За те признания, что сделаны тобою,

Сурена, может быть, ответит головою.

Со слов Силлация, он будто бы тотчас

Под стражу будет взят — мол, есть такой приказ.

На это не дерзнет никто!

Хвалы достойна

Твоя уверенность, но слишком ты спокойна:

Лишь две руки даны герою, не забудь,

А слава — щит плохой и не укроет грудь.

Я знаю, с доблестным всегда завистник рядом

И жизнь чистейшую напитывает ядом,

Но как посмела ты подумать, что его

Возьмут…

Вы любите — довольно и того.

Кто этот слух пустил?

Лишь он и ты в ответе.

Мандану он отверг, другой нет на примете,

Ты любишь, но таишь, кто он. Прости меня,

Твоя таинственность для всех яснее дня.

Ты запугать меня стараешься так рьяно…

О госпожа моя, у всех ворот охрана!

Ни выйти, ни войти без ведома царя!

Не все ли нам равно, по правде говоря?

Боюсь, что гибелью грозят кому-то тучи!

Боюсь, что молния расколет ствол могучий!

За брата я дрожу.

Дрожишь? Но почему?

Он спас царя, и царь признателен ему.

Ты думаешь, отказ Сурены от царевны

Не оскорбил его? Не вызвал вспышки гневной?

Заслуги прошлые царь должен награждать

И должен помнить их — другого можно ль ждать?

Он должен, ты права, и все же оскорбленье

Заслуги прошлые сотрет без промедленья,

И ляжет тяжело такой обиды мгла

На все минувшие свершенья и дела.

Однако мужества в сестре героя мало.

Его возлюбленной беспечность не пристала.

Пусть сходствует душой возлюбленная с ним

И верит, что в борьбе богами он храним.

Нет, в любящей душе и нежность и тревога,

Когда грозят враги, когда врагов так много.

Ужели станет ждать бестрепетно она,

Чтоб кара страшная была совершена?

Столь величавое, надменное геройство —

От века чуждое природе женской свойство,

А та, что и любя бесстрашие хранит,

Пусть знает: у нее не сердце, а гранит.

Ты брата моего нисколько не любила,

Иначе вздрогнула б, слезинку б уронила

Хотя бы для того, чтобы его сестра

Не думала, что ты на чувства не щедра.

Увы! Не снизойдет она к моим стенаньям,

Не удостоит их растроганным вниманьем!

Никто поверить бы не мог до этих дней,

Что узы кровные любовных уз прочней.

А впрочем, как сравнить с твоей мою утрату?

Любимый заменим, но нет замены брату.

Он у меня один, но будь их даже сто,

Сурену заменить не мог бы мне никто!

Когда бы я и впрямь утратила Сурену,

Ты думаешь, что я нашла б ему замену?

Что пред угрозою тому, кем дорожу,

Я менее, чем ты, пугаюсь и дрожу?

Приписываешь мне безжалостность и твердость,

Меж тем обеим им одно названье — гордость.

Она холодной быть приказывает мне,

Но сколько боли здесь, в сердечной глубине!

Всю правду до конца сейчас тебе открою:

Предчувствую, что смерть ползет уже к герою

Из-за меня, увы!.. Ему спасенья нет,

И остается мне пойти ему вослед.

Ты больше сделала б, истратив меньше пыла.

Возьми себе того, кого я так любила,

И брата сохрани. Ты в брак вступить должна,

Так с нареченным будь покорна и нежна.

Любовь притворствовать от века не умела,

Она открыла все, все высказала смело;

Столь многое узнав, Пакор уже не ждет,

Что счастье полное он в браке обретет.

Вслух объявив ему, что я люблю другого,

На этом я стою и умереть готова,

Любые горести, любую боль стерплю,

Но не солгу, любя, что больше не люблю.

Я вижу, ты на смерть его послать стремишься.

Таких жестоких слов сама ты устыдишься.

О госпожа! Мой брат на гибель обречен

За то, что любишь ты, за то, что любит он.

Чтобы спасти его, должны без колебаний

Ты — взять царевича, он — руку дать Мандане.

Пусть руку ей дает, отрекшись от меня,

Но если делит он пыл моего огня,

Пусть терпеливо ждет, чтоб залечились раны

И стал бы наконец мне дорог брат Манданы.

Сурену изгони ты из моей души,

Коль можешь, ненависть ему ко мне внуши,

Заставь его восстать, заставь разбить оковы

И прежнюю любовь сменить любовью новой.

Ты можешь мне помочь, сочувствия полна,

Чтобы любовь моя была не так сильна,

И примирюсь тогда я со своей судьбою:

Притушенный огонь угаснет сам собою.

Я место уступлю царевичу сейчас:

Ему я лишняя. В беседе глаз на глаз

Одушеви его надеждой, и, быть может,

Он свой ревнивый гнев на милость переложит.

Меня ваш разговор, царевна, так страшит,

Что меньше мучает боль собственных обид.

Царевич! Почему везде стоит охрана?

Боишься, что сбегу? Все это очень странно.

Иль так готовишься ты к брачным торжествам?

Есть тайны у тебя, так почему бы нам

Своих не завести? Тебе лишь повинуясь,

Твои друзья молчат, и мы, не обинуясь,

Молчим, как царь велел. По нраву или нет,

Подобно нам, гадай, отыскивай ответ.

Случается порой и прогадать, гадая.

Что ж, прогадав, найду виновного всегда я.

Ты любишь и хотя не ведаю — кого,

Зато наперсника я знаю твоего,

А он преступней всех. Любовник тайной связан,

Но подданный царю все донести обязан;

Кто дело утаит, в котором царству вред,

Недолго будет тот глядеть на белый свет.

Итак, наперсник твой… Не нужно продолженья,

Когда в глазах твоих всех мыслей отраженье.

Царевич! Я беру в наперсники друзей:

Ужель не стоит друг хоть жалости моей?

Я знаю, ты к друзьям добра и даже боле:

Об их несчастиях, как о своей недоле,

Готова горевать. И все же говорит

Об очень многом мне твой удрученный вид.

Какому предалась ты страху и смятенью,

Едва лишь на него легла опасность тенью!

Как не подумать мне — все выдумка, все ложь,

И ты наперсником соперника зовешь?

В одном ли он лице иль в двух — при чем тут числа?

Опасность над тобой, а не над ним нависла.

Ах так! Ты вздумала грозить мне в свой черед?

Твоя любовь слепа и к гибели ведет.

Слепа ль моя любовь иль это только мнится,

Ты сам сейчас поймешь. Пора нам объясниться.

Царевич! Я должна и я хочу считать,

Что лишь тебе дано моим супругом стать,

Владеть моей рукой. Я верю, что сумею

Когда-нибудь отдать и сердце вместе с нею.

Настанет этот день, и в брак вступлю с тобой.

Того, кто дорог мне, не окрылю мечтой,

И, если ты меня к разрыву не принудишь,

Ты, только ты один моим супругом будешь.

Чтобы зажглась любовь, понадобится срок,

Тут уважение мне преподаст урок,

Но если будет так, что, движим нетерпеньем,

Не остановишься ты перед преступленьем…

Надеюсь, понял ты, о чем веду я речь

И от чего спешу тебя предостеречь.

Отныне честь моя слилась с твоею вместе,

Я пятен не хочу на общей этой чести,

Ты ж, подозрению постыдно волю дав,

Ты заклеймишь себя, на честь лишишься прав,

Позором навсегда свое покроешь имя

Неблагодарными деяньями своими.

Ужели я тогда с тобою не порву?

Тебя, преступника, супругом назову?

Ужель приму венец, весь в пятнах крови алой

Того, чье мужество его завоевало,

И к Риму на поклон пойду, скрывая стыд,

Затем что ты разбил единственный свой щит?

Да, уничтожен Красс, но Рим, как встарь, твердыня,

И новые вожди исполнены гордыни.

Они, собрав войска, готовятся к борьбе,

И полководец твой необходим тебе.

Царевич! Вот о чем все время помнит, мучась,

Та, чья с твоей должна соединиться участь.

Бесчестья грязный знак чело отметит ей,

Коль назовет ее супругой царь-злодей.

Какой развязке быть, несчастной иль счастливой,

Зависит от тебя. Умерь свой нрав строптивый,

Исполни то, что мне твой обещал отец.

Заутра возложу я на тебя венец,

И будет в мире жить наперсник твой и милый.

Моя любовь к тебе полна такого пыла,

Безмерной нежности, почтенья, чистоты,

И чем же на нее мне отвечаешь ты?

Тебя, надменную, не трогает мой пламень,

Вся боль души…

А я, по-твоему, я — камень?

Мой дух смятеньем чувств, тревогой не томим?

Тебя я не люблю, но я любима им!

Тебе мой долг несет недуга исцеленье,

Мне ж права не дает он даже на мученье,

Ты через краткий срок избавишься от мук,

Я ж до скончанья дней в груди замкну недуг.

Порой годам равна мгновения крупица,

И проволочкою царь вправе оскорбиться.

Подумай же о том, что, гневом распален,

Месть на ослушников обрушить может он.

Царь властен надо мной, так пусть без колебаний

Отвагу явит он на этом поле брани.

Прошу, будь мягче с ним и помни лишь одно:

Героя твоего тебе спасти дано.

Доспех твой уязвим: боязнь за сердцу милых

Никто бестрепетно перенести не в силах.

Доспех мой уязвим, всем сердцем я люблю,

Но жалкой слабостью любовь не посрамлю.

Меж тем сей мудрый царь со мной столь благороден,

Что мне его приказ стократно стал угоден!

Прошу, не забывай; путь долга — тесный путь,

Легко с него сойти и в сторону свернуть.

Лишь первый шаг тяжел, потом, разбив оковы,

Любовь стремительно идет стезею новой,

И может стать она тираном в свой черед,

Жестоко подавив ее давивший гнет.

Царевна…

Ухожу. А если гнев клокочет

И в необузданных словах излиться хочет,

Ты выход для него и без меня найдешь:

Наперсник мой идет, ему все изольешь.

Я горько сетую, я возмущен безмерно!

Кем, господин?

Тобой. Не вздумай лицемерно

В непонимание играть. Как ты хитрил

В то время, как тебя я дружбой одарил

И простодушно ждал лишь твоего совета!

Неискренностью ты мне заплатил за это.

Но выдают любовь и сжатые уста,

Завеса скрытности сквозит, как ни густа,

Молчанье говорит яснее внятной речи,

Любви не спрятаться — ее видать далече.

Вот и твоя любовь — все ведают о ней,

Хотя со мной ты был лукавее, чем змей.

Владыка сетует всегда не без причины,

Но все ж какие ты за мною числишь вины?

Ты столь почтительно отверг мою сестру,

Что заподозрил я нечистую игру.

Своим заранее обдуманным отказом

Высокий строй души и благородный разум

Ты выказать хотел, но — стыд мне щеки жжет! —

Словами оградясь, ее послал вперед,

Чтобы надменная в порыве своенравном

Пренебрегла отца велением державным,

Чтоб ей одной пожать всю славу за отказ,

А ты, свою любовь укрыв от наших глаз,

Ты тщился между тем, коварный и двуликий,

Меня Пальмирою отвлечь от Эвридики.

Мне гнев отверз глаза, уразуметь помог —

Для самого себя царевну ты берег!

Твой долг повелевал на то потратить время,

Чтоб я в ее глазах отличен был пред всеми,

Но ненавистней всех я для нее сейчас.

Искусно выполнен тобой царя наказ!

Понятно, господин. Тебя ль, меня ль избрала,

Ты ль ею не любим, я ль не люблю нимало,

Но, подданный царя, к тому ж Пальмиры брат,

За всех несу ответ, во всем я виноват.

Как будто с легкостью, как тысячною ратью,

Душой в огне любви могу повелевать я,

Как будто не трудней к кому-то страсть внушить,

Чем возвратить венец иль римлян сокрушить!

Скажу, не побоясь свои сгустить напасти,

Что у властителя нет над сердцами власти,

Что никаких царей любовь не признает,

Царица гордая, сама себе оплот.

Посулы щедрые она презреньем встретит,

На принуждение восстанием ответит.

И ты, мой господин, ты покорился ей,

Так почему же я преступник и злодей?

Когда мои слова не истина из истин,

Стань Эвридике мил, Пальмире ненавистен,

Иль сердцу повели рабом рассудка стать —

К царевне охладеть, к Пальмире воспылать!

Сумеешь справиться иль с ними, иль с собою,

Тогда и угрожай мне карою любою,

Ну а сильней любовь, чем ты или они,

Меня в ее делах, царевич, не вини.

Могу простить любви порывы исступленья,

Но не молчание и лжи хитросплетенья.

Виновные в такой злокозненной игре,

Намеренно иль нет, опасны при дворе.

Пусть заметет следы и спрячет все улики

Тот подданный, что стал соперником владыки,

Но каждый вздох его как занесенный нож:

Он с заговорщиком, с цареубийцей схож.

А если счастлив он в своей любви незрячей,

Тогда в прощении нуждается тем паче,

Царю и, значит, всем грозя нанесть урон.

Пусть так, но, может быть, не так виновен он?

Он первый полюбил, и он любим, и все же

Ту, что его душе самой души дороже,

Готов властителю смиренно уступить.

Как не сочувствовать ему? Как не простить?

Достоин похвалы, кто уступил без спора,

Но если «Нет!» твердит она, предмет раздора,

Все пышные слова лишь для отвода глаз

И, лицемерные, вражду рождают в нас.

Не ты ли говорил, царевич, о прощенье?

Минуты не прошло — и речь ведешь о мщенье.

Прощенья царского не ждет высокий дух,

К угрозе мщения он замыкает слух.

Мои сподвижники вне городской ограды,

А у ворот стоят Силлация отряды;

Все ждут, что взять меня под стражу царь велит, —

Пусть ожидания напрасно он не длит,

Исполнить я готов владыки повеленья,

И меч и голову сложу без промедленья,

Вся кровь, вся жизнь моя царю принадлежат,

Но, утеряв меня, он не сочтет утрат.

Я славу заслужил и, если век мой дожит,

Примеру моему пусть следует, кто может.

И все же, оборвав в неистовстве мой путь,

Придется — и не раз — тебе о том вздохнуть.

Так с высшим говорить, Сурена, не пристало:

В спесивой доблести нет доблести нимало.

Ты подвиги свершал, выигрывал бои,

Отлично знает царь деяния твои.

Не раздражай его и не гневи меня ты,

Тогда твой властелин не понесет утраты.

Пример покорности всем подданным яви,

А не пример слепой и пагубной любви.

Высокого душой бесстрашье украшает,

Что с ним идет вразрез, все гордость заглушает,

Но большего, пойми, достичь бы мог герой,

Когда бы он себя обуздывал порой.

Царица к ночи здесь появится с Манданой.

Сурена! Мой совет подсказан дружбой рьяной:

Люби иль не люби, но ты себе не враг,

И если царь сказал: «Хочу, чтоб было так!»…

Прощай! Остерегать не станет царь двукратно.

Ну что же, мне теперь моя судьба понятна:

Спокойно жду ее — душе неведом страх.

Я честь не уроню, а жизнь в твоих руках.