Тхолрог собрал шестьдесят человек.

Воины с обеих сторон знали, что настал решающий час. Тхолрог и его люди бросились к долине, а остальные продолжали обрушивать лавину камней: это была чудовищная бойня. Длинные пропаханные камнями борозды, полные крови и человеческих останков, перерезали путь отряду нападавших, в их рядах внезапно образовались бреши. Неожиданно они лицом к лицу столкнулись с горцами.

Великан Ирквар нанес первый удар: исполинская фигура и огромная скорость, с которой взлетала и опускалась его дубина, воодушевляли горцев и вселяли страх в озерчан. Страшный напор заставил их отступить: на плато выбежали сотни воинов, образовалась мешанина из живых и мертвых, а потом налетела яростная стая с безумными лицами, налитыми кровью глазами, хрипло и исступленно крича.

Атака была неотразима, горцы из авангарда дрогнули. Тогда в ожесточенном бою столкнулись воины в тканой одежде и воины в звериных шкурах; высокие сильные белокурые и люди со смуглой кожей яростно скрестили дубины и копья, молоты и колья.

Озерчане имели преимущество. Боевой азарт, страшные усилия тех, кто пытался оттеснить их, некоторая сумятица среди горцев, уставших перекатывать неподъемные глыбы, ускоряли их продвижение. От ловких, прямых и стремительных ударов коротких копий пал десяток осажденных горцев, в то время как мощные дубины и колья сразили лишь нескольких озерчан.

При этом камни стали падать реже и не так метко; новые отряды, достигшие склона и безопасной части ущелья, устремились на штурм. Вскоре в атаке участвовало более трехсот человек против менее сотни оборонявшихся. Только узость горного прохода сдерживала дикий натиск этого полчища. Видя отступление своих людей, Тхолрог зычно крикнул:

– Всем в бой!

Прибежали те, кто бросал камни.

Возглавив два десятка воинов, Тхолрог, размахивая дубиной, бросился через фланги на озерчан.

Его отряд рассек захватчиков надвое, оттеснив тридцать круглоголовых в овраг. Они сгрудились там, а Ирквар вместе со своими друзьями ринулся к горному проходу на помощь вождю.

От ударов великана, от убойной силы его дубины, от огненного и смертоносного напора Тхолрога озерные воины на мгновение оцепенели. Этого времени хватило, чтобы окружить тех, кто вырвался вперед на плато, и расправиться с ними.

Теперь, когда плато было свободно, усилия всех горцев сосредоточились на входе в ущелье. Их тревога уходила по мере того, как угасала моральная сила нападавших. На стремительные удары копий теперь уже неистово отвечали колья, каменное и деревянное оружие. Огромный топор Ирквара был в центре сражения: ничто не могло противостоять его ударам, сокрушающим головы и копья. Рывок Тхолрога, перебросившего сюда новых воинов, окончательно расчистил проход – и с обеих сторон последовало негласное перемирие: одни колебались, желая возобновить атаку, другие – стремясь выйти из своих укрытий и перейти в наступление.

Тхолрог воспользовался этим, чтобы передислоцировать своих людей. Из восьмидесяти оставшихся горцев он послал за десятком во главе с Иркваром, а сам отошел со своими влево:

– Приготовить копья!

Туча копий обрушилась на форт, но из-за нависающих скал озерчанам было трудно отвечать. Более того, их вождь понял необходимость наступления; он грозно приказал им перестать метать копья и переходить к штурму. Толкая друг друга, наступая на трупы, обрекая на смерть или на яростную атаку тех, кто шел в авангарде, общими усилиями они вновь овладели проходом и снова захватили плато.

Однако горцы не растерялись. Воспользовавшись преимуществом боковой атаки, выбивая прибывающих оттуда, они преградили путь горой трупов и раненых, замедлив массовое продвижение. И продолжалась борьба – лихорадочная и медленная, стремительная и сдержанная одновременно.

Уверенный в храбрости и упорстве соплеменников, воспрявших духом после первой неожиданности, Тхолрог вместе с Иркваром и его спутниками бросился к прибрежным скалам Мертвой реки.

Они подошли к колонне из базальта, которая возвышалась над местностью, а затем через просветы и щели в изломах скал вождь указал Ирквару на врагов.

– Вот там, чуть ниже, они не смогут защититься… Одна глыба способна одним махом раздавить полсотни озерчан и вселить ужас в остальных. Нужно расшатать камень.

Ирквар удрученно пожал плечами:

– Это невозможно.

– Это возможно, я его осмотрел. Его можно опрокинуть. Раньше, пока они были в укрытии, это было бесполезно. Теперь это принесет нам победу. Ирквар, нужно обрушить эту глыбу на их головы!

Ирквар и Тхолрог, напрягая все силы, слегка раскачали камень и толкнули его немного наискосок в направлении оврага:

– Ты прав, сын Талауна! Мы все сообща сумеем опрокинуть его, но на это потребуется немало усилий!

– Отлично! – ответил Тхолрог. – Ну а я присоединюсь к нашим воинам!

Сражение на плато продолжалось. Несмотря на блестящую оборону, полчище озерных воинов, преодолев заграждение из трупов, оттеснило горцев, как прилив оттесняет реку в устье. Это был решающий момент. Непредвиденный маневр, устрашающий прорыв могли окончательно помочь им захватить позицию. Горцев здесь оставалось не больше пяти десятков: сорок из них лежали мертвыми или искалеченными. Из пятисот круглоголовых уцелело более двух сотен: столько же было разбито у Мертвой реки и почти сотня погибла во время штурма. Но двести двадцать человек, из которых сто пятьдесят находились на той же высоте, что и защитники, были силой более значительной, чем пять сотен, потерявших способность к сопротивлению в горном проходе.

Видя, что прибывают все новые бойцы, полные пыла и боевого задора, Тхолрог понял, что поражение – лишь вопрос времени. В этой рукопашной схватке, где только узость входа мешала оттеснить горцев, были невозможны ни маневры, ни хитроумная тактика, ни военная хитрость. Здесь действенной была бы только лобовая атака; озерчане точно чувствовали численное соотношение двух войск; весь бой мог быть лишь одним сплошным рывком, головокружительным вихрем, когда сражаются только дубинами и стрелами, оставляя после себя раздробленные черепа и пробитые грудные клетки.

Тхолрог бросился вперед и, как бык, ринулся туда, где озерная армия была слабее всего и двигалась медленно; нанося удары и щитом, и гранитным булыжником, он сумел оттеснить левый фланг врага и вселить решимость в своих людей:

– Смелее! – кричал он. – Ирквар сокрушит их!

Эти загадочные слова, частичное отступление левого фланга озерчан воодушевили светловолосых и вселили в них новый заряд бодрости. Тогда бой зашел в тупик, скорость наступления более слабой стороны нейтрализовала продвижение другой. Они сблизились, все удары стали достигать цели, удваивая число жертв. Тхолрог и его воины выстроились клином, продвигаясь среди врагов: но эта стремительная атака сократила число горцев на плато до четырех десятков, и хотя она была весьма смертоносной для озерчан, соотношение осажденных и осаждающих еще сильнее уменьшилось.

Преимущество горцев сохранялось недолго; вскоре круглоголовые вновь перешли в наступление, и их продвижение ускорилось.

«Если каменная глыба сейчас не упадет, нам конец», – подумал Тхолрог.

Руки горцев теряли силу вместе с их мужеством, мало-помалу отчаяние проникало в души воинов: темноволосые снова собирались оттеснить племена светловолосых горцев. Их охватило горькое чувство безысходности. Даже продолжая яростно сражаться, Тхолрог и его сподвижники не могли избавиться от мрачного ощущения, что они обречены.

Когда горцы, теснимые с флангов, вновь отошли назад, молодой вождь еще немного помедлил, не желая призывать женщин, Ирквара и его десять бойцов и тем самым не отказываться от последней надежды: «Когда нас вынудят отойти назад еще на пять локтей, я позову женщин, потом Ирквара… Мы умрем все вместе!»

Не успел он это подумать, как отступление ускорилось. Он увидел начало сокрушительного поражения, и тогда гневно и громко призвал женщин.

Они пришли – высокие, светловолосые, с бледными и тонкими лицами, с прелестными глазами цвета незабудок или горных васильков – Хогиоэ, Дитхев, прекрасные воительницы, и прежде всего дивная Клавеи, вдохновленная храбростью своего рода. Она крикнула:

– Сыновья Великих Воинов, дети Высокогорья, не лучше ли вам умереть, чем вновь предстать побежденными перед стариками или стать рабами трусов?

Тогда все женщины с громкими криками, а самые молодые – впереди остальных, бросились пополнять ряды мужчин. Вся мощь племени заключена в древности рода, Любви, Доме, Потомстве. Они принесли пятнадцать пар энергичных рук, свежий пыл и вернули боевой дух побежденным.

И вновь горцы сумели остановить озерчан. Клавеи, Дитхев, Хогиоэ легко и грациозно носились среди воинов, направляя копье или удар дубины!

Эйримах, прибежавшая на зов вместе со всеми, пребывала в нерешительности. Она в смятении искала среди озерчан знакомые лица, но не находила их. В ее душе поочередно сменялись страх и незнакомый пыл. Когда она убедилась в том, что здесь нет племени Ин-Кельга, ее страх уменьшился, а в душе зазвучали загадочные голоса, призывая умереть вместе со своим народом. И Тхолрог увидел ее, воспламенился, и его удары обрели страшную силу.

Но недолгим был проблеск победы, то озарение, которое женщины привнесли на красное от резни поле боя. Некоторые из них упали, пронзенные копьем и стрелами; снова последовало неизбежное отступление, отряд озерчан разделил горцев пополам.

Это был конец, поражение. Тхолрог позвал Ирквара, тот не отозвался, Тхолрог позвал его снова.

И вдруг Эйримах почувствовала головокружение смерти. В ней заговорил голос крови, отозвался во всем ее существе, призвал к действию и ее, крошечную песчинку, подхваченную ветром катастроф.

Тхолрог в третий раз воззвал к Ирквару.

Раздался грохот лавины, прерванный ревом рогов, потом зазвучали крики ужаса и агонии, и тогда появился великан. Он со своим отрядом набросился на озерчан, как зубры на зебу[16].

От громогласных кличей рога, воплей агонии, стремительного натиска Ирквара озерчане растерялись.

На них уже надвигался красавец-великан, предвестник смерти с железными и неутомимыми мышцами. Все меркло перед его поразительной отвагой. Он один воплощал в себе гору и страшный ураган, в нем соединялись твердость порфира и глубина бездны. Видя его беспримерный подвиг, слыша крики отчаяния, доносившиеся с берегов Мертвой реки, чувствуя колебания темноволосых, горцы – и женщины, и мужчины – словно получили новый заряд энергии, почувствовали, как крепнет их сила.

Тхолрогу удалось собрать дюжину бойцов, запустить их вперед подобно приливной волне, – и пришла победа, смертельный ужас одних и твердая вера других. Моральные силы сместились: паническое суеверие, безумный страх покинули горцев и вселились в озерных воинов – им казалось, что после появления женщин, после падения каменной глыбы, после вмешательства Ирквара последуют новые ужасающие неожиданности. И эта агрессивная масса, так грозно поднявшаяся еще недавно, теперь отступила, отхлынула, прибавив своим бегством силы осажденным.

Озерчане беспорядочно бросились вниз по склону, катились, теряя одного за другим, сбивая с ног слабых и затаптывая раненых. Обезумевшие от ужаса, взывая о пощаде, они умирали, истекая кровью, или прощались с жизнью под сокрушительными ударами дубин. Сотни озерных бойцов в страхе бежали без оглядки, преследуемые Иркваром, под протяжные звуки рога; они разбегались по тропам, терялись в неизвестности.

Тхолрог созерцал свою победу с вершины плато. Его сердце полнилось гордостью и печалью. Всего за несколько часов – ведь еще было утро – повсюду воцарились беспредельная смерть и ужасные страдания. На берегу Мертвой реки – свирепое жертвоприношение: тела, головы, конечности, непрерывный поток горячей крови, приторный и тошнотворный запах живой плоти.

Там нашли свой конец отвратительные создания, чудовищное племя, которое на протяжении двадцати поколений побеждало, преследовало и изгоняло своих собратьев. Но на плоскогорье, вперемешку, в лужах багровой, уже почерневшей крови, среди круглоголовых, темноволосых, коренастых мужчин в туниках покоились светловолосые и бледнолицые воины с гор, одетые в шкуры диких зверей. И что еще страшнее, – здесь лежали десять трупов молодых женщин, и очарование их лиц оставалось неизменным даже в смерти!

Тхолрог наклонился к тем, которых любил, к навеки смолкшим устам, к застывшим глазам, которые не видели отраженного в них неба, и в его немудреном сознании вспыхнуло безумное сожаление. Но он также думал о том, что это блестящая победа, что четыре сотни озерчан заплатили за смерть семидесяти горцев и что даже такой ценой они не смогли противостоять племенам светловолосых. Хсилбог будет счастлив: они достойно отстояли перевал; враги больше не посмеют форсировать его. Они уйдут и унесут далеко-далеко навеки вселившийся в них страх кровавой резни.

Тхолрог также думал о том, что при таком малом количестве воинов они не смогут продолжать погоню. Его рог подал сигнал к отбою. Постепенно все вернулись – вождь насчитал двадцать пять воинов. Хсилбог не сможет отказать в подкреплении, когда посланник Тхолрога расскажет ему о триумфальной победе над озерчанами!

Хогиоэ, Дитхев, другие женщины помогают раненым. Но их совсем немного. Отравленные наконечники копий озерчан разили наповал.

Эйримах неподвижно стояла у базальтовой скалы. Ею владели отвращение и ужас, но она испытывала грустное удовлетворение от того, что сражалась за свой народ. Тхолрог подошел к ней, глядя на нее с трепетом восхищения:

– Ты храбрая, Эйримах. В тебе пробудилась кровь горцев.

Но она опустила свои прекрасные ресницы и отвела взгляд, став совсем далекой:

– Я не научилась сражаться, – сказала она уклончиво.

И они печально замерли друг перед другом среди жалобных стонов раненых и умирающих.

Тхолрог ждал подкрепления от Хсилбога.

Он грезил, унесясь куда-то далеко от поля смерти, где светловолосые воины лишили жизни так много озерчан, где последние раненые горцы умирали от яда или глубоких ран, он смотрел, как снуют взад и вперед воины и женщины.

Когда мимо проходила Эйримах, его душа трепетала – он ощущал ту невыразимую благодать любви, которая заставляет насекомых идти на смерть, а огромных хищников – рвать друг друга на части.

И среди смерти, крови и мук ожидания он не мог не восторгаться девичьей грацией – прекрасными развевающимися белокурыми волосами, вызывавшими восторг во все времена, восхитительным изгибом шеи, пламенем ее взгляда и пленительными движениями.

Испытывая неизмеримое блаженство, молодой вождь смотрел на нее: ее тело и светлая кожа представлялись ему воплощением самой жизни. Он хотел снова заговорить с ней:

– Эйримах… Что ты больше любишь, горы или озера?

Она обратила к нему грустный взгляд, затем снова отвела глаза – и молодой дикарь затрепетал, но никакие слова не смогли бы выразить охватившее его ощущение гармонии и красоты, всеподавляющей страсти. Эйримах холодно ответила:

– Я бежала от озер!

– Разве твое сердце не с теми, кто живет в горах?

– Я бежала от людей озер!

Ее загадочный ответ и ее поведение потрясли Тхолрога; он замолчал, и она ушла. Он был так взволнован, что его била дрожь – смутный гнев примешивался к его чувствам к беглянке.

Он взял себя в руки и отошел – и снова оказался рядом с Эйримах. Она была не одна, рядом стояли Хогиоэ и дочь Роб-Сена.

Тхолрог мрачно взглянул на девушек и вдруг заметил, что Эй-Мор наблюдает за ним взглядом, исполненным тайны, ностальгии и очарования. И гнев исчез из души Тхолрога.

Солнце быстро поднималось. Ближе к середине дня Тхолрог увидел возвращающихся бегом разведчиков в сопровождении Жреца Сокровенных Вещей, странного приверженца странной религии горцев; на нем была накидка из медвежьей шкуры длиннее, чем у остальных, а в качестве головного убора он носил волчью голову. Жрец сказал:

– Иорджолк взят. Хсилбог возвращается к Кивасару, ну а тебя непременно будут преследовать. Вот что говорит Хсилбог: «Поскольку две легкие дороги для тебя отрезаны, иди по тропе ледников, иди к Кивасару или в страну ариев».

Затем Жрец Сокровенных Вещей объяснил, что Хсилбог захватил лагерь Роб-Сена с хранилищем запасов озерчан и все там разрушил, но он слишком поздно вернулся на плато Иорджолк и не смог помешать Роб-Сену взять его. Таким образом, одна из сильных горных позиций оказалась в руках озерчан.

Разгневанный Тхолрог собрал людей и немедленно начал отступление. Через несколько сот локтей дорога привела их к широкой пропасти, через которую была перекинута огромная ель. Чтобы помешать врагу двигаться дальше, этот мост следовало уничтожить, перебравшись через пропасть.

Ель еще не была разрублена, когда вдали показались озерчане. Умножив свои усилия, горцы напрягли все силы. Озерчане были уже совсем рядом, когда дерево с оглушительным шумом рухнуло в пропасть.

– Ну что ж, пусть водяные твари теперь нас догонят! – с усмешкой воскликнул Ирквар.

И тут Эй-Мор и Эйримах узнали среди преследователей Ин-Кельга. Дочь Роб-Сена протянула руки к брату и закричала, обращаясь к нему.

Потрясенная Эйримах, побледнев как полотно, застыла на месте, стараясь через пропасть встретиться взглядом с молодым озерчанином. И Тхолрог увидел это – страшная тревога и темное отчаяние сжали его сердце. В этот момент Ин-Кельг воскликнул:

– Наши проводники выведут нас на твой след!

– Вы умрете, как только найдете наш след! – крикнул Тхолрог.

Он в ужасе смотрел на Эйримах – девушка опустила глаза, но в них не было смирения, а только оскорбленная гордость любви. Тахмен, однако, усмехнулся:

– Неужели у тебя в проводниках горные козлы?

И горцы удалились с презрительным смехом.

А Тхолрог мучился от терзавшей его ревности.

Они шли в удивительной тишине. Узкая дорога, зажатая между отвесными скалами, была неровной. Она медленно поднималась, перемежаясь рытвинами и другими препятствиями, казалось сохранившимися здесь с незапамятных времен, – незатянувшаяся рана в твердой плоти гранита. На ней росло только немного лишайников и мха. Изредка по ней ползали или порхали вокруг какие-то почти прозрачные насекомые. Вокруг царила безжалостная и мертвая природа – окаменевшая, бесплодная, суровая, с навеки запечатленными следами далеких первобытных эпох, свидетельств зарождения жизни.

И все же под зубчатой каймой скал, высоко над головами, как драгоценный камень, искрилось солнце; в крохотных убежищах, незаметно, но настойчиво пробивая себе дорогу, текла терпеливая, трудолюбивая, хитроумная жизнь: белая пихта, выросшая над пропастью, колокольчики, укрывшиеся в зарослях низкой травы, черника, затерявшаяся в расщелине, неутомимая ежевика, красноватые кустики, лакированные листья рододендрона, жалкие чахлые незабудки, восхитительные цветки-камнеломки.

Робко появился горный козел, огромным прыжком преодолевший пустоту и чудесным образом приземлившийся, – сила его мышц вступает в противоречие с требованиями равновесия. Изящное животное на мгновение застыло, словно в смутной грусти, опустив широкие рога, откровенно наслаждаясь властью над пропастью, и возвестило стаду о присутствии людей, скрытых гранитной скалой. Огромный гриф, желтый ягнятник со светлым воротником, начал полет на расстояние десять локтей, парил в поисках серны, своей изящной добычи. Изредка мимо проносились коршуны, вороны, орлы, а бедные зяблики разлетелись кто куда.

Примерно через час путь отряду преградила скала высотой в шестьдесят локтей. Она казалась непреодолимой, но при ближайшем рассмотрении в ней обнаружились идущие уступами расщелины, похожие на лестницу, куда горцы сумели прикрепить веревки, что значительно облегчило подъем. Трудным он оказался лишь для раненого Гательна, завернутого в шкуру зубра, – его била лихорадка, и он почти ни на что не реагировал.

Здесь ущелье заканчивалось и открывался чудовищный амфитеатр, ощетинившийся пиками и острыми скалами. Долина постепенно переходила в ограниченное фронтальной мореной[17] веерообразное устье ледника. Потоки воды серебрили ее, заполняя расщелины. Справа от моренных отложений открывался проход на краю пропасти.

Неприветливая долина была усеяна глыбами, принесенными сюда ледником. Среди суровой вечности камня одинокие пихты, казалось, вбирали в себя свет солнца, пагоды их ветвей завершались узким мечеобразным острием. Дочери суровой земли словно вторили ее мрачной гармонии. Жесткий ствол, твердые игольчатые листья источали горький и успокоительный запах, терпкий смоляной бальзам. Даже ветер говорил здесь на языке камня.

Между вершинами вспыхивали странные, загадочные отблески; кажется, где-то в глубине дремлет пруд; пелена снега освещала затененные уголки. А скалы возвышались, как древние существа, пожираемые морозом, жарой и никому не подвластной водой. В длинных скалистых проходах ветер выпевал высокие и нежные ноты; дальше, в просвете видны были заснеженные горы, словно раскинувшиеся на высотах покровы из льда, молчаливое великолепие ледников и ущелий.

Жрец Сокровенных Вещей вышел вперед перед спутниками и изрек:

– Ледяные великаны принесли сюда эти камни… Мы должны попросить их разрешить нам следовать дальше, ибо они умеют наказывать тех, кто их забыл.

Он взял копье, отрезал наконечник и метнул копье в долину, издавая странные заклинания. Он застыл, свирепо глядя вокруг, скрестив руки на груди. Спутники со страхом смотрели на него, ожидая увидеть появление загадочных великанов.

Но появилось лишь стадо грациозных серн и оленей. Они вспрыгивали на недоступные откосы, исчезали в пропасти, перелетали с одного выступа на другой, скакали по узким каменным тропам.

Маленький невесомый олененок, дитя бурь, зачатый в период зимних ветров, сопровождал свою стройную мать, а вдали, на небольшом карнизе, поросшем колокольчиками, стояла солидная матрона с двумя оленятами-близнецами. Она повернула свою красивую голову в сторону людей.

Жрец Сокровенных Вещей скрестил на груди два копья и достал из маленького мешочка десять засохших листьев. Он разбросал их во все стороны, а затем издал десятикратный клич. Потом, вынув спрятанный на груди кусок горного хрусталя, поймал им луч солнечного света, и возникла чудесная радуга. Тогда он произнес еще одно таинственное заклинание, прислушиваясь к голосу ветра:

– Мы сможем пройти, – возвестил он.

И горцы пересекли долину.

За исключением деревьев, благоуханных трав и редких насекомых, долина походила на пустыню. Но кто-то невидимый наблюдал за проходом людей.

Сурок, сидя на задних лапках, как маленький медвежонок, перестал грызть корень, который держал в передних. Свистом он предупредил собратьев, гулявших неподалеку. Все вернулись в норы, молча застыли и, напрягаясь изо всех сил, старались почувствовать приближение опасности.

Светлый заяц убежал. Рысь острым, тревожным взглядом издали следила за людьми. Одинокий старый медведь с подслеповатыми глазами, но острым нюхом, укрывшись за валунами, вдыхал многочисленные чужие запахи, долетавшие до его владений.

И другие звери и букашки, напрягая незаметное скопище глаз, лап и ушей, с волнением следили за теми, кто проходил мимо, не замечая насыщенной и тайной жизни трудолюбивой долины.

Вскоре отряд достиг ледника, куда уже дотянулись убийственные лучи солнца. Оттуда доносился гул, сбивчивые голоса, смешение стихий, столкновение подземных сил, а слева раздавался хрупкий и изящный звон, похожий на волшебную хрустальную музыку.

– Великаны работают! – объявил Жрец Сокровенных Вещей.

И действительно, ледник работал. Он завершал великий труд метеоров. Разрушая горы, дробя камни, выводя наружу источники и потоки, он перенаправлял, копал, рыл, шлифовал, делал плодородными земли долин. Его лед раскалывался или крошился, капли воды уносили обломки; когда-то в незапамятные времена именно ледник принес шаткие глыбы из долины, от которой теперь был отделен.

Поверхность таяла, лед оставался только в лежащих в тени впадинах, моренные отложения надвигались, самые крупные валуны были похожи на зеленые; цветущие острова – на оазисы, поросшие выносливыми травами и растениями, другие напоминали тяжелые темные рифы.

Отверстия, скважины были прорыты солнцем. Самая плотная вода постоянно опускалась на дно, а на поверхности ее сменяла вода холоднее и легче. Некоторые скважины достигали самого дна, проходя под ледником.

И шум этих волн шелестел, стонал и пел.

Справа, где вода текла бурным потоком, открылась большая ледниковая пещера. Под снежными мостами, между величественными колоннами, в дивном голубом сиянии вода перекатывала обломки, билась радужными волнами. То тут, то там солнечный луч зажигал россыпь драгоценных камней, вспыхивал иглами, устремлял во мрак световой шлейф, словно пучок раскаленных добела копий.

Это был храм застывшего света, храм сапфиров, лазуритовых колонн, хрустальных капителей – то тут, то там искрились рубины, аметисты, аквамарины, изумруды, топазы, карбункулы.

Повсюду, как поющие цикады, прорывались крошечные роднички, тысячи извилистых родничков, пробуждающихся на солнце и затихающих по ночам, нежные пожиратели камней, несущие жизнь в маленькие долины.

Взобравшись на гребень ледниковых отложений, Тахмен и Ирквар объяснили, что ледник – это лишь ответвление ледяного моря. Теперь достаточно преодолеть несколько сот локтей по боковой морене, затем пройти две тысячи локтей по карнизу, спуститься на лед, снова подняться на скалу, пересечь часть большого ледника и можно будет остановиться и перевести дух у пещеры Мох.

Беглецы отважились выйти на лед. Солнце не достигало морены, по которой они шли, снег был твердым. Иногда им приходилось пересекать лабиринты, где громоздились удивительно красивые и печальные ледяные иглы. Расщелины попадались редко, и обойти их было несложно.

Ирквар шел первым, стараясь предугадать скрытые опасности, коварство невидимых простым глазом пропастей, в руках он держал конец длинной прочной веревки, за которую ухватились те, кто шел за ним следом.

Открылась бездна головокружительной глубины. Она тянулась далеко и соединялась с другими, не менее опасными расщелинами. Поскольку обойти их было невозможно, Ирквар решил пройти по насту на поверхности затвердевшего снега и ступил на него. Последовала жуткая, гнетущая тишина. Но гигант медленными шагами благополучно преодолел опасный участок, а затем, уцепившись за веревку, натянутую от одного края до другого, как перила, по импровизированному мосту прошли и женщины.

Только дочь Роб-Сена не смогла скрыть своего страха, но сумела его преодолеть. Эйримах выглядела совершенно невозмутимой. Труднее всего было переправить Гательна, лежащего на шкуре зубра. И все-таки им это удалось, хрупкий мост над пропастью даже не пошатнулся под тяжестью путников.

Без всяких происшествий они добрались до скалы, обозначенной Иркваром. За уступом начинались узкие проходы. Двигаться можно было лишь гуськом. Бездна манила вкрадчивым голосом, головокружение поглощало разум, так водоворот затягивает в себя лодку. Из глубин тьмы пустота, казалось, требовала жертву.

Дочь Роб-Сена отводила глаза от бездны; вся дрожа, она смотрела вперед, на гранитную стену. Шли молча. Слышен был только звук падавших в пропасть обломков, гулкий стук камней и редкие стоны Гательна.

Уже близился третий час пополудни, когда Гательн еле слышно попросил разрешения передохнуть. Он смотрел немигающим взглядом, губы его посерели. Все вышли на платформу: базальтовая стена, закрывавшая обзор, раскололась, образуя огромную расщелину. Теперь бездна была видна и справа, и слева. Но пропасть справа была лишь мрачной, узкой и очень темной. Слева открывалось дивное зрелище игры света и пространства.

Гательн хотел взглянуть на него. С грустью в душе он созерцал потухшим взором свою горную родину, весь этот край – покатый и возвышенный, испещренный впадинами и трещинами, устремленный вверх как стрела, бесплодный и обильный, бесцветный и зеленый, тусклый и серебристый. А сама гора, этот безмолвный мир, где, кажется, витает вечность, пожирая время – минуту за минутой, походила на изгрызенный скелет, чьи зазубрины и провалы свидетельствуют о разрушении.

И Гательн испытал печальное волнение. Дыхание смерти всколыхнуло его воспоминания. В страхе он оглянулся на свою жизнь.

Его жизнь, она была там! На этих огромных плато, в горных массивах и ущельях, на пиках и обрывах, на пастбищах, которые напоминали сине-зеленые драгоценные камни. Его жизнь протекала в этих пещерах и изломах скал. Она витала среди гранитных пиков, базальтовых флангов, куполов, порфировых колонн, пустых оврагов или бесплодных осыпей, в челюстях, пожиравших возвышенности, в кратерах, где покоятся извержения древних пожаров, среди пирамид и конусов, застывших как часовые вечности.

Его жизнь прошла в восхождении на серебристые ледники, на уступы, поросшие черными лесами, в восхитительных ущельях, где журчат прохладные потоки.

С безмерным ужасом, присущим простодушным натурам, Гательн чувствовал, что покидает все это, что больше не увидит растений, которые так часто открывали ему неизменный круговорот времен года. Огромный каштан, теснимый своей порослью; победившая дуб пихта, стоящая бок о бок с буком, увенчанным резной листвой; и лиственница из самых высокогорных лесов; темная и горделивая сосна, величественно противостоящая натиску бурь, медленно черпающая в холодном воздухе свои жизненные силы, когда соседняя пихта для нее – не более чем чахлый кустарник…

И когда затухающий взгляд Гательна пробегал по ярусам лесов, ему вспомнился мох, в котором тонешь, как в зеленом снегу, медоносная спирея, золотые заросли ракитника и восхитительно эфемерная горная роза, и трепетные колокольчики, гордый и жизнестойкий рододендрон, неугомонные лютики, умеющие взбираться по склонам и огибать препятствия.

И бедный дикарь дрожал, моля о том, чтобы его существование не закончилось и чтобы вечная поэзия – поэзия детей и зверей – воспевала пленительность природы. И его глаза – то тусклые, то блестящие – всматривались в окружающий пейзаж.

Но когда они сияли, когда кровь начинала чуть быстрее бежать в его жилах, он снова вспоминал былые, насыщенные событиями дни, как он сражался и бежал по свежей траве, минуя заросли кустарника, вдогонку за невинной девой, его будущей женой; ощущал любовь матери и мощь отца.

Когда его взор угас, а слабость охватила сердце, в его затухающем сознании промелькнули рассветы, полдни и сиреневые ночи.

– У Гательна нет сил! – пробормотал он.

Гательн захотел пить. Он попросил воды, ледяной воды, которая собирается на скалах. На такой высоте ее не было, но они смогли растопить несколько кусочков льда. Он жадно попил, а потом с горечью сказал:

– Я больше не увижу деревню!

Эйримах смотрела на него с жалостью; многих тронуло страдание молодого воина. Внезапно Жрец Сокровенных Вещей отстранил всех и вышел вперед:

– Смерть сильна, – воскликнул он, – но иногда ее можно отогнать.

Вооружившись топором и копьем, он стал приплясывать вокруг умирающего, что-то громко выкрикивая. Его топор кружился у него над головой, копье пронзало пустоту. Он о чем-то молил, угрожал, произносил загадочные ритмичные слоги, переходя к громким заклинаниям. Гательн терпеливо сносил этот грохот; в его глазах появилась надежда.

Какое-то время Жрец Сокровенных Вещей продолжал ворожить среди собравшихся в ожидании горцев. Наконец он остановился, провел топором по волосам Гательна, а затем пристально посмотрел в глаза раненому:

– Да, она слишком сильна! – сказал он.

Жрец Сокровенных Вещей достал из-за пазухи какое-то живое существо. Это была летучая мышь. Он положил ее на голову Гательна. Закрыв глаза, животное судорожно вцепилось ему в волосы, а Жрец Сокровенных Вещей воскликнул:

– Хватай смерть!

Затем он подбросил летучую мышь в воздух. Она взлетела и вернулась к хозяину: тот бережно спрятал ее обратно за пазуху.

– Пусть воины помогут мне! – сказал он, возобновив свои заклинания.

Те уже собрались было присоединиться к нему, когда Гательн приподнялся:

– Смотрите! – прошептал он в ужасе.

Все посмотрели в том направлении, куда он указывал. То было роковое предзнаменование!

На узком выступе скалы стоял хрупкий молодой олень. Вокруг него летал огромный альпийский гриф, то приближаясь, то удаляясь, шумно хлопая своими большими крыльями, которые легко держали его в воздухе. Робкое четвероногое, задыхаясь от страха, выставило рога, готовое обороняться против могучего врага.

А хищная птица, еще не решившись напасть на жертву, пугала ее взмахами крыльев и немигающим взглядом. После долгой погони, перепрыгивая с вершины на вершину, олень нашел это ненадежное убежище на краю пустоты. Теперь ему предстоял последний бой и неумелая защита. В перерывах, когда стервятник набирал высоту, олень искал выход: ощупывал скалу, поднимал голову, но не мог увидеть ничего доступного даже для его быстроногой породы. И если бы он попытался спуститься через незаметные расщелины, по которым вскарабкался наверх, то гриф сбросил бы его вниз одним взмахом крыла.

Гриф все упорнее возвращался и громко кричал, изматывая и приводя в ужас свою грациозную жертву.

– Гательн – это олень! – прошептал раненый. – Смерть приходит, как огромная птица.

И вдруг стервятник решился и с боевым кличем набросился на оленя, ударил его крылом и клювом и столкнул в пустоту. Горцы увидели, как олень рухнул в пропасть, а птица, сложив крылья, с убийственным криком бросилась за ним следом.

Тогда Гательн закрыл глаза и смирился. Подобно бедному оленю, он погружался в бездну. Его сердце уже не проснулось, не вспыхнул свет в его глазах. Все в нем сжалось и плавно и медленно угасало. У него еще хватило сил сказать:

– Гательн хорошо сражался!

– Гора этого не забудет! – ответил Тхолрог.

И Гательн ушел, чтобы присоединиться к тем, кто миллионы веков жил и исчезал на этой земле.

Его спутники смотрели, как он засыпает: так однажды заснут и они. Гательн лежал в углублении в скале, ожидая, когда до него доберутся падальщики, чтобы напитать их жизнью.