Мосты были подняты, сонная деревня затихла, дети лежали в кроватках, женщины заканчивали печь лепешки на раскаленных камнях, несколько мужчин еще молились перед идолами, когда над водой раздался крик дозорного, расходясь звучными кругами до соседних деревень.

Все в панике выскочили из хижин, даже женщины и маленькие дети; но только мужчины, коренастые и быстрые, вооруженные копьем, топором или луком, с громогласными криками, полные гнева и страха, бросились к мостам.

На берегу, довольно далеко, почти вне досягаемости стрел, украдкой продвигался отряд из полутора десятка человек. Сначала они не реагировали на крики озерчан, но, когда до них долетела пущенная из деревни стрела, они подошли к воде, и их возгласы раздавались так же гулко, как эхо в горных пещерах.

Вожди тут же властно запретили озерчанам стрелять из луков, и несколько минут толпа, привыкшая побеждать страх яростью, бурлила, обуреваемая чувствами; сотни низкорослых мужчин с глазами, полными коварства и жестокости, будили в себе воинственный раж – так рабочие пчелы выражают свою ненависть к чужому улью. Однако теперь луна осветила людей, собравшихся на берегу. Они были очень высокими, с длинным торсом, непропорционально короткими ногами, и били себя свободной рукой в широкую, гулкую как барабан грудь, как бы бросая вызов и оскорбляя противника. На них были накидки из шкур серны, горного козла и медведя, длинные светлые волосы спадали до плеч; невыразимым благородством веяло от их осанки: ощущалось величие их родных гор.

Увидев их, толпа озерчан разъярилась еще сильнее: то была ярость победителя к красоте побежденных. Стремительные и свирепые, озерчане и не думали раскаиваться, практикуя колдовские обряды, жаждали чудовищных разрушений, испуская визгливые вопли, и, чувствуя, что их больше и они лучше вооружены, чем противники, стремились броситься в бой, не заботясь о последствиях. Но их вожди так не считали. Они помнили о древних войнах, о храбрости горцев, к тому же некоторые опасались за собственные жизни.

Они велели соплеменникам замолчать. Когда шестеро из толпы принялись роптать, их жестоко избили. И снова воцарилась ночь, ибо люди с гор тоже умолкли. По обычаю на один из мостов вышел жрец и поднял руку в лунном свете.

Для переговоров использовали несколько слов, заимствованных озерчанами у побежденных горцев. Суровые, почти печальные горцы выказывали свои мирные намерения, но готовы были подтвердить свое бесстрашие. Они презирали оскорбления и не могли поверить, что на них нападут. Жрец ответил, что озерные люди самые сильные, что могут собрать армию и двинуться в атаку на кочевников-горцев. Тогда на берегу выступил вперед один из самых высоких воинов, завернутый в шкуру, и гневно заявил, что озерным людям не пристало рисковать жизнью, карабкаясь на вершины, и что за жизнь каждого горца ответят тысячью жизней противника.

Вождь Вер-Скаг, мрачный и грубый, жаждущий кровавой бойни, оттолкнул спутников и взмахнул топором, блестящим, как волна в лунном свете, выкрикивая оскорбительные и воинственные слова. Жрец остановил его и напомнил, что на воде стоят пять десятков деревень, а еще более двух сотен расположены на низменности… Всякий раз, когда люди гор спускались вниз, они терпели поражение. Но по какому праву побежденные смеют теперь говорить, как победители? Должно быть, горцев тяготило ощущение полного бессилья, потому что они стояли молча, сплотившись, с молчаливым вызовом подойдя ближе к берегу. Жрец продолжал, напомнив им, что по договору горцы не имеют права ступать на территорию озерчан во время посева пшеницы и вывода стад на пастбища.

В одобрение слов жреца понеслись негодующие крики толпы, над головами взметнулись гладкие топоры, ночь ощетинилась наконечниками стрел и остриями копий. Рев усилился, когда к озеру подошел огромный горец, распахнув на груди шкуру. Но все жрецы гневно воздели руки, и разъяренная толпа затихла и прислушалась.

В тишине раздался зычный голос светловолосого вождя, он подтвердил, что горцы явились сюда с миром. Из-за спустившейся с гор лавины им пришлось идти в обход, по низине.

После этих слов озерные вожди начали выкрикивать оскорбления. Уверовав в свое богатство и мощь, они готовы были поддаться закипающему в крови соблазну резни и грабежа. Они с восторгом и вожделением вспоминали дни былой славы и боевые трофеи. Но когда горцы назвали своих союзников – обитателей озерных деревень запада, ярость сменилась ненавистью и страхом.

Великими западными озерами, их берегами и соседними плоскогорьями владел новый победоносный народ, пришедший туда через перевалы. Старые племена круглоголовых, долгое время жившие обособленно в окружении гор и державшие в плену местных жителей, уступили господство новым людям, владевшим хитроумными ремеслами, с крепкой воинской дисциплиной и могучими мускулами.

Но все хитроумие и осторожность озерного племени воплотились в жреце Роб-Сене: он пригласил горцев подойти ближе к деревне. Сначала те колебались, потом с простодушием, свойственным их широким натурам, согласились и двинулись по мостикам, которые дозорные опускали перед ними.

Толпа молчала, как женщина в болезненные дни, когда ее тяготит переполняющая ее кровь; но, когда жрецы и вожди стали примирительно о чем-то переговариваться, те, кто молчал, подали голос – так река, сдерживаемая берегами, вырывается в широкое русло и тащит за собой камни.

Разбуженные дети шумно играли, собаки неистово лаяли.

Ин-Кельг нашел Эйримах, взял ее за руку и стал рассказывать о своих терзаниях. Приятно пораженная волнением юноши, ревнивой мольбой, звучащей в его голосе, она с задором смотрела на него в лунном свете своими прекрасными глазами, и было видно, что они смеются.

Вер-Скаг, раздосадованный мирным исходом стычки с людьми гор, отошел от группы вождей, узрел эту идиллию, и его охватила ярость обманутого соперника. Когда белокурая девушка убежала в дом, Вер-Скаг подошел к Ин-Кельгу и презрительно усмехнулся:

– Сегодня же ночью Эйримах…

– Остерегайся, – сказал ему юноша, – если ты только посмеешь прикоснуться к Эйримах…

– Я не боюсь ни тебя, ни твоего отца.

Однако он ушел, то ли опасаясь гнева Ин-Кельга, то ли потому, что предвкушать и оттягивать месть намного приятнее, то ли посчитал, что еще не подошло время.

Примирение вождей с горцами состоялось. Толпа беспорядочно разошлась, бросая свирепые взгляды на чужаков, уходящих по берегу.

Вер-Скаг зарычал, как сорвавшийся с цепи пес. Его зрачки расширились и, казалось, полностью скрыли белки маленьких круглых черных глаз, полных слепого гнева, такого же тяжелого, как его могучая челюсть, такого же разящего, как удар его ноги, такого же сильного, как ребро его ладони. Он остался стоять у своей двери, и самые свирепые соплеменники, заметив его усмешку, проходя мимо, приветствовали его. Он видел, как в тени исчезают последние силуэты, слышал обрывки ссор, топот человеческого стада, разбредавшегося на отдых, а потом, дрожа от гнева, вошел в дом.

Небольшое окошко, открытое сквознякам ради прохлады, пропускало лунный свет. Он освещал ноги Эйримах и обрисовывал нечто вроде ореола вокруг ее красивого лица. Чтобы избежать побоев или нравоучений хозяина, она прибегла к примитивной уловке – притворилась спящей.

Он стоял над ней, полный порочных желаний, – так речные воды захлестывают берега во время прилива.

Это была темная страсть, где сливались мрак и вожделение – такое смешение случается в торфяных болотах, когда меж изъеденных кислотой растений булькают пузырьки газа, когда светящиеся огоньки мерцают на вязких останках низших существ, когда темная ряска не дает подняться волне, а на скользкой глине кишат головастики и саламандры.

Эйримах почувствовала, что кто-то заслоняет ей свет, затем она ощутила совсем рядом жаркое, тяжелое дыхание. Она открыла глаза.

Вер-Скаг стоял перед ней на коленях, его лицо было перекошено чудовищной гримасой. Эйримах прочитала в нем ту скрытую опасность, которая может и привлечь, и испугать женщину. Она вскочила и бросилась за дверь. Там ее схватили, втащили обратно в хижину, повалили на землю.

Она отбивалась, кричала, кусала и царапала насильника, и тогда из комнаты появилась коренастая фигура: жена Вер-Скага!

Через мгновение она уже кричала от ярости, так беснуется крот, обнаружив в своей норе незваного гостя. Она кидалась на вождя, хищными зубами впивалась ему в шею, царапала лицо, обрушивала на него страшные проклятия.

Он выпрямился, с дикой ненавистью занес над ней кулак, но не решался ударить, чувствуя, что в ней больше, чем в нем силы, жестокости и решимости.

Эйримах забилась в угол, а супруги продолжали свой поединок. Затем, когда ревность женщины утихла, вождь ушел в другую часть дома, но перед этим объявил Эйримах, что она будет принадлежать ему, а не Ин-Кельгу, что это его право господина, и он им воспользуется. Вскоре он заснул как убитый, тем особым животным сном, присущим грубым натурам.

В холодном свете луны девушка погрузилась в раздумья. Ей была свойственна особая тонкость и способность размышлять, иначе говоря – сила завоевывать и управлять мирами способом более надежным, чем грубая мощь. Эйримах казалось, что она может одолеть Вер-Скага – так рассудительное насекомое неожиданно гибнет под камнем, под который старательно делает подкоп.

Если Вер-Скаг прибегнет к жестокости, она погибнет, но одновременно с этим в ней говорил вековой человеческий опыт, когда качество побеждает количество, а хитрость – силу.

Она решила бежать, но Вер-Скаг запер дверь и окно, и если она попытается открыть их, он проснется от шума, и тогда ее постигнет страшная участь. Теперь, когда она увидела волнение Ин-Кельга, хрупкое целомудренное чувство ярким цветком расцвело в ее душе. Она дрожала от любви и страха, пытаясь выбраться из дома.

Она поползла к двери, мимо комнаты, где спал вождь; он, должно быть, услышал, повернулся во сне и пробормотал что-то угрожающее. Она, испугавшись, вернулась назад. Прошло несколько тревожных минут, затем ей в голову пришла светлая мысль: ей показалось, что в стене хижины, в дальнем углу, есть отверстие; и она решила проверить догадку.

Не торопясь, она действительно нашла там щель, немного расширила ее, проскользнула в нее стройным телом и выбралась наружу. Но все равно, какой бы ловкой она ни была, существовала опасность, что ее увидят, когда она будет идти по деревне. Она также не могла добраться незамеченной до мостов. Поэтому она решила достичь широкой части острова, расположенной напротив берега, и, чтобы попасть туда, не рискуя быть пойманной, подползла к ближайшей плетеной изгороди и соскользнула в воду.

Она находилась под настилом, на котором стояло жилище, а сваи напоминали пещерные сталактиты. Сырость, плесень, темнота, снующие рядом крысы – ничто не могло поколебать ее решимости.

Где-то луна отбрасывала всего один луч, где-то рассыпала их тонкими пучками. Вода в озере была теплой.

Плыть было практически невозможно. Девушка пробиралась вперед, осторожно цепляясь за сваи. Она чувствовала прикосновения мягких, отвратительных слизких водорослей, расползшихся по дереву, испуганные летучие мыши вылетели через небольшие отверстия в настиле, вспугнутые рыбы булькали в воде и, оказываясь на свету, шевелили бледно-красной чешуей.

Там, где сваи, облепленные раковинами, стояли особенно часто, Эйримах заколебалась: теперь она видела только равномерные просветы, где проложили свои опасные и запутанные галереи водяные животные. Ее рука, внезапно расчерченная полосками света, казалась изумительной красоты змеей, вокруг плескались тяжелые кружева вод, обвивая бахромой ее девичью грудь, обхватывая холодными объятиями стройные ноги, ее талию, которая так нравилась Ин-Кельгу.

Наконец она добралась до нижней части улицы, где начиналась более широкая галерея, освещенная в глубине крошечным голубым прямоугольником.

Там она уже поплыла, бесшумно рассекая волны сильными руками и ногами. Вода, казалось, поднималась к озаренному луной прямоугольнику, который все расширялся с каждым взмахом ее рук. Глухой жалобный звук, похожий на стон, доносился из переплетения свай с плеском волны.

Неожиданно Эйримах услышала, как по настилу прямо над ее головой прогремели шаги. Она испугалась, что это Вер-Скаг, и прижалась к ближайшей свае, выжидая.

Озеро было ярко озарено – луна, должно быть, уже стояла в зените, но ее свет едва проникал в галерею через далекий проем, хотя сквозь щели в настиле просачивались серебряные полосы, которые подвижная вода тут же дробила на мелкие штрихи. Поднялся ветерок и зашелестел среди свай.

Сердце девушки билось в груди, как волны в океане. Ее побуждал к спасению природный инстинкт целомудрия. Она боялась одного: быть пойманной и взятой силой, но живой она бы не далась – скорее отпустила бы руки и утонула.

Грохот шагов смолк: в конце галереи на воду упала тень, там кто-то стоял. Эйримах, спрятавшись за сваями, услышала плеск весел, а затем увидела лодку. Она подумала, что, вероятно, это торговец направляется в соседнюю деревню, и возобновила бесшумное движение, достигнув проема, ведущего в озеро.

Лодка, освещенная лунным светом, была уже далеко. Вода шумно плескалась, волны набегали из открытого моря, медленно разбиваясь. Эйримах огляделась и поняла, что находится напротив тех мостков, куда ночью не ставят дозорных. На волнах билось много привязанных лодок. Сперва она подумала взять одну из них и доплыть до берега, но Вер-Скаг мог проснуться; он наверняка увидит эту лодку и догонит ее.

Тогда она решила добираться вплавь и отпустила сваю, с грустью покидая деревянный остров, где прошло ее детство, и с еще большей грустью оставляя Ин-Кельга. Она поплыла, решив, что выйдет на берег подальше от деревни. Усталость сковывала ей руки, а вода теперь стала намного холоднее. Ей приходилось плыть против течения, почти все время под водой, мокрые волосы прилипали к лицу, цеплялись за плечи и руки. Лунный лик скрылся в глубинах озера. Она старалась следовать за светом. Светилась только изломанная лунная дорожка, остальное озеро было темным, как жидкое олово, а берега казались светлыми, как волосы Эйримах.

Измученная, чувствуя опасность, она плыла быстрее, ее хрупкое тело скользило в воде, а голову все тяжелее было держать на поверхности. На щеках появился легкий лихорадочный румянец, берег казался ужасно далеким. Ей хотелось положить голову на воду и уснуть, руки уже немели, грудь вздымалась с трудом: она сумела продержаться еще пять минут, затем перестала грести и хлебнула воды. Боролась еще минуту, стараясь двигаться к берегу, потом ушла под воду, исчезла, только волосы, как длинные водоросли, разметались на поверхности озера.

Однако уже под водой воля к жизни вернула ей силы, она напряглась, легла на спину и вдруг почти без усилий поплыла. И среди шума ветра уловила раздавшийся в воздухе зов:

– Эйримах!

Она узнала голос Вер-Скага, хриплый как собачий лай, а затем прозвучал другой голос, молодой, чистый как родник, он тоже выкрикнул ее имя. Она обрадовалась, узнав Ин-Кельга, но теперь боялась за него. К ней вернулась былая энергия. Она быстро поплыла, преодолев расстояние, отделявшее ее от земли, спряталась в складке берега и взглянула туда, где, повернувшись к ней спиной, стояли двое мужчин.

Вскоре ночную тишину потревожили звуки перебранки. У нее стучали зубы, когда она увидела поднятые кулаки, разгоравшуюся драку, и тут появился третий человек, коренастый, огромный. Она узнала отца Ин-Кельга, услышала, как гигант угрожает Вер-Скагу. Страх исчез, и с чисто женским коварством она радостно следила за происходящим. Не прошло и двух минут, как гигант набросился на противника, и Вер-Скаг полетел в озеро. Затем победитель властно повел сына назад в деревню.

Эйримах стояла и вглядывалась в ночь, пытаясь узнать, что станет с Вер-Скагом. Вскоре на поверхности появилась черная голова, человек плыл к сваям. Эйримах уже ненавидела его не так сильно, как раньше. К ней медленно возвращались воспоминания о ее жизни в доме вождя. Она была даже рада, что он не утонул.

Чтобы остаться незамеченной, она проползла в густой траве и добралась до деревьев. Под их покровом ей уже не было так холодно. И хотя дома Эйримах поужинала, от пережитых испытаний проснулся ужасный голод, зато теперь ей вовсе не хотелось спать. Поэтому она решила идти вперед, пока не найдет какую-нибудь скалу, где птицы откладывают яйца. Она отжала мокрую тунику и, обсохнув и немного передохнув, отправилась в путь.

Луна шла на убыль, стала крупнее и не такой бледной, от земли веяло грустной прохладой, неспешная ночь уверенно перетекала в утро.

В течение дня девушка преодолевала длинные подъемы и короткие спуски, затем остановилась, заметив отверстие на самой вершине скалы, где рос чертополох и свисали спутанные пряди дикого винограда. Скала была крутой и голой, взобраться туда было почти невозможно, но Эйримах не сомневалась, что найдет там яйца, а может быть, поймает какую-то птицу. Она сумела вскарабкаться на вершину и взглянула вниз. Ее желудок бунтовал. Жизнь, полная приключений, требовала награды за усилия, новой подпитки. Но тщетно она искала место, где можно было бы найти что-то съестное. Повсюду простирались травянистые поля, хорошо охраняемые пастбища озерчан, куда уже пригнали стада.

День шел на убыль. В ее расширенных от голода глазах наступавшая ночь походила на галлюцинацию: необъятные просторы, затянутые пеленой тьмы, свайные жилища на огромном озере.

Она наклонилась, лоза мягко упала к ее ногам. Поколебавшись немного, Эйримах решилась и повисла, зацепившись за скалу, но вдруг испугалась, что упадет, почувствовав пустоту под ногами.

Она долго висела, затем, не выдержав, сдалась – пальцы разжались, и она покатилась вниз по склону. К счастью, площадка, где находилась дыра, немного выступала вперед. Ее спасло то, что она инстинктивно, изо всех сил ухватилась за лозу, и та сперва замедлила, а затем остановила падение. Подтянувшись немного, она дотянулась до отверстия в скале и забилась в него.

Ее смелость была вознаграждена – рука нащупала теплые перья. Одна птица, яростно сопротивляясь, вырвалась и вылетела в дыру, за ней вторая. Эйримах было обидно, что она упустила добычу, но она утешилась, обнаружив небольшую кладку, по-видимому, совсем свежих яиц. Она тут же полакомилась ими, а потом, довольная, свернулась калачиком в своей маленькой нише и заснула.

Проснулась Эйримах на рассвете. Сперва она лежала неподвижно, оцепенев от холода, и разглядывала открывшийся пейзаж. Луна теперь казалась крошечным круглым облачком, готовым вот-вот исчезнуть. Далеко за деревьями в нежно-голубоватой дымке занимался день, образуя на озере белое пространство, а все остальное покрывали чернота и туман. По плато пробежал ветерок, и все ожило: высокие растения стали извиваться как змеи, по низким прошла легкая рябь.

Высунув голову из норы, Эйримах осмотрела скалу. Она была очень высокой и отвесной. Отверстие выходило на совершенно гладкий камень, и уцепиться было не за что. Возвращаться назад тем же путем казалось невозможным. Она уже пришла в полное отчаяние от мысли, что либо умрет от голода в этой дыре, либо переломает себе кости при падении, как вдруг обнаружила очень узкий карниз возле самого отверстия. В ста локтях от нее этот карниз выходил на боковой склон скалы, открывая достаточно безопасный путь к спасению.

Из дыры было видно, что склон не отвесный. Она двинулась по карнизу, цепляясь изо всех сил за неровности камня, судорожно хватаясь за все впадины, и ей казалось, что она вот-вот рухнет. И все же Эйримах смогла добраться до спуска; она гордилась собой и одновременно радовалась восходящему солнцу, освещавшему гору и озеро. Горизонт расширился: теперь были видны полтора десятка деревень, до которых можно было добраться часа за два. Остальное терялось в тумане. Она заметила непривычное движение лодок между озерными и прибрежными деревнями. Там, где река вытекала из озера и где стоял главный город, лодок скопилось не меньше, чем во времена войны.

Зная крутой нрав Ин-Кельга, Эйримах волновалась за него, но все же надеялась, что оживление на воде – всего лишь размолвка между соседями, не поделившими участки для ловли рыбы. Ведь озерчане – народ миролюбивый, во время драки даже подростки не хватаются за оружие. Но, спустившись к лугам, она увидела, что ночью стада отогнали обратно к озеру, так что поблизости было пустынно, если не считать нескольких старых лошадей, больных коров да упрямых коз, сбежавших от пастухов. Тогда ей стало грустно. Она не могла оторвать глаз от далекого острова и лодок. Они были окутаны тонкой дымкой и медленно двигались наподобие вереницы уток. Она долго смотрела на них. Наконец вверх, сливаясь с небом, поднялся голубоватый дым; Эйримах поняла, что это сигнал к войне. Она заплакала. Но ее страх перед Вер-Скагом не уменьшился – вернуться назад она все равно боялась.

Когда она хорошенько выплакалась, то почувствовала, что проголодалась. В несколько проворных прыжков Эйримах поймала козу с раздутым выменем и вдоволь напилась молока. Насытившись и успокоившись, она улыбнулась солнцу и горам. В ней бурлила юная пьянящая кровь, и она ликовала. Напоминая резвую козочку, которой нипочем любая опасность, она шла по горным проходам, ступала по мелким, отколовшимся от скалы камешкам, без боязни прокладывала путь, не опасаясь отвесных склонов, пропастей, крутых подъемов, расселин и головокружительных спусков. В ней пробудились душа гор с их суровой и непростой жизнью, тень сырых ущелий, сухой ветер плоскогорий, гордость камней, которые долбит и обтачивает время, и они медленно умирают, с каждым днем рассыпаясь в песок.

Вскоре она достигла нейтральной зоны, отделявшей горцев от озерчан. Смутные, но волнующие воспоминания о тяжелом детстве не оставляли ее. Радость свободы, вольной жизни вызвала у нее головокружение. Прыжками мимо проносились горные козлы или серны и исчезали среди скал, иногда останавливался какой-то прекрасный грациозный зверь и долго смотрел на хрупкую девушку, а потом так же внезапно исчезал.

Гора накалилась от полуденного зноя. Эйримах, пристроившись у скалы, где листва деревьев отбрасывала длинную тень, проспала два часа. Проснувшись, ощутила благоговение перед мирозданием, ее чувства были глубокими и благоговейными, но такими же запутанными, как заросли кустарника на пути.

Она пересекла плато. Повсюду, где была плодородная земля, росли рожь, ячмень и пшеница. Кизил, дикие вишни, дикие сливы были разбросаны по полям. Уже культивированные сорта груши и яблони росли в первозданных садах. Именно там находили пропитание жители деревень Ре-Алга: дубовые рощи со сладкими желудями, орешник, сосны, миндальные и тисовые деревья, земляника, малина, ежевика, чей перебродивший сок вызывал опьянение.

На лугах вместе с местными зубрами, овцами и козами щипали траву азиатские быки. В то время поголовье зубров и туров, ушедших в леса, начало уменьшаться из-за соседства человека, дикий кабан сдался, превратившись в домашнюю свинью, лев, леопард, felis spelaea[15] бежали от преследовавших их ловких охотников и добрались до Индии или Сибири, а мамонт, северный олень, лось жили среди северных буков.

Эйримах шла до самого вечера, то и дело сбиваясь с пути на дороги, которые никуда не вели. Подобно муравью с его безграничным терпением, ее измученное юное тело находило какую-то необъяснимую радость в вечном усилии: в лабиринте гор, на обманчивых тропинках, в пересохших руслах потоков, которые внезапно преграждали гигантские ступени водопада.

После полудня небо покрылось низкими облаками, и они лишили долину всей ее красоты. Эйримах находилась на большой высоте, где обитали только медведи и серны. Влажный теплый ветер нежно обдувал ее лицо.

Солнце спряталось за облаками и обрисовало силуэт призрачных огненных гор. Девушка прекратила восхождение. Она устроилась на довольно высоком выступе скалы, единственно подходящем для ночлега, и, не дождавшись конца дня, погрузилась в сон.

Высокая луна бродила среди облаков, когда Эйримах разбудил какой-то шорох. Она прислушалась.

Над высокими долинами плыл зычный звук рога, словно голос из ее далекого детства. Дрожащая скала отзывалась гулким эхом пропастей, звук отражался от каменных стен ущелий. Вскоре ночь наполнилась мрачной музыкой. От вершины к вершине по всему огромному пространству разносилась тревога. Появились отблески света, высоко полыхающие костры. Эйримах вспомнила военное время, волнение женщин, бахвальство юношей, спокойную стойкость стариков, ликование, теснящее грудь, боевые кличи и полную тревог, но яркую героическую жизнь.

В давние времена, едва солнце растопило снег, в эти места хлынул мощный поток, напором растревожив камни и разметав гигантские глыбы. Ныне он пересох, но проложенный им путь был еще заметен среди гигантского хаоса, среди выступов скал и отполированной гальки. Луна временами освещала оголившееся безводное дно.

Девушка слегка дрожала – ночь уже уносила с собой дневное тепло. Она потянулась, пошевелилась, чтобы размяться, и вдруг в ужасе опустилась на камень.

Возникли трое мужчин в звериных шкурах, вооруженных копьями, и один из них, взобравшись на пригорок, протрубил в рог. Они не заметили Эйримах и ушли прочь, продолжая разговор; двое шли вместе, а третий поодаль, то и дело останавливаясь, и трубил в рог.

Эта встреча встревожила ее: сперва она испугалась, потом ощутила давно забытое приятное чувство, и она поняла смысл тех немногих слов, которые произнесли эти светловолосые мужчины.

Там, в рабстве, среди смуглых озерчан, считалось позорным быть светловолосой и голубоглазой, и над ней все смеялись. Всякий раз, когда она видела в низинах горцев высокого роста, ее сердце билось от волнения. Она восхищалась их горделивой осанкой, их могучим и свирепым обликом, она была счастлива, что в ее жилах течет кровь героического народа. Если бы не Ин-Кельг, она давно бы сбежала из плена, хотя горцы не привечали беглецов, стараясь избегать поводов к войне.

Однако природная осторожность не позволила ей крикнуть и привлечь внимание мужчин. Сперва она хотела бы обратиться к женщинам своего племени. И в ее смятенном сознании всплывали слова на забытом языке. Она повторяла их с мольбой – нежно и с ужасом. Теперь она окончательно проснулась.

Несколько тяжелых облаков набежали на луну. Эйримах хотела было слезть с камня и продолжить путь в поисках какого-то селения, но тут возле русла ручья показалась и стала медленно двигаться чья-то грузная фигура. В лунном свете к ней приближался медведь. Он шел несколько минут, стоя на задних лапах, словно играя, а затем, помотав головой, опустился на все четыре конечности. Казалось, его забавляли луна и камни, которые он расшвыривал в разные стороны, а сам катался по земле, подставив живот лунному свету.

Девушка, оцепенев от страха, не двигалась, не спуская глаз с резвящегося зверя. Но неожиданно медведь усомнился, что он здесь один, стал принюхиваться и почувствовал запах человека. Две минуты – и он уже понял, где прячется Эйримах, и стал карабкаться на скалу. Сначала у него ничего не вышло, и он сорвался, но со второй попытки сумел уцепиться когтями за выступ.

Громкие крики девушки и мелкие камешки, которые она бросала ему в морду, ненадолго остановили неуклюжего зверя, но вот уже он вздыбил свою грозную холку. В эту минуту его по носу ударил камень, и кто-то снизу закричал на языке горцев:

– Иди-ка сюда! Сюда!

Медведь с рычанием поспешил вниз, а затем внимательно осмотрел своего противника. Он уже встречался с человеком и не доверял ему не только потому, что боязнь человека передавалась у животных из поколения в поколение, но и потому, что однажды был ранен в схватке. Поэтому он неторопливо пошел прочь, изредка оглядываясь. А свирепый горец, потрясая копьем, возмущенный этим отступлением, швырял в зверя камнями, надменно выкрикивая при этом: «Сюда, сюда!»

Оскорбленный медведь остановился, а человек продолжал бросать в него камни, словно провоцируя его:

– Иди-ка сюда, сюда!

Зверь подошел. Непонятно, что подтолкнуло его на этот шаг, возможно, желание показаться смелым и страшным. Сохраняя небольшую дистанцию, он встал на задние лапы и, приближаясь, теперь походил на человека исполинского роста. Тогда непонятная досада охватила и охотника, и зверя; у человека возник страх перед молчаливым противником, у зверя – ужас, смешанный с инстинктивным предчувствием, что его род будет уничтожен неодолимой силой двуногих. Вокруг – покрытые инеем камни, дождь, бурлящие потоки, ямы, острые выступы, расщелины. В нескольких местах открывался вид на долины с дубовыми рощами на пологих склонах. Преисполненная несказанной благодарности, Эйримах тут же прониклась нежными чувствами к высокому светловолосому брату, бросившему вызов чудовищу. Она ощущала в нем склонность к героизму, присущую ей самой, то особое благородство, которым не могли похвастаться низкорослые озерчане.

– Сюда, сюда!

Эти слова, слетавшие с его губ, немного походили на заученную браваду или бахвальство, почерпнутые из охотничьих рассказов, или на ненависть к недавним похитителям скота – медведю и волку, а может быть, они звучали как отголосок соперничества, еще не угасшего в примитивной душе горца.

Медведь растопырил лапы, выпустил когти и разинул пасть. Обнажились страшные клыки, казалось, медведь разразился свирепым хохотом. Юноша дважды метнул копье и оба раза промахнулся.

Эйримах оцепенела от ужаса, ее мышцы так напряглись, что она не могла пошевельнуться. Ей почудилось, что все вокруг замерло, она с трудом различала медведя на фоне окружающих скал, а горные провалы и пики казались пастью гигантского чудовища, ощетинившегося кровожадными клыками. И все же огромное копье, пущенное в третий раз, пронзило горло зверя: в этом поединке победил человек. Эйримах, испытав облегчение, приходила в себя, а медведь мучительно боролся со впившимся копьем из ясеневого дерева. Все же ему удалось вырвать из глотки застрявшее острие; он навалился на человека, сжав его в страшных объятиях; удар палицей, которую юноша сжимал в руке, заставил его отшатнуться.

Теперь шансы горца уменьшились: копье было лучшим, даже, пожалуй, единственным оружием в охоте на медведя. Однако человек не признал поражения и, рискуя жизнью, снова закричал, подняв свой нешлифованный топор, вытесанный из альпийского камня:

– А ну, иди-ка сюда!

Но зверь не двигался. Из пасти на шкуру капала кровь, но рана, видимо, была не глубокой и не опасной. Страшная ярость, смешанная со страхом, светилась в глазах хищника, горец начал выкрикивать угрозы, и медведь ретировался.

Эйримах слезла с камня и подошла к горцу. Когда зверь скрылся из виду, они оба опустились на землю и долго молчали, тяжело дыша.

В брешь между скалами в долину сочился влажный свет, и казалось, что повсюду – на подлеске, на кедровых рощах, на уступах скал – лежит легкий снег. Молодые люди смотрели на это зрелище, постепенно приходя в себя, но еще не решаясь заговорить.

Эйримах с восторгом смотрела на своего юного великолепного спасителя; он же, видя, насколько она миловидна, был поражен тем, что она явно принадлежит к его племени, но при этом носит тунику из мочала – липового полотна. В нем проснулось робкое желание, которое усиливали завершившийся поединок и одиночество. Он улыбнулся светловолосой девушке, нежно наклонился к ней. Она тоже улыбнулась, полная благодарности и доверия. Тогда он приблизился и поцеловал ее нежные губы. Она с негодованием сопротивлялась, но он прижимал ее все крепче, держа как маленькую птичку в своих сильных руках, шептал ласковые слова со сладострастной и полной решимости улыбкой. В ее душе смешались паника, страх, вызванный печалью и ощущением собственной слабости.

Но в глубине ее сердца верх одержал Ин-Кельг. Его образ словно вселил в нее приток силы и принес освобождение: она прыжком отскочила в сторону, затем, видя, что ее никто не преследует, стала ждать, что скажет незнакомец. Но он молчал, и она начала умолять его о пощаде, сбивчиво рассказывала о том, как попала в плен, о своем желании встретиться с женщинами его племени. Он не двигался, слушая ее с глубоким изумлением, и ответил именно так, как она надеялась, ибо эта светлокожая целомудренная девушка пленила его не только телом. Она поняла это по дрожи в его голосе и перестала бояться. Теперь они шли бок о бок. Звуки рога все еще разносились над горой. Он объяснил, что объявлена война против озерчан. Она рассказала о своем бегстве, о надежде быть принятой горными племенами.

Через час они подошли к хижинам на плато, защищенном скалами. Там горел большой костер, который поддерживали женщины и дети. Тогда молодой горец громко крикнул:

– Дитхев! Хогиоэ!

Появились две молодые женщины и удивились, увидев незнакомку в тунике из липового полотна. Юноша сказал Эйримах, что Дитхев и Хогиоэ – его сестры, а его самого зовут Тхолрог. Хогиоэ взяла Эйримах за руку и повела в хижину.

Беглянка была поражена бедностью жилища, освещенного и луной, и сосновой головешкой, которую Дитхев положила на землю перед дверью. Ничего похожего на привычный мирок озерных деревень – ни мебели, ни керамики, ни перегородок между комнатами, ни шкафов – только помещение круглой формы, большие неотесанные камни вместо сидений, земляной пол. Правда, стены были украшены шкурами, рогами горного козла и оружием.

Эйримах была немного разочарована. Хогиоэ и Дитхев, высокие, хорошо воспитанные девушки, явно не обладали проницательностью, стремительностью, уверенными и изящными манерами, присущими темноволосым озерным женщинам. Они были скорее грузными и медлительными, об их доброте трудно было судить по далекому от изысканности приему: они поставили перед Эйримах множество незатейливых и обильных блюд, почти все – мясные, приправленные кедровыми орешками.

Она ела и пила чистую воду из альпийских источников и постепенно приободрялась. Потом кинулась в объятия Хогиоэ и Дитхев и вдруг, когда они ответили ей лаской, почувствовала силу своего народа – так суровая история соседствует с песней; она рыдала, вспоминая о том, как попала в плен, бежала, о том, как потеряла Ин-Кельга, горевала о своей мечте… Теперь к этим воспоминаниям прибавились странствия, горы и просветы между ними, безмятежность небес, сон ветра и страх перед опасностью. Две высокие сильные девушки обнимали ее, по-женски позволяя ей выплакаться, им тоже было грустно, у них дрожали губы.

Вошел Тхолрог. Печаль девушки встревожила его. Нельзя позволять гостье плакать, это проклятие для дома, если под его крышей чужестранец проливает слезы. Но вот в обрамлении светлых волос показалось ясное, словно прозрачное лицо Эйримах, по нему блуждала еще робкая улыбка. Хогиоэ сказала Тхолрогу, что на сердце у их гостьи тяжело, но она рада такому теплому приему. Он не мог разобраться в собственных чувствах: с одной стороны, он неудержимо желал эту непорочную девушку, а с другой – в нем вызревал драгоценный цветок возвышенной любви. Обуреваемый волнением, он подвел ее к костру, где мужчины и женщины внимали словам могучего старца. Хогиоэ и Дитхев посадили девушку между собой. Тхолрог сел напротив сестер, испытывая смятение при виде Эйримах. Старик, который произносил речь, тоже долго вглядывался в нее. Это был отец Тхолрога, славившийся умением читать по лицам. В мерцающем свете, в пелене дыма, эта бледная и изящная девушка внезапно поразила его, он молча любовался ею; как и многие патриархи, в отличие от обычных людей, он был наделен даром смотреть в будущее. Он повернул к сыну массивную голову, увенчанную гривой волос, и произнес:

– Ее сердце заговорило!

Тхолрог побледнел, он мечтал завоевать Эйримах, убив соперника, мечтал потрясти ее своими подвигами. Она приветливо улыбнулась величественному старцу, с которым ее разделяло полвека, и тот ответил улыбкой на порыв гордой девушки. Взволнованный присутствием юной слушательницы, он снова обратился к соплеменникам, сгрудившимся вокруг костра, и Эйримах, оказавшись вдалеке от суетливых и напыщенных озерчан, стала внимательно и восхищенно слушать трагическую историю, от которой содрогнулись бы горы.