из фотографий. Конечно, кто-то мог войти в Центр, пока Бронка пила кофе, но обычно она слышит, как прибывают посетители. Центр старый, и полы у него скрипучие. Женщина стоит спиной к двери зала и держит в руках планшет с зажимом. Она что, какой-то инспектор?

– Сильные работы, не правда ли? – спрашивает женщина, пока Бронка таращится на нее. Она смотрит на любимое произведение Бронки, которое как будто написано другим художником. На картине зритель будто смотрит сверху на свернувшегося калачиком человека, который спит на лежанке из старых газет – причем не только из всяких там «Виллидж Войс» и «Дейли Ньюз», но и по-настоящему старых газет, которые Бронка смутно помнит с детства, таких как «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» и мало кому интересной «Статен-Айленд Реджистер». Газеты собраны в пачки, все еще обернутые веревкой или полиэтиленом. Человек лежит на них посередине, в пятне света, и он изображен почти фотореалистично: худой темнокожий юноша в поношенных джинсах и грязной футболке, спящий на боку. На нем невзрачные кроссовки, тканевые, грязные, один дырявый. Ему вряд ли больше двадцати лет, хотя точно сказать трудно, потому что лицом он утыкается в газеты и зрителю видна лишь одна гладкая, как у младенца, щека. Парнишка одни кожа да кости – из рукава футболки торчит худосочный бицепс, намекающий на скрытые под кожей мышцы, но в целом он настолько тощ, что старый материнский инстинкт Бронки хочет кормить несчастного мальчика, пока он не наестся до отвала.

Но самое интересное в картине – ее композиция, которую Бронка попыталась подчеркнуть, обрезав края фотографии и сделав ее круглой. Сцена изображена так, будто художник находится над мальчиком и смотрит на него через открытый колодец. Бронка считает, что такая компоновка передает нежные чувства художника; она имитирует взгляд влюбленного, смотрящего на своего спящего партнера; или же взгляд родителя, наблюдающего за маленьким ребенком. Ту же нежность она видела в позах и освещении изображений Мадонны, выполненных классическими художниками. Впрочем, она знает, почему эта картина отличается от других. Это автопортрет, хотя рисовал его вовсе не парнишка.

– Особенно эта, – говорит женщина в белом брючном костюме. Повинуясь порыву, Бронка заходит в зал Марроу и становится рядом с ней, глядя больше на женщину, чем на фотографию. Женщина почти так же бледна, как и ее наряд, что лишь подчеркивается ее почти белыми волосами. Она смотрит не на Бронку, а не отрывает жадного взгляда от изображения парнишки. – Мне кажется, будто он хочет мне что-то сказать.

Это так, но он точно обращается не к случайной незнакомке. Впрочем, Бронка скрещивает руки на груди и решает подыграть.

– Нам всем очень нравится «Неизвестный Бронкс», – говорит она. – И что же, по-вашему, он пытается сказать?

– Я думаю, он говорит: «Приди», – отвечает женщина. – «Найди меня».

Бронка напрягается и пристально смотрит на женщину. Та ухмыляется. Глядя на профиль незнакомки, Бронка первым делом обращает внимание на ее клыки. Они кривые, налезают на соседние зубы и немного великоваты. И это при дорогом на вид костюме. Любой, кто зарабатывает столько денег, наверняка может позволить себе индивидуальную ортодонтию.

Но все это совершенно неважно, думает Бронка, когда по ее коже пробегают мурашки беспокойства. Беспокойства и… узнавания? Если этот древний инстинкт можно так назвать. Даже если мышь никогда прежде не видела кошку, впервые заметив ее, она инстинктивно понимает, что нужно бежать. Нутром чует своего врага.

Впрочем, Бронка – не мышь, поэтому она лишь окидывает беловолосую женщину спокойным взглядом и произносит:

– Возможно. Но мне кажется, что от этой картины исходит предостережение. На это указывают многие детали.

Женщина слегка хмурится.

– И какие же?

– Их легко не заметить. Мы ничего не знаем о художнике, так что это лишь мои предположения, но, думается мне, что наш Неизвестный – бездомный, или обстоятельства его жизни настолько суровы, что он близок к этому. – Не обращая пока что внимания на женщину, Бронка выходит вперед и указывает на немодные рваные джинсы, на грязь на простой белой футболке, на сильно поношенные, ничем не примечательные ботинки. – Такую одежду можно найти в куче тряпья в «Гудвилле», когда у вас за душой нет ни гроша. И одет он так, чтобы не выделяться из толпы. Никакой толстовки с капюшоном. Ничего цветного. Никаких украшений. Завидев чернокожего, белые вызывают полицию вне зависимости от того, во что он одет, но этот парнишка одет настолько бедно, что, чтобы его переплюнуть, придется раздеться догола.

– А, и так он может оставаться незамеченным. Вы думаете, он от чего-то скрывается?

Бронка хмурится, глядя на фотографию, и с удивлением осознает, что вопрос-то хороший. Но ведь с ним уже все должно быть в порядке, разве нет? Город ожил. С другой стороны, Бронка тоже должна быть в порядке, но за прошлый день она видела слишком много признаков того, что с городом что-то не так.

В третий раз за это утро она задается вопросом, а не стоит ли ей попытаться найти остальных…

Нет.

– Да, – отвечает она на вопрос женщины. – Теперь, когда вы это сказали, мне кажется, что он прячется. Ха.

– От чего же? – спрашивает женщина, так невинно хлопая глазами, что ее тон сразу же звучит лживо и притворно. – Что могло напугать столь славного, яркого молодого человека и заставить его скрываться?

– Как и вы, я могу лишь догадываться. – Затем Бронка вспоминает, что хотела кое-что сказать. Она указывает на руку паренька, которая изображена поразительно подробно. Обладатель таких рук – с длинными пальцами и широкой ладонью – должен быть художником, или баскетболистом, или и тем и другим. На костяшках его пальцев заметны старые келоидные рубцы. – Однако он боец. Это – предупреждение. Он прячется, бежит, когда приходится, но если загоните его в угол, то вам не поздоровится.

– Хм, – отвечает женщина. Тон ее голоса бесцветен, но Бронка слышит в нем презрение. – Да, это многое объясняет. Глядя на него, и не подумаешь, насколько он злобный. Такой тощий. Совсем еще ребенок.

Да. Молодой аватар очень молодого города – как относительно, так и глобально. Может показаться, что он не столько опасен, сколько просто кидает понты. Но любой, кто так думает, просто никогда не замечал острых клыков за очаровательной улыбкой Нью-Йорка.

– Многие не понимают, что в драках на самом деле стоит бояться не больших и сильных. – Бронка поворачивается, становясь между женщиной и картиной – не заслоняя ей вид, а держась сбоку от портрета. Это место посвящено искусству, и символические жесты очень важны. – Большим и сильным, конечно, тоже порой случается проходить проверку на прочность, но обычно им даже не приходится вступать в драку, именно потому, что они такие большие и страшные. А на мелкие кусочки вас порвут как раз такие ребята, как Неизвестный: тощие, миловидные, бедные, смуглые и одетые в дешевую одежду. Таким, как он, все время приходится бороться. Порой столь жестокая жизнь ломает их, но бывает – причем часто, – что она делает их опасными. Достаточно опытными, чтобы точно понимать, сколько ударов они могут выдержать, и достаточно безжалостными, чтобы применять тактику выжженной земли.

– Хм-м-м. – Тон у женщины становится недовольным. Она тоже сложила руки на груди, словно надувшись. – Некоторые могут сказать, что так они становятся чудовищами.

Бронка приподнимает бровь.

– Некоторые, возможно. Но я всегда считала, что именно те, кто так думает, и затевают все драки. – Бронка пожимает плечами. – Жестокие люди знают, что такие ребята иногда вырастают – если жестокие люди не успевают их убить, – и тогда они могут исправить мир там, где он сломан. А если таких ребят станет достаточно, то жестоким людям придет конец.

– Это уж точно журавль в небе, – говорит женщина. Бронка чуть хмурится, озадаченная странной формулировкой. – Жестокость – прирожденное свойство людей.

Бронка сдерживает желание рассмеяться. Она всегда терпеть не могла подобную грошовую «мудрость».

– Нет. В людях нет ничего неизменного, и со временем преображаются даже скалы. Мы тоже можем изменить в себе все что угодно. Нужно просто захотеть. – Она пожимает плечами. – Людей, которые утверждают, что перемены невозможны, обычно все устраивает.

Это камень в огород женщины с ее дорогим костюмом, стервозно-профессиональной стрижкой и арийским образом, к которому она, похоже, стремится. Всю жизнь Бронке приходилось остерегаться таких, как она, – «феминисток», рыдавших, когда другие разоблачали их расизм; филантропов, которые не желали платить налоги, но зато хотели поэкспериментировать на детях из бедных государственных школ; врачи, которые «помогали» женщинам в резервациях, стерилизуя их. В общем, белых Бекки. Поэтому Бронка больше не будет так называть Ицзин. Это имя должно быть зарезервировано для тех, кто его заслуживает.

Женщина открывает рот и только затем улавливает, на что намекает Бронка. Однако вместо того, чтобы пропустить ее слова мимо ушей или съязвить, она ухмыляется. Ее рот растягивается так широко, что обнажает почти все зубы. И как у нее только лицо не треснуло? Боже.

– Я – Белая, – говорит она, протягивая Бронке руку. Бронка на миг приходит в замешательство, но женщина прибавляет: – Из фонда СНЛ. Доктор Белая.

Бронка пожимает ей руку.

– Доктор Сиваной, – тоже делая ударение на первом слове и улыбаясь, говорит она. Еще Бронка переходит на свой «белый» голос, поскольку, похоже, вечеринка принимает именно такой оборот. – Но, пожалуйста, не стесняйтесь называть меня Бронка.

– Директор Бронка. – Женщина все так же улыбается, демонстрируя все зубы. – Насколько мне известно, вы вчера беседовали с моими друзьями. С прекрасными молодыми художниками.

Твою ж… Бронка продолжает улыбаться, но уже через силу.

– С «Альтернативными Творцами», да, – говорит она, намеренно упоминая название коллектива, хотя молодые люди его и не упоминали. – Боюсь, политика нашего Центра, направленная против распространения нетерпимости, не позволяет нам принять их работы.

– О, но ведь нетерпимость – столь расплывчатое понятие, если говорить об искусстве. – Женщина слегка морщит нос, продолжая широко улыбаться. – Что это – пародия или серьезное произведение? Может быть, они так хотели бороться с нетерпимостью.

– Возможно. – Бронка тоже все еще улыбается. На профессиональной арене улыбка – это оружие, которым тоже можно хорошенько приложить. – Но наша политика основывается не на намерениях, а на результатах. – Бронка пожимает плечами. – Существуют способы разрушать стереотипы, не подкрепляя их. Хорошее искусство должно быть многослойным, а не бездумно изрыгать повторение статуса-кво.

– Многослойным, – говорит доктор Белая, и ее улыбка наконец исчезает. На секунду она кажется усталой. – Да. У бытия так много слоев. Уследить за всеми так трудно. Так что давайте сделаем все проще. – Она поворачивает планшет так, чтобы Бронка смогла увидеть прижатый к нему чек. Нахмурившись, Бронка наклоняется, чтобы рассмотреть его получше, – и застывает, увидев сумму.

– Двадцать три миллиона долларов, – проговаривает Белая. – Кажется, этого хватит, чтобы покрыть бо́льшую часть ваших операционных расходов и капитальных затрат на несколько лет вперед? Впрочем, есть подвох. Естественно.

Бронка смотрит на чек. Она никогда не видела столько нулей, выведенных рукой. Белая пририсовала к ним маленькие каракули – зрачки внутри кружочков, чтобы те стали похожи на выпученные глаза, и маленькие бровки над ними, попарно. Впрочем, с нулями, обозначающими центы, она переборщила, проставив в каждом сразу несколько зрачков. Из-за этих художеств Бронка хмурится и поднимает взгляд на нее.

– Это что, шутка такая?

– Нет. Вы предпочитаете банковский перевод? – Белая склоняет голову набок. – Вам должны были позвонить из исполнительного комитета, предупредить, что я приду, – и подтвердить, что средства, которые предлагает мой фонд, очень даже существуют.

Вот черт. Бронка вспоминает, что не дослушала сообщение Рауля. И все же. Это наверняка розыгрыш. Иначе и быть не может. В некоммерческих организациях такое иногда случается – кто-нибудь поманит их денежками, чтобы они наняли некомпетентных родственников, или назвали здания в честь мертвых педофилов, или еще что-то в этом духе. И иногда приходится немного прогнуться. Таковы издержки этой работы – чтобы ее продолжать, нужно выпрашивать деньги. Но это приходится делать не так часто, как думают многие.

– Позвольте, я удостоверюсь, что правильно вас понимаю, – говорит Бронка. Она все еще улыбается, но уже натянуто. – Вы хотите пожертвовать Центру искусств Бронкса деньги? Двадцать три миллиона? Мы, конечно, счастливы, но… вы упомянули какой-то подвох.

– Верно. – Улыбка снова наползла на лицо Белой, уже не такая широкая, но зато хитрая и самодовольная. – Мы всего лишь хотим, чтобы в вашей галерее нашлось место для нескольких работ «Альтернативных Творцов». Не для тех, которые вам так не понравились! – Она поднимает руку, едва Бронка успевает открыть рот. – Вы уже объяснили политику вашей организации, и я с ней полностью согласна. Но у них есть множество произведений помимо тех, что они показали вам вчера. Уверена, что среди них найдется хоть что-нибудь, почти свободное от предрассудков. Скажем, давайте вы выставите три их работы. Всего лишь три.

Звучит разумно. Предложения ступить на скользкую дорожку всегда так звучат. Бронка прищуривается.

– Я видела их ролики. В этом вся их фишка – они пытаются доказать, что их дискриминируют, потому что они – богатенькие белые ребята…

– Так выставьте их работы и докажите, что они не правы. – Доктор Белая смотрит на Бронку так, словно это самое очевидное решение.

– Доктор Белая, боюсь, работы ваших друзей попросту плохи. Я поэтому им отказала. – А плохи они потому, что их создатели – кучка богатых белых парней, которые создают свои творения ради розыгрыша… и, судя по всему, ждут, что состоятельная покровительница откроет перед ними все двери.

Белая вздыхает, опуская планшет.

– Послушайте, мы обе понимаем, что порой приходится идти на компромисс. Мои условия не так уж сложны: выставьте три работы, получите двадцать три миллиона. Без ограничений по использованию.

Без ограничений? Теперь Бронка точно в это не верит. Филантропы считают, что некоммерческие организации не умеют распоряжаться деньгами – или что их попросту рассуют по карманам. Бронка уверена, что они сами бы так поступили, появись у них такая возможность, и потому думают, что у всех остальных точно такой же испорченный моральный компас. Пришло время поговорить начистоту.

– Вы-то что с этого получите? – требовательно спрашивает Бронка. Ее голос звучит воинственно. Да и улыбка уже испарилась, потому что она терпеть не может, когда ей морочат голову. – Эти мальчишки что, ваши родственники? Или вы из какой-то религиозной секты?

Теперь доктор Белая улыбается уже с жалостью.

– Нет, нет, ничего подобного. Просто я верю… в равновесие.

– И каким же образом… – Так, ладно, это бессмысленно. Пытаться урезонить шовинистов всегда гиблое дело. И Бронка уже предвидит, что исполнительный комитет просто взорвется, если она откажется от этого пожертвования. Чувствуя собственное бессилие, она вздыхает и потирает глаза. Все же уступка действительно небольшая, не так ли? Ну пусть на стенах несколько недель повисят ужасные картины, зато они получат столько денег, что несколько лет смогут поддерживать Центр на высочайшем уровне, даже если город урежет финансирование. С такими деньгами Бронка смогла бы по-настоящему изменить жизни тех, кто здесь живет. Она наймет больше сотрудников, наконец даст Венеце полную ставку, предложит больше программ. Она сможет…

– Впрочем, – говорит Белая, заполняя повисшую тишину, словно почуяла неизбежную капитуляцию Бронки, – есть еще одно условие. Я хочу, чтобы вы сняли вот это.

И она кивком указывает на фотографии граффити Неизвестного.

От потрясения Бронка, не успев даже подумать о том, чтобы сдержаться, делает резкий вдох.

– Что? Почему?

– Просто они мне не нравятся, вот и все. – Белая пожимает плечами, а затем снова протягивает руку Бронке. – Таковы мои условия. Сообщите комитету о своем решении до сегодняшнего вечера, хорошо? Если согласитесь, они все устроят.

Бронка потрясенно таращится на нее, но принимает протянутую руку. По привычке. Едва она это делает, как всю ее ладонь словно пронзают иголки. От неожиданности она отдергивает руку и смотрит на нее.

– Ай, черт!

Белая, не скрывая раздражения, вздыхает и говорит:

– Что-то не так?

– Нет, я… просто что-то почувствовала… не знаю. – Аллергия? Экзема? Может быть, у нее опоясывающий лишай. Говорят, это больно. – Прошу прощения.

Белая снова улыбается, и на этот раз улыбка кажется натянутой.

– Что ж, вам нужно многое обдумать. Я оставлю вас, пока что. – И снова странная формулировка. Белая разворачивается и выходит из Центра; Бронка следует за ней. Про себя она дивится тому, насколько тихо ступает эта женщина. На ней туфли на каблуке, но пол под ее ногами почти не поскрипывает. Она шагает легко, как танцовщица.

Лишь когда стеклянная дверь захлопывается за доктором Белой, Бронка замечает еще кое-что необычное. Доктор ненадолго задерживается на пороге, словно давая глазам привыкнуть к яркому свету на улице. Затем она словно… смазывается. Как будто между ними на долю секунды повисло жаркое марево, или канал видеотрансляции вмиг переменился. Наваждение проходит прежде, чем Бронка успевает осознать, что происходит, после чего Белая вздыхает, поворачивается и скрывается из виду… однако Бронка успевает заметить несколько поразительных деталей. Поначалу Белую как будто немного передергивает – что совсем не свойственно человеку вроде нее. Она будто пытается стряхнуть с себя осадок от неприятного разговора с Бронкой… или что-то еще. Во-вторых, разве волосы Белой не были секунду назад белыми или платиново-русыми? Теперь они медово-русые. И туфли у нее не белые, а приятного солнечно-желтого цвета.

Наконец, в эту долю секунды Бронка успевает заметить тень Белой. Та шевельнулась еще до того, как женщина пришла в движение. Сжалась, словно за миг до этого была намного, намного больше.

А затем Белая уходит.

Вспомнив о странном уколе, Бронка поднимает руку и разглядывает ее. Рука в порядке. Да и больно ей, в общем-то, не было. Но на ладони остались крошечные вмятины, словно она схватила расческу за щетину.

Бронка перебирает в голове те знания, которыми теперь обладает, но не находит ничего, что могло бы объяснить эту встречу. На протяжении десятков тысяч лет Враг был гигантской тварью, отличавшейся звериной жестокостью. Он никогда не принимал облик маленькой пассивно-агрессивной белой богачки. Получается, Бронка просто видит опасность под каждым невероятно огромным чеком.

И все же.

Входит Ицзин. Одной рукой она набирает кому-то сообщение на телефоне, другой рассеянно машет Бронке, не замечая или не обращая внимания на то, как та напряжена. Бронка направляется к столу администратора. Венеца работает на полставки и придет позже, так что до тех пор посетителей встречает Бронка. Какое-то время она сидит, обдумывая весь разговор, – и быстро приходит к выводу, что, пусть в ее знаниях и нет ответов, с доктором Белой все же что-то очень и очень неладно.

Затем раздается звонок. Это Рауль.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – вот с чего он начинает.

Бронка думает о том, чтобы запереться в своем кабинете и попытаться вздремнуть, как только Венеца придет на работу.

– Что ж, и тебе привет, мистер председатель. Это официальное «я знаю, о чем ты думаешь» или неофициальное?

– Это предупреждение, – говорит Рауль, и Бронка резко серьезнеет. – Члены комитета всю ночь обсуждали пожертвование Белой, по телефону, по электронной почте и даже по эсэмэс. Когда речь идет о деньгах, некоторые из этих людей и думать не могут о сне.

Да, Бронка сделала примерно такие же выводы, наблюдая за исполнительным комитетом Центра искусств Бронкса. Среди них есть выдающиеся художники, но их мнение мало кого интересует. На самом деле всем заправляют генеральные директора разных компаний, отпрыски потомственных богатеев, консультанты аналитических центров и отставные версии Бронки, которые явно справлялись со своей работой лучше, чем она, потому что, поуправляв некоммерческими организациями, каким-то образом ушли оттуда миллионерами.

– И вы все сошлись на том, что… не говори, я сама угадаю… нужно взять деньги.

– Никаких ограничений по использованию, Бронка.

– Есть там ограничения. Деньги она дает в обмен на наши принципы!

Он испускает медленный, осторожный вздох. Бронка уважает Рауля, хоть он и пользуется служебным положением, спя со своей подчиненной. Он – один из состоящих в комитете художников и необычен тем, что одинаково талантливо управляется как со скульптурами, так и с колючими бизнесменами, которые ничего не смыслят в искусстве. Но вот управляться с колючими художницами вроде Бронки Рауль не умеет совсем.

– Как драматично, – говорит он. – И в корне неверно. Фонд «Сделаем Нью-Йорк лучше»…

– Господи, серьезно?

– Да. Фонд очень обеспеченный, очень закрытый и всецело преданный идее поднять имидж города с грязного и сурового до вершин процветания и прогресса.

Бронка даже ненадолго отрывает трубку от уха, чтобы сердито посверлить ее взглядом.

– Большего бреда я никогда не слышала. Это же… – Она качает головой. – Это же логика джентри[22]. Логика колонистов. Они хотят избавить город от «грязных и суровых» людей, которые и сделали его таким уникальным! Рауль, она же хочет…

– Она просит совсем немного. Комитет пришел к такому выводу.

Голос его звучит решительно. Бронка понимает почему, и у нее сжимается сердце. Все происходит слишком быстро.

– То есть ты хочешь сказать, что выбора нет? Или я возьму деньги, или…

– Ты сама-то как думаешь, Бронка?

Первым делом ей хочется наорать на него. Она понимает, что так делать нельзя, что станет только хуже, но ей все равно хочется. Дедушка Бронки всегда был недоволен тем, что она предпочитала решать вопросы громко и грубой силой. На протяжении множества поколений ее народ выживал, скрываясь на виду, выдавая себя за чернокожих, латиносов или кого угодно. Но столько лет притворства оставили свой след. Бронка всегда старается напоминать себе, что ленапе должны сотрудничать с другими, но порой это бывает нелегко.

– Послушай меня. Если мы снимем работы Неизвестного и заменим их поделками каких-то… неонацистов-мошенников – неужели ты думаешь, что люди этого не заметят? Подумай, какой посыл они увидят…

– Ты видела последнее видео этих неонацистов-мошенников? Чтоб тебя, ты вообще к себе на электронный ящик заглядываешь? – Когда Бронка запинается и отвечает молчанием, Рауль вздыхает, заполняя тишину. – Ну так посмотри. А пока будешь смотреть, держи в уме тот факт, что сегодня ночью члены комитета тоже начали получать письма. Позвони мне, когда сделаешь выбор.

Бронка сбивчиво отвечает:

– «Сделай, как я говорю, или будешь уволена» – это вообще не выбор, Рауль.

– Еще какой. Ты можешь отказаться от денег, вылететь с должности и обречь сотрудников и художников Центра на годы финансовой нестабильности и на черт знает какого руководителя, которого наймут после тебя. А новый директор почти наверняка будет очень послушным и не станет защищать своих людей так, как это делаешь ты. Вот что сейчас важно, Бронка. Ты не сможешь им ничем помочь, если…

– Ты тоже выбираешь, Рауль! Между расистами, притворяющимися художниками, и между кем-то, кто всю жизнь боролся вот с таким дерьмом! – Да уж, не орать не получилось.

– Комитет видит это иначе. И – да, я знаю, что на самом деле все так и есть. – Он не дает ей возразить. – Господи Иисусе, Бронка, неужели ты думаешь, я ничего не понимаю? Я, черт возьми, чикано. Мои родители были нелегалами – я все понимаю. Но эти люди всегда будут твердить себе, что в капле фашизма нет ничего страшного до тех пор, пока на раннем завтраке их не ограничивают в напитках!

Бронка молчит, хотя ее и трясет. У нее закончились аргументы. Краем глаза она видит, что Ицзин маячит поблизости, явно подслушивая. Джесс тоже после крика Бронки встала в дверях своего кабинета. Венеца уже подходит к двери Центра, поскольку ее смена вот-вот начнется. Особо не думая, Бронка включает громкую связь. Теперь все слышат долгий вздох Рауля.

– Послушай, – говорит он. – Я всего лишь передаю тебе их слова. Ты ведь понимаешь, что я боролся, но… Подумай обо всем, Бронка. Я знаю тебя и знаю, что ты права, но я не хочу тебя терять. И будь осторожна. Ситуация очень быстро стала совсем скверной. – Затем он вешает трубку.

Бронка делает то же самое и поднимает глаза. Джесс в ужасе прижимает руку ко рту. Ицзин вздыхает и поворачивает свой телефон, чтобы показать на нем сообщение из какой-то социальной сети. Бронка не может разобрать крошечный текст.

– «Альтернативные Творцы» опубликовали свой ролик, – говорит Ицзин. – Меня с самого утра заваливают сообщениями вроде «чтоб ты сдохла», и сначала я не могла понять почему. С разных аккаунтов пишут примерно одно и то же: почему @BronxArts ненавидит белых мужчин; как мы можем говорить, что не поддерживаем дискриминацию, когда это явно не так; не считается ли это позитивной дискриминацией, раз мы выставляем только небелых художников, бла-бла-бла. Ну и через раз называют меня «китайской сучкой» и угрожают изнасиловать.

– Что за бред? – потрясенно спрашивает Бронка.

– Со мной то же самое, – говорит Джесс. Она уже выглядит уставшей. – Прошлой ночью мне позвонили на домашний телефон. Пять раз – пока муж не отключил трубку. Уверена, автоответчик сейчас просто переполнен самыми добрыми и теплыми пожеланиями. Скорее всего, они нашли мое имя на веб-сайте Центра и по нему вычислили личную информацию, как и предупреждала нас Венеца. – Она вздыхает и потирает глаза. – Честно говоря, электронную почту я проверять просто боюсь.

– Да, лучше не надо, – говорит Венеца, входя в зал. В руке она несет сумку с ноутбуком, и вид у нее очень сонный. – Новый ролик «Альтернативщиков» совсем упоротый. Из-за него мне ночью позвонил один из моих бывших. Он все пытался убедить меня съехать с квартиры, но моего имени нет на сайте, я ведь не сотрудница. – Она закатывает глаза. – Впервые в жизни я порадовалась тому, что вы – скупердяи и не держите меня в штате.

Джесс замирает.

– Думаешь, наши данные сольют?

– Уже слили. – От этих слов Бронку пробирает холодок. Венеца вздыхает, открывает свой ноутбук и на что-то нажимает. Затем она разворачивает его экраном к ним. Там открыта ветка какого-то форума. Вверху написана тема: «Операция “Отымеем этих лесбух большими толстыми дилдами”». Ниже – десятки сообщений. Бронка пытается разобрать, что там написано, и не может; текст слишком мал, а участников в обсуждении слишком много. Она всегда пытается поспевать за интернетом, но в такие моменты чувствует себя чертовой луддиткой[23].

– В общем, оказывается, они организовали целую кампанию против нас, – поясняет Венеца.

Ицзин, которая явно разбирается в этой чехарде сообщений лучше Бронки, щурится, глядя на экран, а затем чертыхается:

– Черт, на даты посмотрите. Боже мой. Они все планировали заранее.

– Ну да, – говорит Венеца. Вид у нее несчастный. – Все, что я вам вчера рассказывала и показывала, когда мы скрывали вашу личную информацию – простите, но делать это было уже слишком поздно. – Она стучит пальцем по экрану над одним из комментариев на форуме, и Бронка внезапно узнает написанные там слова. Это ее домашний адрес и номер телефона. Под ними некто альтернативно одаренный написал: «йа ее нашооол».

– Вот же сукины дети, – рычит Бронка. Но внутри она вся дрожит. Что произойдет, если кто-нибудь из этих людей явится и сожжет ее дом посреди ночи? Или если они вломятся к ней, пока она спит? У нее есть пистолет – незарегистрированный, поскольку она не может получить разрешение. (Раньше Бронку арестовывали за протесты и «вандализм» – так это называется, когда художники расписывают стены заброшенных зданий.) Но неужели до этого дошло?

Джесс стонет. Ицзин качает головой, ее глаза быстро бегают туда-сюда по экрану.

– Они даже пытаются раскопать сведения по твоей социальной страховке и банковскую информацию, но пока ничего не нашли. Тебе нужно позвонить в банк, в полицию, всюду, куда только можешь.

Бронка на мгновение прикрывает лицо рукой. Она ничего не соображает. Да и что она может сделать? В этом город ей не поможет.

Затем Венеца легонько толкает ее локтем. Бронка опускает руку и видит, что та сочувственно смотрит на нее своими темными глазами.

– Эй, – говорит Венеца. – Не забывай. Целых двенадцать квадратных футов на ковре. Со мной не пропадешь.

Какая нелепица. И как же сильно Бронка ее любит.

Поэтому она делает глубокий вдох и пытается собраться.

– Так, хорошо, – говорит она. – Ладно. Звоню в банк.

– Нам нужно выйти в соцсети, – говорит Ицзин, хмурясь. – Провести ответную кампанию. Разбирайся со своими делами, Бронка, но пока ты занята, мы начнем бороться.

Весь оставшийся день, который никак не хочет заканчиваться, проблема лишь усугубляется и растет в масштабах. Бронка все еще потрясена угрозой потери работы, которая висит над ней дамокловым мечом, но то был лишь первый предупредительный выстрел, быстро превратившийся в настоящую артиллерийскую канонаду. Бронка все же просматривает ролик «Альтернативщиков», хотя Венеца предупреждает: «У тебя от него мозг вскипит». Ролик – настоящий шедевр клеветнических инсинуаций. «Альтернативщики» ни разу прямо не заявляют, что Бронка отказала им из-за того, что они белые, – ведь доказать такие утверждения невозможно, а отвечать за них придется. Однако они озвучивают все остальное. Что Бронка – активистка движения за права коренных народов и обладает докторской степенью Лиги Плюща («А я-то думал, что все индейцы бедные», – язвит Шкет, который участвует в ролике в качестве приглашенного эксперта). Что в галерее выставлялись работы Ицзин («Да они же просто продвигают себя и своих друзей!» – настрочил кто-то в комментариях под видео). Что Джесс – еврейка, а это им уже само по себе кажется страшным кошмаром («Теперь мы знаем, кто на самом деле за всем стоит», – говорит Клубничный Блондин, подаваясь вперед и глядя прямо в объектив камеры).

Посыл очевиден, хотя никаких конкретных выводов или призывов к действиям в ролике нет. И, судя по комментариям, их аудитория съедает все, как блинчики из «АйХОП». «Альтернативщики» явно выставляются жертвами заговора наглых «цветных» женщин с сомнительными сексуальными предпочтениями, которые желают продвинуть свои собственные поделки – а поделки эти бесспорно уступают работам настоящих мастеров, которые лишь велением судьбы оказались белыми гетеросексуальными мужчинами. В конце ролика «Альтернативщики» призывают зрителей: «Скажите Центру искусств Бронкса, что вы думаете», после чего на экране появляются имена членов исполнительного комитета, взятые из информационной рассылки Центра.

Они точно знали, на ком нужно было намалевать мишень, и добились желаемого: теперь Бронка может потерять работу.

Ицзин и остальные уже разбираются с этим. Пока Бронка разговаривает по телефону с банком, Джесс звонит и пишет художникам Центра. Бронка не понимает, как Джесс выбирает, кому звонить, и та объясняет: связываться нужно не с самыми известными, а с теми, у кого самый широкий охват в социальных сетях. Она просит их опубликовать информацию о произошедшем, а Венеца тем временем уже заставила большинство своих друзей по художественной школе начать обсуждение в интернете. Джесс объясняет, что их цель – создать видимость спонтанной поддержки общественности.

И Венеца показывает им, что такая спонтанная поддержка уже началась. Просто она рассредоточена. Появляется множество сообщений, в которых пользователи интересуются, почему все ополчились на Центр, который столько сделал для местного сообщества; другие же пытаются понять, как их антирасистскую позицию вдруг стали называть расистской. Уже через час Ицзин проводит телефонное совещание с тремя репортерами художественных изданий и редактором новостей, где объясняет, что директора Центра попросили убрать работы талантливого художника и освободить место для «искусства ненависти». Ситуацию начинает освещать «БаззФид»; то же самое делает «ДраджРепорт», но к тому моменту в зазеркалье уже началась безумная свистопляска. Венеца запустила то, что она сама назвала контрхештегом – #БронксПротивРасистов, – но затем начинает злиться, потому что какой-то умник, желая помочь, запустил хештег #ИскусствоБезАльтернатив.

– Мы так не выйдем в тренды! – возмущается она, но, насколько может судить Бронка, оба хештега работают просто замечательно. Когда Ицзин показывает ей, как следить за этой ерундой в соцсетях, она видит, что в «Твиттере» и в блогах Центр поддерживают тысячи людей. Она никогда не видела ничего прекраснее.

А потом, ближе к вечеру – через час или два после того, как Центр уже должен был закрыться, но они, конечно же, все еще на рабочих местах, – начинает звонить рабочий телефон Бронки. Это Рауль.

Бронка отвечает на звонок в своем кабинете. Разговор длится недолго. Когда она выходит, то видит, что остальные сидят и как один смотрят на нее. Бронка не выдерживает и смеется. Смех получается усталый, но как же он был ей нужен после такого нелепого дня.

– Итак… Комитет пересмотрел ситуацию и публично заявил о том, что полностью поддерживает свободу выражения мнений и что любой защитник искусства… В общем, бла-бла-бла-бла. – Бронка пожимает плечами. – Перевожу: они отказались от пожертвования фонда «Сделаем Нью-Йорк лучше». А еще меня не уволят.

Венеца вскакивает и издает победный клич. Джесс выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок. Ицзин кипит от злости.

– Перевод: на них накинулся весь интернет, и они захотели сохранить лицо. Но извиняться они вообще собираются? За то, что подумали о том, чтобы принять предложение этой Белой?

– Это ведь комитет. Ты же знаешь, они не извиняются. – Ицзин открывает рот, и Бронка поднимает руку. – Слушай, ситуация дрянная, но мы ее пережили. Теперь идите все домой. Поужинайте в кои-то веки до девяти. Забудьте ненадолго об этом месте. И… спасибо вам всем за то, что сохранили мне должность.

Все на время замолкают. Ицзин смотрит на Венецу; Венеца выразительно смотрит на нее, словно пытаясь что-то сказать, но Бронка не может истолковать их взгляды. Наконец Ицзин с недовольным видом поворачивается к Бронке и чуть выпрямляется.

– У меня есть комната для гостей, – немного натянуто говорит она. Тем не менее, учитывая, как сильно они ненавидят друг друга, этот жест заставляет Бронку пожалеть о половине того, что она наговорила об Ицзин за многие годы. (А вот от второй половины она не отречется до последнего вздоха.)

– Мы же убьем друг друга к полуночи, – мягко отвечает она и улыбается. – И все же спасибо.

Ицзин пожимает плечами, затем распрямляет их.

– Потерпеть тебя – невысокая цена за то, чтобы те ублюдки не получили желаемого. Но что же ты тогда будешь делать? Тебе, наверное, еще несколько дней будет небезопасно возвращаться домой.

Бронка трет глаза. В гостиницу она сейчас поехать не может. Банк решил проблему возможной кражи личных данных, просто аннулировав ее дебетовые и кредитные карты – а это значит, что у Бронки не будет ничего, кроме наличных в кошельке, пока она не доберется до отделения банка и не заменит карты. Она уже позвонила соседям, чтобы предупредить их. Бронка живет в дуплексе в Хантс-Пойнте. В районе, где она смогла купить жилье, не привечают посторонних, и придуркам, которые попытаются ее преследовать, вряд ли хватит смелости задержаться там надолго. Тем не менее Бронка понимает, что лучше поосторожничать.

– Я останусь здесь, – наконец говорит она. – На гостиницу мне не хватит денег, да и следить за тем, что по дороге туда за мной никто не увяжется, я не хочу. А здесь будут резиденты, и они меня прикроют. Я переночую наверху, с ними. – Она раньше так уже делала, и в кабинете у нее даже лежит надувной матрас, а также запасная одежда и дорожная сумка с самым необходимым, которые она хранит здесь с отключения электричества в две тысячи третьем году.

– Эм-м, а разве мы только вчера не предупреждали резидентов о возможном нападении? – спрашивает Джесс.

– Предупреждали. Но если нападение все же случится, пусть лучше меня прикроют полдюжины человек, чем я окажусь одна. – Бронка пожимает плечами. – Что будет, то будет. Идите домой, дамы. Я в порядке. Правда.

Итак, они начинают собираться. Бронка какое-то время сидит в кабинете, пытаясь собрать остатки сил. Вскоре приходит Венеца, недолго стоит в дверях, наблюдая за ней, а затем подходит, чтобы обнять. Бронке это нужно больше обычного.

– Я сегодня останусь здесь, с тобой, – заявляет Венеца. – Соберемся с резидентами вокруг стеклодувной печи и будем петь походные песни. Кажется, у меня в картотеке у стойки регистрации припрятано немного зефира.

– Стеклодувная печь за долю секунды превратит зефир в порошок. Мне нужно знать, зачем ты прячешь в картотеке зефир?

– Чтобы класть его в горячий шоколад. – Венеца смотрит на нее с таким видом, как бы говоря: «Зачем же еще?». – Они модные, типа здоровая пища, и стоят почти всю зарплату. С мадагаскарской ванилью. Или индонезийской. Точно не помню, но они правда вкусные.

Бронка снова смеется, качая головой. И после всех сегодняшних приключений ей ненадолго кажется, что все будет хорошо.

* * *

Бронка спит, и ей снится, что она стала другими людьми, оказалась в других местах. Вдруг город будит ее. «Эй. Беда на пороге».

Всхрапнув, она просыпается и с усилием садится. Ее левая ягодица онемела, потому что Бронка тяжеловата для надувного матраса и ее бедра касаются бетонного пола. Еще у нее одеревенели конечности, но это просто от старости. Как бы там ни было, она вылезает из-под странного спасательного одеяла из фольги, которое лежало у нее в сумке со всем необходимым и на удивление оказалось довольно теплым. Затем она с трудом поднимается на ноги. Беда. Рядом.

Они легли спать на третьем этаже Центра, где расположены мастерские. По вечерам доступ сюда из Центра закрыт, но владельцы ключей могут попасть внутрь, воспользовавшись грузовым лифтом, который в данный момент не движется. Вокруг Бронки спят шесть человек – резиденты, развалившиеся на креслах-мешках или свернувшиеся калачиками на диванах. Одна женщина спит в ладони собственной скульптуры, представляющей собой гигантскую, высеченную из мрамора руку. Венеца лежит в ярко-зеленом плюшевом кресле, свернувшись калачиком на боку, и что-то бормочет во сне.

Двигаясь тихо, чтобы не разбудить их, Бронка крадется по этажу, обходя незаконченные треш-арт-инсталляции и полки с необожженной керамикой. Здесь, наверху, ничего нет. «Внизу?» – спрашивает она у города.

Тот отвечает ей шумом, слабым эхом в ушах, будто доносящимся издалека: медленным, осторожным скрежетом чего-то сухого по бетону. Тихим мужским хихиканьем, которое прерывается шиканьем второго голоса. Булькающим звуком, стуком капель по твердой поверхности. И шумом, который знаком любому художнику: шорохом холста по дереву.

Бронка даже не успевает ни о чем подумать, но уже спешит к лестничной клетке. Ее стены расписаны красочными фресками, нарисованными детскими и подростковыми художественными классами: танцующие вагоны метро, уличные знаки, веселые разносчики пиццы, протягивающие зрителю кусок и содовую, улыбающиеся прачки. Бронка тут же видит, что здесь что-то случилось: рисунки испорчены. Каким-то образом кто-то пробрался на лестницу и широкими мазками повредил их. По красочным спиралям и завиткам словно провели ластиком. Стерли краску, на месте которой остались лишь грубые серые шлакоблоки. Но как?..

Пока Бронка стоит там, стискивая кулаки, до нее внезапно доносится новый звук. Всхлипывание. Бормотание. Снизу? Она склоняет голову набок, но не может точно определить, откуда он исходит. У нее едва получается разобрать слова.

– Я пытаюсь, – лепечет хныкающий голос. – Вы не думаете, что я… что? Да. Да, я знаю. – Женский голос, знакомый, хотя Бронке не вспомнить, где она его слышала. До нее доносится лишь половина разговора, необычно искаженная, то возникающая на грани слышимости, то стихающая. Кто-то говорит по телефону? Но голос звучит так, словно говорящий кричит. – Прекратите! Разве я не… – Стихает. И снова нарастает. – …все, о чем вы меня просили? А-а-ай!

Голос кричит от боли. Бронка снова начинает спускаться по ступенькам, чтобы приблизиться к нему. Но он доносится не снизу. Он вокруг нее, и все же… нет. Далекий, будто говорящего нет в здании. Или где бы то ни было поблизости.

– Я знаю, я знаю, я знаю… создали меня для этого, но неужели я – неудачное творение? – Вздох. Всхлип. Теперь голос звучит сдавленно. – Я… Я знаю. Я вижу, н-н-насколько отвратительна. Но я не виновата. Эта вселенная состоит из неправильных частиц… – На этот раз следует долгая пауза. Бронка почти добралась до первого этажа, когда голос, полный горечи, выдавливает: – Я такая, какой вы меня сделали.

Повисает тишина. Бронка на мгновение замирает, держа руку на засове двери первого этажа и прислушиваясь, но больше ничего не слышит. Стиснув зубы, она сдвигает засов.

На первом этаже, освещенном лишь маломощными светильниками, темно, но зато Бронка отчетливо слышит, что рядом ходят несколько человек. Как они проникли внутрь? Это неважно. Важно вот что: проходя мимо зала Марроу, Бронка видит, что со стен сняты все фотографии работ Неизвестного. Рамки беспорядочно свалены в кучу посреди зала – и, подходя ближе, она чует, что кто-то облил их горючим. Бронка морщит нос, отчасти от запаха, отчасти от гнева. Она хватает свою любимую фотографию, которая лежит лицевой стороной вниз, переворачивает ее… и видит, что кто-то расчиркал все лицо спящего молодого человека чем-то похожим на черный маркер.

– Вот же сукины дети, – рычит она.

– Удивительно, но среди вас так мало тех, кто делает сукам детей, – произносит голос, и Бронка замирает, наконец узнав его. Это Женщина из Кабинки. Теперь Бронка понимает, что на лестнице тоже говорила она, хотя там ее голос звучал не так отчетливо.

– Только очутившись в этом городе, я ждала, что сук будут иметь куда чаще, – продолжает Женщина. В ее голосе больше нет отчаяния, лишь отстраненность и даже скука. – Жители Нью-Йорка постоянно используют это выражение, и я, честно говоря, думала, что сучек здесь трахают на каждом углу. Настоящее поветрие затраханных сучек! Хотя, конечно, если сучкам нравится, когда их трахают, – а я полагаю, что так и есть, – то, наверное, это стоит назвать изобилием. Но на самом деле такое происходит совсем не часто. Так странно.

Бронка поднимает голову. Потолок зала Марроу достигает в высоту тридцати футов, поэтому самые высокие инсталляции обычно выставляют именно здесь. Однако сейчас Бронка замечает в том углу какое-то движение. Прямо под белой краской, на вид как будто еще не высохшей. Увидев, что там, она делает небольшой вдох. Силуэт под краской похож на паука, распластанного по стене и лишенного нескольких ног. Он небольшой, размером где-то с ладонь. Пока Бронка смотрит на него, он увеличивается в размерах в два раза, а затем увеличивается еще раз. Внезапно раздается рвущийся звук, и трещина – а это именно она – вдруг расходится. Края отверстия начинают отгибаться, но не как что-то реальное, а как нечто компьютерное. Как пиксели, которые накладываются друг на друга, накапливаются, а затем рассыпаются, открывая пространство за их пределами.

Там должен показаться потолок следующей галереи или, может быть, какие-нибудь провода или трубы. Но на деле Бронка видит белый потолок, который находится гораздо дальше, чем должен, – дальше, чем это вообще возможно, учитывая размеры Центра. Неужели это второй этаж? Бронка теряет ощущение перспективы. Но цвет потолка, который она видит, отличается от той теплой белой краски, которой выкрашен весь Центр. Бронка смотрит на что-то холодно-серое. Текстура тоже не та: зернистая, грубее гипсокартона, местами усеянная крошечными кристаллами. Красивая. Но есть в ее пропорциях что-то не то, что-то, от чего начинает кружиться голова и за что не может зацепиться глаз.

Короче говоря: Бронка нигде в Центре не видела подобного места. И у нее внезапно возникает ощущение, будто она смотрит на фрагмент того, что на самом находилось тогда в кабинке Женщины.

Смотреть туда не стоит. Недавно полученные знания предупреждают… но Бронка не может оторвать взгляд от этого крошечного, плоского, невыразительного чужеродного пятна.

И пока она смотрит, в разрыв проскальзывает что-то небольшое. Это происходит очень быстро – настолько, что Бронка даже не успевает уследить глазами. В одно мгновение нечто оказывается на полу перед ней, и вот оно уже растет, становится огромным. Оно вздрагивает, и Бронка вскрикивает, потому что внезапно перед ней возникает стена зернистой белизны, огромная… которая затем становится размером с человека. Превращается в простой комок белой глины, сминающийся и принимающий форму. Перед Бронкой появляется человек, который выпрямляется, поворачивается к ней – и у нее перехватывает дыхание. Она отшатывается, когда видит, что у человека нет лица.

Снова мерцают пиксели, и человек внезапно обретает четкие очертания, превращаясь в улыбающуюся женщину в белых одеждах.

Это не та женщина, которую Бронка встретила тем утром. Бронка уже нашла в интернете спонсоров фонда «Сделаем Нью-Йорк лучше» и посмотрела на фотографию «доктора Белой» – фамилия которой на самом деле вовсе не Белая, а Ахелиос. Она из большого богатого греческого клана, который занимается грузоперевозками и известен своими правыми политическими взглядами. Так вот, сейчас перед ней не доктор Ахелиос, которая на фотографии была обычной шатенкой. В женщине, материализовавшейся перед Бронкой, определенно нет ничего обычного. Высокая, она выпрямляется и принимает странноватую, но элегантную позу, похожую на третью позицию в балете: руки вывернуты перед собой кверху, осанка грациозная и неестественная. Волосы у нее такие же соломенно-белые, как у женщины, которую Бронка видела сегодня, но на этом сходство заканчивается. Лицо Женщины в Белом угловатое, с высокими скулами, какое Бронка раньше видела только у моделей в модных журналах и других женщин, которых считают красивыми за их способность выступать в качестве живого реквизита. Но эта дамочка даст фору многим моделям – в том смысле, что она не задерживается на уровне обыкновенной красоты и сразу же выходит на ступень сверхъестественной. Ее скулы очерчены слишком четко, губы сложены чересчур идеальным бантиком, глаза расставлены чуть шире обычного. Улыбка на лице кажется застывшей, нарисованной… но это хотя бы Бронке знакомо. Несмотря на то что перед ней совершенно другая женщина, Бронка каким-то образом понимает, что наконец-то встретила настоящую доктора Белую.

От входа в зал Марроу доносится чей-то голос, и Бронка, обернувшись, видит, что ее старые знакомые, Альтернативщики, столпились там, преграждая выход. Они пришли не все – здесь только Блондин, Холлидей и Шкет, причем последний одет уморительно нелепо, в костюм ниндзя, который больше похож на черную атласную пижаму не с его плеча. Впрочем, если дойдет до драки, со всеми ними Бронке не справиться. Альтернативщики скалятся, и в тусклом ночном освещении она видит блеск их зубов. Они считают, что Бронка попала в переплет.

Они, конечно, правы, и от этого ответ Бронки, снова повернувшейся к Белой, звучит чуть более воинственно, чем следовало бы:

– Что, неприятности дома? – спрашивает она, вспоминая униженный, обиженный голос, который слышала на лестничной клетке.

Белая шевелит плечами, словно пожимая ими. Движение получается слишком извилистым, и головой она поводит больше плеч.

– У нас у всех есть свое начальство, перед которым приходится отчитываться.

Бронка слегка смеется, удивляясь пробудившемуся в ней сочувствию.

– Я, пожалуй, останусь под своим начальством. Докторская степень-то у тебя все же есть или нет? И в какой области – «Стремных Наук»?

Белая смеется. При этом ее рот раскрывается чересчур широко, обнажая почти все зубы.

– По меркам моего народа, я едва старше младенца, безнадежно необучаемого. По меркам твоего, я древняя и непостижимая. Мне известны тайны, о которых вы еще даже не начинали задумываться. Тем не менее мне очень приятно познакомиться с тобой лично, Бронкс.

– Бронка. – Она понимает, почему Белая называет ее иначе, но, черт возьми, у нее же есть имя.

Белая задумывается, затем пожимает плечами:

– Такая бессмыслица, эти имена. И как же сильно за них цепляются в этом мире, где все хаотично, разделено и дифференцировано… и я понимаю. – Женщина простирает руки вперед, как бы взывая к Бронке; выражение ее лица становится трагическим. – Я прожила в этом мире бесчисленное множество человеческих жизней! Я видела, что твой вид – особенно тебе подобные из твоего вида – вынуждены бороться лишь за то, чтобы их считали людьми и чтобы толпа не поглотила их. Поэтому я ужасно сожалею о том, что должна сделать.

Пока Бронка ломает голову над ее словами, Белая растопыривает пальцы на приподнятых руках. Внезапно белые стены зала Марроу, лишенные ярких картин Неизвестного и жалкие в своей наготе, расцветают красочными пятнами и мазками. По стенам вдруг расползаются новые фрески, словно раскатанные гигантским малярным валиком, но рука художника остается незримой. Однако у Бронки внутри все сжимается, когда она узнает стиль этой работы – и видит, как в водовороте цветов и красок обретают очертания безликие силуэты. Они толпятся вокруг нее, наблюдая со стен, некоторые сидят или стоят на коленях, в то время как другие ползут по стене на четвереньках. Одно из этих последних существ радиально симметрично, и у него пять конечностей, похожих на ноги. Оно резко поворачивает голову в ее сторону…

Бронка тут же отводит взгляд. Но фреска уже повсюду, на каждой стене, краем глаза Бронка видит, как она расходится по потолку. Ее сердце бешено бьется. Фреска пугает ее гораздо больше, чем Блондин и его дружки.

– Не понимаю, – говорит Женщина в Белом. Она внезапно склоняет голову набок, изображая недоумение. В ее голосе больше нет доброты. – Разве это не ты пыталась ворваться в мою туалетную кабинку? Разве не ты хотела войти и увидеть меня? А ведь я оставила дверь открытой для тебя, о да, но затем ты пнула меня, и дверь захлопнулась. Как грубо. – Ее улыбка внезапно исчезает, сменяясь раздражением. Затем она вздыхает. – Но я все еще не поставила на тебе крест, Бронкс. То предложение, которое я сделала тебе в туалете, все еще в силе. Если станешь сотрудничать со мной, я помогу тебе. Тебе и твоим любимым людям нет необходимости погибать в грядущем столкновении – ну или, по крайней мере, не сразу. Я могу позаботиться о том, чтобы ты, Бронкс, была уничтожена последней. А нужно мне лишь одно: чтобы ты нашла его для меня.

И она указывает на груду фотографий Неизвестного. Сверху лежит та, которая нравится Бронке больше всех. Она все еще прекрасна, несмотря на осквернение.

Глядя на нее, на четкие линии, все еще видные за росчерками маркера, и на вторичность фотографии, создающую ощущение отстраненности, Бронка, несмотря на страх, берет себя в руки. Она помнит тот день, когда нашла оригинал. Эту картину кто-то нарисовал на стене полуразрушенного невысокого здания в Южном Бронксе, рядом с одной из станций четвертого маршрута. На еще одном кирпичном заводе – Бронку, похоже, все время тянет к ним. Но потом, среди разложения и отчаяния, она увидела его. Автопортрет молодого человека, который нарисовал его без помощи рук и красок, находясь за несколько миль от этого места. Город нарисовал картину за этого юношу; вот почему появлялось ощущение, будто зритель смотрит на нее не глазами художника. И теперь Бронка интуитивно понимает, что аватар Нью-Йорка скрывается где-то под городом, в туннелях метро. На картине он спит, и Бронка наконец осознает, что это значит. Что-то действительно пошло не так. Аватар спит неестественным, зачарованным сном, ставшим последней отчаянной мерой, чтобы сохранить силы, пока город справляется с неожиданным потрясением. Поэтому в городе стало так опасно, поэтому по нему разгуливает Женщина в Белом и ей подобные твари. Потому что сил защищаться у него уже почти нет, а те, что остались, стремительно тают.

Но почему? Почему аватар города спит?

Ответ приходит к ней почти болезненно быстро, будто город только и ждал, когда Бронка задаст этот вопрос. Потому что Нью-Йорк слишком разнообразен, чтобы его мог вместить в себя один человек. И потому что, несмотря на это, аватар все же вобрал его в себя целиком, когда город в этом нуждался, – и он сразился с Врагом и одержал победу, ведь иначе города бы уже не было. Но, сделав это, воспользовавшись столь огромной силой, аватар чуть не погиб. Теперь он ждет Бронку и остальных, тех, кому суждено помочь ему. Они должны его исцелить. Без их помощи он не пробудится.

Бронка может сказать об этом Женщине в Белом. Она не знает, что за станция изображена на картине, но она может поделиться тем, что ей известно. Сейчас стены зала Марроу представляют собой распахнутую дверь в иную вселенную – ту, которая самым фундаментальным образом враждебна всему, что представляет собой Бронка (человек, женщина, личность, плоть, материя, трехмерность, дыхание). Она может оказаться там, достаточно лишь шага в любом направлении. Толчка. Даже самого легкого… и одного мгновения, проведенного там, среди чужеродных атомов, пытаясь вдохнуть чужеродный воздух, хватит, чтобы ее разорвало на части. (Да и есть ли там вообще воздух? Может ли он существовать в подобном месте?) Бронка знает все это столь же твердо, как собственное имя, свой род и свою кожу. Враг уже не просто стоит у ворот, он взял ее за горло, и если она хочет выжить, то может сделать лишь одно – сдаться.

Но Бронка знает и кое-что еще: она – воительница.

Не прирожденная. Крис как-то сказал ей, что у нее добрая, кроткая душа, обернутая колючей проволокой, но эти острые колючки появились не по вине Бронки. Мир научил ее быть грубой и яростной, потому что он ненавидит почти все, что она из себя представляет. Бронка не в первый раз оказывается окружена теми, кто хочет вторгнуться на ее территорию, втиснуть ее в более узкие рамки, заразить ее самую суть и оставить после себя лишь стерильные, мертвые руины. И у нее не впервые находятся силы, чтобы дать отпор.

Просто впервые с тех пор, как она стала чертовым Бронксом.

– Нет, – говорит Бронка Женщине в Белом. – Иди к черту.

Женщина вздыхает.

– Очень жаль. – Она едва заметно дергает рукой. Позади Бронки раздается какой-то звук. Описать его трудно. В целом он похож на да-дум: низкий, похожий на сглатывание, c почти музыкальным двойным эхом, напоминающим что-то электронное. Вот только Бронка уверена: этот звук издает некий организм. Это охотничий клич зверя, у которого нет голоса; существа, которое никогда не знало законов физики вроде тех, что царят в ее мире, – и оно близко. Альтернативщики, эти жалкие подхалимы, хихикают и начинают насмехаться. Бронка догадывается, что они видят приближающуюся тварь – однако Шкет, хорошенько ее рассмотрев, внезапно бледнеет. Потрясенный, он пятится и отводит глаза. Перед этим по направлению его взгляда Бронка успевает понять, что тварь прямо за ней.

И Бронка… начинает смеяться.

Она ничего не может с собой поделать. Отчасти это от нервов. Но в целом – от ярости. Что за люди. Они пришли в ее район, на ее территорию и сорвали отличные работы. Пытались заставить ее принять их омерзительный, посредственный бред. А еще эта белая женщина, которая вовсе не белая и никакая не женщина, пыталась настроить облеченных властью людей против Бронки, требуя, чтобы та сдалась. Так что хренушки, она не отступит.

Женщина в Белом хмурится, услышав смех Бронки.

– Я не знаю, кем ты там себя возомнила, – говорит Бронка, разводя руками. – И не знаю, что ты за тварь. Но и ты не знаешь, кто я такая, раз пытаешься втянуть меня в эту глупую игру.

Женщина прищуривается.

– Ты – Бронкс.

– Да, – говорит Бронка. – А еще я та, кому достались все знания о том, как все работает. – Она уже встает в стойку. – Другие, наверное, еще не разобрались, как это делается, но я знаю.

В зале поднимается ветер, он треплет плакаты, развешанные по коридорам Центра. Бронка этого не замечает. Мир разделился на две части: в первой она видит зал Марроу, где Женщина в Белом чертыхается, когда колеблющиеся фигуры с настенной росписи отшатываются от Бронки – со страхом, как ей кажется. А на второй она видит иной Нью-Йорк. В ином Нью-Йорке тоже есть зал Марроу, но видит она его с другого ракурса. Теперь Бронка огромна, как гора. Ее ноги привинчены к миллиону фундаментов, а руки сделаны из ста миллионов прутьев арматуры. Плоть между ними – это земля, на которой росли и процветали тысячи поколений матерей Бронки, в которую вторглись чужаки, отравили, застроили и много раз перестроили, но она все равно остается живой. И сильной.

А перед ней выеживается маленькое, ничтожное существо. Белое ничто. Оно опасно; это Бронка знает точно. Оно может очень сильно ей навредить – обоим ее воплощениям. Всему. Оно может затащить ее истинную сущность туда, где ее разорвет на кусочки, и Бронка никогда не оправится от этого и не возродится. Оно может уничтожить Бронкс. А без Бронкса погибнет весь Нью-Йорк.

Поэтому Бронка касается земли закованным в сталь носком, легко, как танцовщица. Он приземляется с силой десяти тысяч квартальных вечеринок, орущих сабвуферами машин и барабанных кругов – и от него в стороны расходится волна энергии, которая уничтожает все на своем пути. Точнее, все, что не имеет отношения к Нью-Йорку.

Существа на стенах, окружающие Женщину в Белом и Бронку, внезапно исчезают. Альтернативщики падают на пол, теряют сознание или стонут, потому что сила, которую высвободила Бронка, уничтожила все белые щупальца в Центре. Те, что сидели в Альтернативщиках. Еще Бронка с огорчением замечает, что одно находилось и в туалете, заражало третью кабинку. Вот черт, ведь ей стоило проверить, не осталось ли там что-то. Щупальце проросло в электросеть и ползло вверх по стенам лестничной клетки, попутно стирая детские фрески. Впрочем, теперь с этой заразой покончено.

Они остались лишь вдвоем, лицом к лицу, живой город и потустороннее чудовище, готовые к предстоящей схватке. Случится ли она сегодня? Возможно. Бронка ждет, что будет дальше.

После долгого, напряженного молчания Женщина в Белом выдыхает. Она не пострадала от атаки Бронки, что очень странно. Однако она произносит:

– Я надеялась, что смогу убедить тебя встать на мою сторону. – Женщина говорит негромко. Как будто со смирением, но Бронка знает, что не стоит пытаться оценивать ее слова и действия человеческими мерками. – У нас с тобой так много общего. Мы обе хотим выжить! Нам обеим приходится бороться в одиночку, без союзников; нас не ценят по достоинству, и мы теряемся в тени тех, кто якобы лучше нас. И мы обе решили поступить правильно, вне зависимости от того, чего нам это будет стоить в конце.

Бронка качает головой, не желая больше сочувствовать ей.

– Не я пришла в чужое измерение, чтобы его колонизировать.

– Нет, ты всего лишь угрожаешь существованию бесконечного множества измерений и большему числу жизней, чем насчитывает твой вид, – огрызается Белая. Бронка хмурится, но затем Женщина вздыхает. – Впрочем, полагаю, винить тебя в этом нельзя. Мы все делаем то, что должны. Что ж, хорошо; уничтожить я тебя не могу… пока что. Мы встретимся вновь – и, возможно, при уже изменившихся обстоятельствах.

С этими словами Женщина в Белом едва заметно дергает головой. Росписи на стенах, уже превратившиеся в бесформенные завихрения блеклых цветов, исчезают, сворачиваются и уходят в ничто с такой же готовностью, с какой появились. Позади Бронки в последний раз раздается негромкое да-дум, а затем и оно сменяется тишиной. Ей хочется сглотнуть, дать облегчение пересохшему от ужаса горлу, но сейчас важно не показывать слабость. Она – Бронкс. А Бронкс не отступает.

Женщина в Белом склоняет голову. С уважением.

– Мои прислужники тебя больше не побеспокоят, – говорит она, – но лишь до тех пор, пока все маски не будут сорваны, конечно же.

– Конечно же, – с кривой усмешкой отвечает Бронка. Прислужники. Все это похоже на дурацкую комедию. Она подбородком указывает на Альтернативщиков, даже не удостаивая их взглядом. – А эти?

Женщина мельком бросает на них взгляд. Бронке кажется, что она искренне удивилась вопросу.

– Эти части мне больше не нужны. Поглоти их или найди им другое применение. Как тебе будет угодно. Они очень податливые.

Затем Женщина поворачивается и, не говоря больше ни слова, делает шаг вперед. Она словно вошла в дыру в воздухе, которую Бронка не видит. Сначала исчезает ее передняя часть, затем она поднимает оставшуюся сзади ногу и пропадает из виду целиком.

Бронка осторожно приближается. Но когда она подходит и проводит рукой по воздуху, то находит лишь пустоту. Если там и был проход, он уже закрылся. Выдыхая, Бронка выпрямляется, поворачивается к Альтернативщикам – и видит прямо за грудой тел Венецу, которая таращится на нее выпученными, потрясенными глазами.

Бронка окидывает взглядом свою протеже, уперев руки в боки.

– Ты в порядке? – спрашивает она. Судя по выражению лица Венецы, та увидела хотя бы часть этого столкновения. У нее наверняка будут вопросы.

– Ну, я, конечно, при виде чего-то ужасного и непостижимого не начну исходить пеной у рта, – говорит Венеца. Ее голос звучит беззаботно, но тем не менее в нем слышится дрожь. – Я же из Джерси.

Бронка заходится кашляющим смехом.

– Кажется, я говорила тебе тика́ть, если увидишь что-то странное.

– Я увидела этих козлов. – Венеца кивает на Альтернативщиков; она переняла эту ленапскую привычку у Бронки. Один Альтернативщик лежит лицом вниз, и Бронка не видит признаков того, что он дышит. Она очень надеется, что он не умер. Двое других лежат почти что в обнимку: кто-то навалился на Шкета, который, все еще оставаясь в сознании, свернулся калачиком и стонет, закрыв лицо руками. Было бы мило, не будь они расистами, сексистами, гомофобами и придурками. – Вот и пришла, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке. А потом увидела… – Она запинается. Быстро переводит взгляд к стене позади Бронки. Туда, где скрывался да-дум.

– Вот тогда и было самое время уйти.

– Да я и думать-то не могла. – Венеца качает головой и на секунду надавливает основанием ладоней на глаза. Бронка напрягается, но Венеца, к счастью, не пытается их себе вырвать. А полученные знания предупреждают, что такое может произойти. – Чтоб их, мне еще несколько ночей будут сниться кошмары. Так вот кто охотится на тебя? То есть на самом деле? Просто действует через esses resíduos de pele[24]? Это та сучка, Белая?

Бронка старается, искренне старается порой подавать пример правильного поведения. Иногда. Ну ладно, нечасто.

– Не стоит употреблять слово «сука», говоря о женщине в уничижительном…

– Я говорю о нечеловеческой неженщине. Так что я все-таки видела? Межпространственный шантаж или что-то в этом духе? – Голос Венецы уже не просто дрожит, а скачет. И она сама трясется, вытирая руками слезы с закрытых глаз. Бронка вздыхает и подходит к ней. – Монстр с щупальцами по имени Скиппи подсылает своих маленьких, ушибленных на всю голову ксенофобов, чтобы те цеплялись к тебе в интернете? Это вот так теперь начинаются лавкрафтовские ужастики, да? Я просто… я не…

Бронка обнимает ее. Им обеим это нужно.

Затем они слышат шаги на лестнице, и кто-то из резидентов распахивает дверь. Это Елимма, скульптор по стеклу, та, что ушла от жестокого мужа. В руках у нее алюминиевая бейсбольная бита. Двое других резидентов – оба бездомные, лет двадцати, – неуверенно выглядывают из-за нее и смотрят на Бронку. Елимма видит распростертых на полу Альтернативщиков и как расстроена Венеца. Ее ноздри раздуваются. Бронка быстро мотает головой, хотя до конца и не понимает, что собирается сделать Елимма и что сама Бронка говорит ей не делать. Она надеется, что «Не Бей Их Битой» или, по крайней мере, «Не Сейчас».

– Позвони в полицию, – говорит она Елимме словами. – Я пойду подготовлю для них записи с камер наблюдения.

– Копию сначала сделай, – резко говорит Венеца. Ей уже лучше, хотя глаза раскраснелись и она все еще немного подрагивает. – Ты с ума сошла? Сделай копию, потом резервную копию и еще скрытую резервную копию. Полиция Нью-Йорка заберет оригиналы, и вы их больше никогда не увидите.

– У меня нет времени этим заниматься, – начинает Бронка, и, конечно же, стоит ей это произнести, как Венеца с отвращением фыркает и направляется к своему столу.

– Тогда сама звони в полицию, – говорит она Бронке. – А я позабочусь о том, чтобы они не уничтожили доказательства. Елимма, врежь Альтернативщикам, если они хоть пикнут. – Потом она уходит.

Елимма подходит с кислой миной на лице.

– Ты в порядке?

Бронка, которая на секунду закрыла глаза, чтобы отключиться от ждущего, рвущегося в бой духа своего боро, издает протяжный вздох, а затем кивает.

– Да. – Что удивительно, учитывая обстоятельства. Но это так.

Полиция, будь она неладна, приезжает лишь через час. Все-таки Центр находится в Южном Бронксе. К тому времени один из Альтернативщиков – Док – уже пришел в себя, но он, похоже, растерян и как будто накачан наркотой. Он сидит, прислонившись к стене, и дрожит, а Елимма напряженно, с рожденной опытом внимательностью следит за ним. Он все время твердит, что ему холодно, и спрашивает, как он сюда попал. Бронка полагает, что проделки Женщины в Белом могли повредить ему память, но она также знает, что Женщина не смогла бы ни к чему принудить Дока и компанию, если бы они хоть немного не сочувствовали ее убеждениям и не синхронизировались с ней. Поэтому, несмотря на то что Блондин, похоже, и правда впал в кому или кататонию, а не просто отключился, Бронка не испытывает к нему особой жалости. Она лишь надеется, что он не околеет в ее галерее. Шалфей закончился у нее еще в прошлом месяце.

Когда копы наконец приезжают, они пытаются уговорить Бронку не выдвигать обвинений. Ведь Альтернативщики – хорошие белые мальчики из влиятельных семей, которых поймали на взломе и проникновении несколько темнокожих женщин-хиппи; естественно, копам не нужна та шумиха, которую поднимут адвокаты тех семей и пресса. Венеца дает им флешку с видео, на котором видно, как все трое мужчин ломают закрытую дверь выставочного центра – единственную дверь в здании, которая не подключена к сигнализации, потому что когда-то давно у нее сломался датчик. И Альтернативщики откуда-то знали об этом. На кадрах видно, как они пробираются внутрь и как один несет канистру с горючей жидкостью. Венеца также скопировала на флешку фотографии с отметками времени, на которых запечатлен зал Марроу и груда расчирканных маркером картин. Бронка обращает внимание полицейских на отчетливый запах горючей жидкости, который все еще исходит от фотобумаги. Один из копов недовольно бубнит, что если Бронка покажет эту видеозапись, «например, в интернете или в новостях», то это может помешать расследованию. Бронка улыбается и отвечает:

– Если вы и окружной прокурор все сделаете так, как нужно, то нам не придется этого делать.

Так что в конце концов Альтернативщиков увозят в наручниках или, в случае с Блондином, на носилках «Скорой помощи».

К этому моменту уже рассвело. Все резиденты давно на ногах, делают все возможное, чтобы привести Центр в божеский вид. По просьбе Бронки они снова вешают на стену автопортрет Неизвестного, несмотря на то что он поврежден. Одного маркера недостаточно, чтобы уничтожить нечто столь потрясающее. Венеца убегает за пончиками и кофе, и, по мере того как в социальных сетях расходятся слухи о ночном взломе, в Центр приходят другие художники и меценаты со всего боро. Они приносят метлы и инструменты. Один парень, чей дядя владеет мастерской художественной ковки, приезжает на грузовике компании и привозит несколько великолепно обработанных железных ворот. Он что-то меряет и бормочет, но в конце концов ему удается подобрать те, которые заменят сломанную дверь. Новая будет даже лучше, чем то, что мог бы позволить Центр за свой бюджет. Парень устанавливает ее бесплатно.

Когда Бронка наконец находит минутку, чтобы уединиться в своем тесном кабинете и сесть, она закрывает лицо руками и целую минуту плачет.

Затем кто-то стучится, и она понимает, что либо случилось очередное ЧП, либо к ней ломится один из множества незнакомцев, которые пришли в Центр, – ведь сотрудники знают, что если дверь закрыта, то Бронку лучше не беспокоить. Вытирая глаза тыльной стороной кулака, она хватает салфетку, чтобы высморкаться, и приглушенно отвечает:

– Ну что еще?

Дверь открывается, и на пороге показываются трое. Даже не будь каждый нерв в душе Бронки сейчас оголен, она все равно узнала бы их по внезапному, почти болезненному отзвуку, который раздается в ее душе. Они – родня, боевые товарищи, недостающие фрагменты ее самой. Они – Манхэттен, Бруклин и Куинс, и они широко улыбаются, словно ликуя от того, что нашли Бронку.

– А вы какого хрена здесь забыли? – со злостью спрашивает она.