Прибыв на асфодельный луг, я шел

На поиски квартир, чтобы найти там

Союзных духов, обожженных солнцем,

Убитых в Херсонесе.

И изможденных встретил я людей

В экипировке древней. Я спросил их:

Вы из Галлиполи?

Из них главнейший гласом золотым

Ответствовал: «Нет, сэр, куда постарше:

Афинские гоплиты, мы сидели

У юных Сиракуз.

Известен всем печальный наш конец:

Поведать ли о колебаньях Штаба,

О битве в бухте, как Надежда скрылась,

А нам не скрыться было?

Не в этом наш позор, — добавил он,

Но мы из тех, что опытны в искусстве,

Отпущены за чтение на память

Стихов из Эврипида.

Строфой медвяной не смягчился Цербер, —

Тут улыбнулся вождь, — Харона плата

Скудна, и правит строгий Радамант

Без снисхождения.

Но за мужами, что родились жертвой

Своих ушей, — Троянок хор плачевный

Добился нам свободы, чтоб отправить

В Афины снова нас.

По коридорам древних сих казарм

Мы бродим без друзей; ведь мы ни пали,

Ни уцелели же в военном смысле:

И в этом наш позор».

Он повернул; в тумане скрылись строем,

Взывая к Богу, Кем бы ни был Он,

Суровой Силой иль Отцом для всех,

Или слепой Судьбой.