Мокрый до нитки, полный горького негодования от схватки с Роб-Сеном, Вер-Скаг сидел на настиле. Ночь, луна над озером, очарование природы, далекий профиль голубоватых гор, бросающих огромные тени, – все это вызывало в нем необъяснимую дрожь, усиливало его желание мстить, заставить человеческое существо кричать от боли. Очень скоро он сумел воплотить в жизнь идею, которая возникла у него при виде горцев. Перерезать им глотки значило отомстить за кражу двух коров, в которой он их обвинял. Развязав войну, он хотел навредить Роб-Сену, ведь тот представлял партию мира. Ну и, наконец, среди всеобщего смятения отравленная стрела могла бы невзначай поразить гиганта.
Он встал, вглядываясь в темноту ночи, и, казалось, проверял, насколько осуществимы его свирепые намерения. Он хотел было отказаться от них в силу обычаев, из страха перед колдунами или возможной неудачи, но вскоре в его массивной голове, как светлячок в траве, забрезжила хитрая уловка, и на свирепом лице заиграла горделивая и глупая улыбка.
Он медленно пошел по деревне, стучась в двери домов. Вскоре он собрал около двух десятков односельчан и объяснил им, что горцы пришли сюда как лазутчики, шпионить за ними, что если позволить им вот так, небольшими группами, спускаться с гор, то ничто не помешает им однажды ночью захватить деревню и убить беззащитных воинов. Ведь они уже и так стреляли по деревне. Неужели такое оскорбление можно оставить безнаказанным? Враг только станет наглее, прояви они подобную мягкотелость.
Все соглашались с ним, ибо принадлежали к партии свирепых, чтивших законы предков. Все бросились искать сторонников. Когда их собралось около полусотни, они с воинственными криками разбежались по деревне. Люди высыпали из домов. Громкими кличами, притворным гневом, красноречием, сеющим недоверие и страх, Вер-Скаг и его люди разожгли в толпе самые темные инстинкты, подогревая в ней безумие – то ли подлинное, то ли мнимое. Женщины тут же начали истерически визжать, требуя крови горцев, упрекая мужчин в том, что те потакают врагам. Роб-Сен и некоторые вожди его партии тщетно пытались остановить их, но их с угрозами оттеснили, а Вер-Скаг, встав во главе самых ожесточенных, занес свой гладкий топор над головой Ин-Кельга. Его остановил возмущенный ропот озерчан, не одобрявших убийство соплеменника, ибо они держались друг друга, как муравьи из одного муравейника; тогда он повлек за собой всю толпу к мостам.
Кровавое безумие охватило людскую массу, даже те, кого прежде считали спокойными, тоже влились в толпу, яростно размахивая оружием – топором, тесаком из альпийского камня, ясеневым луком, стрелами с кремневыми наконечниками.
Но Роб-Сен и его люди тоже бросились к мостам, никого туда не подпуская. Они выстроились в несколько рядов – выставили вперед безоружных слуг, за ними стояли свободные люди из партий, потом вожди, и над ними возвышался Роб-Сен – самый могучий из всех. Толпа требовала прохода, не решаясь тронуть вождей; тогда Вер-Скаг ударил одного из слуг кулаком, и все завыли, как собаки на луну, угрозы зазвучали все громче, круг ненависти сжимался все теснее.
Роб-Сен, вооруженный копьем и топором, внезапно вышел вперед к толпе. Все попятились. Вождь сообщил о своем решении предотвратить жестокую и бесполезную войну, в любом случае высокие плато и ущелья, где жили светловолосые люди, непригодны для озерчан. Гигант, чья могучая сила способна остановить распри, добавил мудрые слова о необходимости мира с горным народом, дабы обезопасить себя от захватчиков с великих западных озер. Он и его сторонники уже давно проповедовали эту мысль: заключить союз с народами центральных озер и с горными племенами. Он говорил властно и спокойно. Толпа, восхищенная его энергией, пораженная его благоразумием, осознавшая превосходство его мудрости и мужества, затихла, как затихает стадо оленей, когда ревет главный самец. Ропот восторга и сожаления сменил возмущенные крики и яростные требования, когда юный Ин-Кельг с пылающим взором, символ красоты своего племени, встал плечом к плечу с отцом. Но Вер-Скаг и те, кто жаждал кровопролития, поняли, что проиграют, если и дальше позволят говорить гиганту, и один из них, известный своим красноречием, перебил его, долго обвиняя чужаков в том, что они пришли с намерением поджечь деревню. Его гнев, притворное негодование, искусное разжигание старых ссор, яростное выражение лица вновь возбудили в толпе негодование и жажду крови. И вот уже Вер-Скаг и десять его приспешников стали наступать на Роб-Сена, подняв топоры, когда вмешался жрец Ви-Кинг.
Он стоял в угасающем свете луны, и, казалось, в нем одном воплотились все старинные фанатичные суеверия. Непонятные другим мечтания, надменность человека, верящего в оккультные силы, жестокость, присущая тем, кто избалован слишком мягким климатом, нетерпимость и склонность к скоропалительным выводам – все это проступало в его улыбке, в его темных, тусклых глазах, которые не выражали ни печали, ни радости, было отпечатано на его тяжелом нахмуренном лбу, читалось в его руках жреца, воздетых, как для молитвы, в его стремлении продемонстрировать свое благородство. Он говорил, словно представлял закон, род, глас общества. «Гений оживил толпу». Он заявил, что все до единого горцы должны быть истреблены, чтобы никто из них не вернулся домой и не принес весть об убийстве остальных.
Роб-Сен по-прежнему возражал, но к Ви-Кингу присоединились еще два жреца, и воодушевленная толпа стала рычать и улюлюкать, возмущаясь неожиданно возникшим препятствием. Наконец другие вожди отошли в сторону. Один Ин-Кельг удерживал восставших. И хотя все подростки любят опасные приключения, этот не переставал выкрикивать оскорбления собравшимся. Но отец заставил его замолчать, и оба хмурились: вождь – возмущаясь неминуемой отныне схваткой с западными озерчанами, юноша – испытывая ярость из-за предстоящих бессмысленных убийств, а также от страха за Эйримах, которую мог настигнуть Вер-Скаг.
Но пока воины, женщины и дети в беспорядке бежали к берегу, Вер-Скаг выслал вперед самых искусных разведчиков, самых быстрых бегунов; а затем, поскольку толпа была шумной и неорганизованной, призвал ее к молчанию, дабы застать врага врасплох. Тогда они бросились бежать, задыхаясь и сохраняя на лицах ту же застывшую ухмылку; и дети, оказавшиеся, как и остальные, заложниками этой драмы, затихли и молча бежали в нежном свете луны навстречу неведомому ужасу.
Так они двигались в течение часа и достигли рощицы вязов и дубов. Там, сгрудившись вокруг Вер-Скага и подпитавшись его ненавистью, они стали еще более неуправляемыми и неистовыми; потрясая оружием и чувствуя его тяжесть в своих руках, они становились все смелее. Вскоре вернулись разведчики Сланг-Эгх и Берг-Гот. Еще издали они размахивали руками, что означало победу, а когда подбежали к вождям, то сообщили, что горцы встали лагерем недалеко отсюда под деревьями, разожгли там костры и все спят, кроме одного дозорного.
В безмолвной ярости все согласно закивали; женщины и дети вытащили кремневые ножи, чтобы подвергнуть врага ужасным мучениям, и стали делиться советами, как сподручнее убивать, как продлить агонию; эти черные обычаи вошли в кровь и плоть народа вместе с палящим солнцем, с жертвоприношениями идолам и, как ядовитые растения, взросли на почве, удобренной человеческой ненавистью. Сланг-Эгх и Берг-Гот разделили толпу пополам, каждый повел свой отряд, но Хан-Ут, самый меткий лучник, уже достиг лагеря горцев. Когда толпа была близко, дозорный лагеря забеспокоился и, отойдя на некоторое расстояние от костра и спящих вокруг соплеменников, стал вглядываться в ночную мглу. Он удивленно поднял руку, и в этот момент стрела Хан-Ута пронзила его грудь, поразив прямо в сердце. Он только успел издать глухой стон.
Оба отряда озерчан заняли выгодные позиции выше лагеря горцев, и все, у кого были наготове лук и стрелы, только ждали команды, в то время как женщины и дети выстроились позади них, а те, кто был вооружен копьями и топорами, развернулись, чтобы перегородить путь врагу. Стоны дозорного разбудили его товарищей; но те, кто успел подняться во весь рост, были повержены стрелами, остальные атакованы копьями, даже не успев взяться за оружие. И все-таки во время нападения четверо озерчан погибли, а трое горцев бросились бежать, преследуемые врагами, жаждущими поразить их насмерть.
Десятерых связанных пленников воинственная и орущая толпа доставила в деревню. В течение нескольких часов их предсмертные крики разносились над озером, среди воя собак, дикого ликования женщин, неистовых плясок, а когда рассвело, возле окровавленных тел еще сидели последние группы палачей, возбужденные общим кровожадным безумием, полные грязного любопытства, ведь боль – это темная бездна, к которой человек обращался во все времена.
Рассвет распустил свои хрупкие лучи над миром, и даже самые жестокосердные ощутили усталость. Толпа, молчаливая, как утихший ребенок, вдруг с ужасом увидела, что жрецы молились, обратившись лицом на восток, к стране предков. Все упали на колени, сожалея о бессмысленных убийствах, совершенных во имя любви к родине; война, развязанная в результате их общей ярости, теперь от ночной усталости тяготила их. С бледными лицами и потухшими глазами, они с опаской поглядывали друг на друга, чувствуя досаду и страх за содеянное преступление, уже не столь уверенные в своих сообщниках и совсем не уверенные в себе.
Ви-Кинг читал молитву на появление утренней звезды, свет которой уже заливал горы. Для жертвоприношения привели коня. Это был лихой скакун, свирепо взиравший на всех своими расширенными зрачками. Он продемонстрировал толпе воинственный профиль, роскошную блестящую гриву, слегка припухлую губу, нервно обнажившую зубы, ноздри некогда морского зверя, горделивую поступь и аллюры. Он заржал, повернувшись к берегу, к лугам, аромат которых доносил ветер, и это ржание походило на смех измученного человека и было печальным, как рыдание. Когда копье Ви-Кинга вонзилось ему в грудь и благородное животное упало, по деревне пронесся тревожный гул; убийство лошади после свирепых ночных зверств пронзило озерчан ужасом, и, тусклые, с тяжелым сердцем, они разошлись по домам.
Первая трапеза и несколько стаканов крепкого перебродившего сока ежевики и малины укрепили их дух. Вожди собрались в хижине Вид-Хорга, старейшего из них, но отказывались совещаться, пока не придет Роб-Сен. После некоторого колебания тот все же пришел. Он сел, всем своим видом выражая молчаливое неодобрение. Вид-Хорг рассказал об убийстве горцев и о том, что война теперь неизбежна, поскольку троим удалось сбежать. Он сказал, что эта война будет губительной, так как пшеница уже посеяна, а корма почти нет. Но теперь нельзя даже надеяться, что они смогут удержать плато. Враг опустошит поля, и нужно немедленно пригнать в деревню скот, чтобы его не украли.
Вожди помрачнели, услышав, какие их ждут потери; им было очень горько, и они не знали, что на это ответить. И тогда поднялся Вер-Скаг. При виде его Роб-Сен впал в неистовство. Воспользовавшись своим правом старейшего, он оборвал грубияна и высказал остальным свое возмущение. Сейчас не время проявлять коварство по отношению к грозному врагу, когда на западные озера совсем недавно вторгся вооруженный до зубов новый народ. Вер-Скаг станет позором озерных племен. По его вине они могут потерять озеро Ре-Алг, их могут легко оттеснить к горам и вместо изобилия, обретенного в мирные времена, им придется жить, как ныне живут прежние обитатели западных озер, обосновавшиеся теперь на высоких плоскогорьях, осаждаемых горцами; их могут взять в рабство, и тогда им придется пасти хозяйский скот, надрываться на каменоломнях и изготавливать оружие и керамику для победителя. А ведь с помощью горцев можно было бы защищать проходы в скалах, и враг никогда не смог бы достичь Ре-Алга. Он, Роб-Сен, тысячу раз говорил об этом. Неужели так трудно понять его мысль? Зачем же тогда слушать грубияна, разум которого столь же замутнен, как вода в горных потоках после ливня? Зачем поддаваться гневу, подобно бешеным пчелам, которые убивают себя, жаля своих врагов?
Вер-Скаг сжал кулаки. Его одолевал страх, но со свойственным ему упрямством он решил защищаться. Он заявил, что Роб-Сен – трус, что он, как женщина, боится войны. Разве озерчане не побеждали сотни раз горный народ? Чего же им бояться сегодня? Разве их топоры потеряли твердость, а руки – силу?
– Но появились же новые народы! – закричали его сторонники.
Вер-Скаг пожал плечами. Новые народы никогда не осмелятся дойти до Ре-Алга. И к тому же зачем им защищать это жалкое горное племя? Нет, война будет идти только между Ре-Алгом и вершинами. Будут захвачены высокие плоскогорья, которые летом служат отличными пастбищами.
Многие вожди одобрительно закивали, но Роб-Сен стал упрекать их, говоря, что они действуют крайне неразумно. Очень скоро все они соберутся на Большой совет в городе. Нельзя относиться с легкомыслием к борьбе с новыми народами, пусть вспомнят тот день, когда немногие уцелевшие озерчане с запада пришли сообщить о поражении. Это произошло только из-за их доверчивости: вместо того чтобы сплотиться и выступить единым фронтом против врага, каждая деревня сражалась поодиночке, и в результате их всех разбил враг, вооруженный несокрушимыми копьями и топорами. Когда-нибудь Вер-Скаг еще ответит за свои слова, а те, кто прислушался к речам глупца, станут не лучше, чем он, – грабителями, которые думают только о наживе и не видят, что хозяин уже занес дубину над их головой.
На полчаса воцарилась тишина, и Роб-Сен, хорошо знающий своих соплеменников, понял, что ими овладело глубокое сомнение. Этот могучий гигант, уверенный в каждом своем поступке, был наделен спокойным нравом. Были среди озерчан люди много проницательнее и красноречивее, чем он, более искусно владевшие луком и копьем; но пусть он выпускал мало стрел, зато ни одна не пролетала мимо цели, и, оставаясь невозмутимым в разгар битвы, он никогда не наносил напрасных ударов. Так же он и мыслил – глубоко, здраво и ясно. За время этого получасового молчания он подготовил обращение к Большому совету. Сторонники Роб-Сена считали, что ему присущ твердый взгляд на вещи и разумная сила, и были готовы вверить ему свою судьбу, в то время как приспешники Вид-Хорга и Вер-Скага читали лишь смятение и неуверенность в растерянных взглядах своих вождей.
Из толпы перед домом доносился тревожный шепот. Солнце уже изливало теплые лучи на озерчан, в чьей памяти всплывали древние легенды. Сколько подобных часов уже пережило это племя? И разве не желание заново испытать знакомые эмоции, вновь пережить уже некогда пережитое толкает народы на погибель? Этим круглоголовым людям с их способностью к быстрым выводам суждено было слиться с другими, наделенными более гибким и быстрым умом. Их боевой дух медленно угасал при контакте с европейцами. Возможно, они предчувствовали свое окончательное поражение, и возможно, это предчувствие отбило у них охоту дальше развивать свой ум, но побуждало к энергичным действиям, к увеличению рода; и если они не смогут передать наследникам плоды своей цивилизации, то, по крайней мере, от нее все же что-то уцелеет, и еще долго в веках среди стройных людей с изящными чертами и лаконичными мыслями, присущими северянам, будут в изобилии встречаться потомки озерчан, крепких телом и духом.
Общее внимание привлекла лодка, приплывшая с острова, где заседал Большой совет. И тут же к Вид-Хоргу вошел какой-то человек и заговорил с Роб-Сеном. Вождь объявил, что его сын Ин-Кельг возвращается с острова с важной новостью. Вер-Скаг пришел в ярость и стал возмущаться, что посланником от озерчан отправили мальчишку, его личного врага, который наверняка оклеветал его. Тогда, воспользовавшись этим предлогом, те, кто ночью обагрил руки кровью горцев, выступили против Роб-Сена, который стоял в окружении своих сторонников. Вид-Хорг спросил, почему Роб-Сен послал на переговоры вспыльчивого мальчишку.
Тот ответил, что Ин-Кельг мудрее многих взрослых и никогда не преступит пределы своих полномочий. Обе стороны мгновение оценивающе оглядывали друг друга, но никто не осмеливался испробовать на себе железные кулаки Роб-Сена. Даже Вер-Скаг отшатнулся, как и остальные. Роб-Сен смотрел на него с гневом и презрением, и оба вполголоса осыпали друг друга оскорблениями, когда вошел Ин-Кельг. Отец приказал ему говорить кратко. Ин-Кельг поднял руку и сказал, что в ожидании войны его дядья, Роб-Фер и Роб-Сет, вожди главного города, а также Вид-Энд, Кор-Тинг и жрец Мана-Лит решили созвать вождей всех селений Ре-Алга и что Ви-Кинг должен подать сигнал. И вот вышли вожди, и все деревенские – мужчины, женщины, дети и резвившиеся собаки – проводили их до настила, на котором не было никаких построек. Посередине возвышалась мачта. И когда толпа закричала, требуя новостей, Роб-Сен вдруг поднял руку. Над островом развевался большой квадрат серого полотна.
– Большой совет! – прошептали в толпе.
И всех обуял страх, сродни религиозному.
Ви-Кинг привязал к ремню большой кусок холста, подобный тому, что реял над островом, и тоже водрузил его на мачту. Все головы разом повернулись в сторону близлежащих деревень, и раздался гул: над тремя деревнями уже развевались знамена Большого совета.
Лодки вышли на озеро. В них стояли вооруженные вожди, они везли подношения духам.
Толпа, собравшаяся у края настилов, бросала в воду оружие и керамику – жертвоприношение водным божествам; это были вазы изящной формы, ножи, красивые топоры, но очень часто люди хитрили и выкидывали старый хлам. Все пришли в восторг от парада лодок, приветствуя вождей, чьи имена прославились в былых сражениях. Вожди, приплывшие из дальних деревень, усталые после четырех-пяти часов пути, гордо выпрямлялись, когда их лодки скользили мимо толпы, – били себя в грудь, выкрикивали свои имена. Люди распевали военные гимны, а дети и собаки приходили во все большее возбуждение.
Сказительницы, рассевшись то тут, то там, исполняли сочиненные на ходу песни: одни, поддавшись общей радости, воспевали победоносную войну, славу и добычу, другие, вдохновленные иным, более свойственным природе человека чувством, оплакивали смерть воинов, страдания женщин, вынужденных скитаться после пожарищ и грабежей. Напуганные собаки жалобно завыли под монотонное песнопение, надежда сменялась ужасом, и толпа приходила во все большее неистовство, доходя до такого состояния, когда человек уже не помнит себя и готов сбиться в гигантскую стаю, жаждущую обрести полноправного вожака.
Вскоре лодки достигли острова. Вожди приветствовали друг друга, рассаживались среди родственников из дальних деревень, и среди бела дня началась встреча свирепых самцов, кичившихся своей силой и ценивших ее в других. Они обменивались яростными хищными взглядами: так ведут себя медведи на равнинах или воинственные табуны лошадей или антилоп. Наступила тишина – это жрец Мана-Лит поднял идола, осеняя им четыре стороны горизонта.
Это был коренастый старец. Его круглые глаза пылали фанатизмом, жаждой власти и вожделением, он требовал жертвоприношений. И тогда вскочили другие вожди – они были взлохмачены и возбуждены, словно от избытка алкоголя. Они пообещали, что каждая деревня отдаст на заклание девушку, козу, быка и коня. Мана-Лит удалился. Между двумя вождями, перепившими перебродившего малинового сока, вспыхнула ссора, они кинулись друг на друга с кулаками, схватились за топоры. Их разняли, ревущая толпа заглушила их голоса. И тогда заговорил Роб-Сен, один из старейших вождей.
Герой своего народа, лучший среди лучших, он горестно предчувствовал удел озерчан. Он повторил то, о чем уже говорил на рассвете, – о горцах и страшных племенах-захватчиках. Он обвинил Вер-Скага в разжигании войны. Он вопрошал, позволительно ли одному человеку принуждать остальных браться за оружие. Он желал, чтобы погиб только тот, кто выступает против общего блага. Затем он заговорил о самой войне. Он хотел, чтобы серьезная, важная, решающая война внушила новым народам ужас перед любой агрессией. Люди будут посланы к центральным озерам, вплоть до великого озера Тен-Илл на севере. Везде будут просить о союзе, будут собирать воинов. С завтрашнего дня нужно занять горные проходы, расставить засады, захватить позиции на высоте.
Встал Вер-Скаг и с ним пятеро его приспешников. Перебив Роб-Сена, он стал утверждать, что бороться предстоит только с горцами Ре-Алга. Зачем посылать людей к центральным озерам? Жителей Ре-Алга будет вполне достаточно, а если Роб-Сен боится, то он, Вер-Скаг, возьмет на себя победоносное завершение этой схватки.
Большинство, испуганное грандиозным планом Роб-Сена, стало трусливо роптать: они верили бездумным словам, надежде без будущего, боялись затяжной войны и жаждали легкой добычи. Роб-Сен осознавал все эти помыслы и страшно грустил – он предвидел упадок своего племени, поверившего лживым обещаниям Вер-Скага. И тогда великан разгневался. Он поднялся, подозвал своих сторонников, выказал им свой гнев; он клеймил слепоту вождей, которые вели себя наивнее малых детей; и он ринулся прямо на Вер-Скага. Из сотни глоток вырвался ропот, словно над лесом пронеслась буря. Разъяренный Вер-Скаг ждал своего соперника, а Роб-Сен, спокойно глядя на него, был подобен скале, усмиряющей напор водопада; одним ударом кулака он уложил противника, затем, повернувшись к его сторонникам, поднял топор, и все отступили.
– Я буду вести эту войну сам, – сказал Роб-Сен.
Друзья поддержали его, остальные потрясенно молчали. Но когда Вер-Скага уносили, поднялись те, кто расправился с горцами и боялся отдать власть Роб-Сену. Они подошли, коварно пряча оружие, но Роб-Сен рассек топором лоб первому из них. И все в изумлении поняли, что перед ними предстал настоящий вождь.
И тогда Роб-Сен повел эту войну.
