Я в глубь его души, невидимую глазу,

Пытался заглянуть по твоему приказу,

Но был Сурена сух, закрыт, невозмутим.

Ты сможешь сам судить, что´ происходит с ним, —

Он скоро явится. Но мне, признаюсь, мнится —

За равнодушием смятение таится,

В его спокойствии заученность сквозит.

Так речи сдержанны, так неприступен вид,

Как будто, движимый неведомой причиной,

Он укрывает страсть бесстрастия личиной.

Мне подозрителен спокойный этот лик:

Я — царь, он — подданный, но я — его должник

По гроб, да, да, по гроб, скажу без умаленья,

А неоплатный долг тяжеле оскорбленья.

Когда превыше он всех мыслимых наград,

Неблагодарности мы ощущаем яд,

Негодование нам сердце возмущает,

И преданность претит, и польза не прельщает.

Я жизнь в изгнании безрадостно влачил,

Мне скипетр утраченный Сурена вновь вручил,

Суреной, им одним повержен Красс надменный,

А что могу в ответ я сделать для Сурены?

Престол с ним разделить? Зачем ему престол?

Он овладел бы им, когда б не предпочел

Его опорой стать. Я плакал в униженье,

Сурена между тем выигрывал сраженья.

Теперь я трепещу, и все во мне кипит

При мысли, что себя он сам вознаградит.

Судьбой обласкан он, с ним слава неразлучна.

То и другое мне опасно и докучно.

Блажен тот властелин, что окружен толпой

Людей посредственных и схожих меж собой:

Он среди них мудрец и доблестнейший воин,

И, значит, только он носить венец достоин.

Чтоб сбросить темных дум и колебаний гнет,

Два крайних выхода политика дает:

Сурену погуби, а лучше зятем сделай.

Он знатен и богат, он полководец смелый,

И с дочерью царя его возможен брак:

Что, если этот царь не друг тебе, а враг

И выбор в час войны перед Суреной встанет?

Ужель отец жены к себе не перетянет?

Что проку будет клясть изменчивость людей?

Или свяжи с собой, или его убей.

Тут середины нет.

Ты прав, и вывод ясен.

Но если он на брак с Манданой не согласен,

Решусь ли я тогда?.. Уже бросает в дрожь…

За возвращенный трон, за верность долгу — нож?

Молчи! Пусть сгинет все, я и держава вместе, —

Таким бесчестием не запятнаю чести!

Да не дерзнет никто разумным то назвать,

Что может совершить лишь самый низкий тать!

Он славою своей давно тебя тревожил,

Зачем же, господин, ты сам ее умножил,

Позволив Рим попрать? Когда бы Артабаз

Вошел с тобой в союз, ты многое бы спас.

Ошибка, признаюсь, в мои расчеты вкралась:

Без помощи моей, Силлаций, мне казалось,

Нельзя осилить Рим. Обрушась на армян,

Я думал привести к покорности их стан.

Ужель не предпочтет блистательного зятя

Владыка Артабаз бесчинствам вражьей рати?

Ужель его народ, напуганный войной,

Не встретит кликами почетный мир со мной?

Сурена между тем в единоборстве с Римом

И под давлением его неодолимым

Все будет отступать, и вот тогда Ород

Сурену вызволит иль к гибели толкнет.

Мир заключил со мной армянский царь смиренно,

Но римлян победил и без меня Сурена:

Едва был договор подписан, как до нас

Дошло известие: убит Суреной Красс.

Могуча и крепка теперь моя держава,

Плоды победы — мне, ему, Сурене, — слава…

О да, я выиграл, но больше, чем хотел,

О да, я властелин, но труден мой удел.

Европа с Азией мне робко шлют молитвы,

Хотя не мой клинок разил в разгаре битвы;

Соседние цари утратили покой,

Я в страхе их держу, но не своей рукой.

Страх и меня томит: что, если в брак с Манданой,

С моею дочерью, мечтой царей желанной,

Не пожелает он, мой подданный, вступить?

О благодарности, о совести забыть?

Как! Допускаешь мысль, что он, пренебрегая…

Быть может, есть уже избранница другая?

Быть может, славою по праву вознесен,

Лишь сердца своего он признает закон?..

Он! Нас вдвоем оставь!

Как тяжкие недуги, —

Кто бы подумать мог! — меня томят услуги,

Сурена доблестный, что ты мне оказал.

Чем одарить тебя? Так бесконечно мал

Дар драгоценнейший, а подвиг так огромен!

Приди на помощь мне, не будь, Сурена, скромен,

Сам цену назови, дабы я мог совлечь,

Пусть и не полностью, неблагодарность с плеч.

Я долг исполнил свой, не боле и не мене,

За это, господин, не жду вознаграждений.

Я славой осенен, наградой из наград,

Других не знаю цен и не хочу оплат.

Но если все-таки от царской благостыни

Ты щедро оделить меня желаешь ныне,

Я об одном прошу: на свете может всяк,

Мудрец из мудрецов, неверный сделать шаг.

Так не лишай меня, о царь, расположенья

И гневом праведным разить за прегрешенья

Не торопись…

Как мне твои слова понять?

Ты просишь, чтобы я не стал тебе пенять

Неведомо за что? Дождаться преступленья

И лишь тогда явить свое благоволенье?

Нет, слава небесам, иной открыт мне путь —

Связь кровного родства меж нами протянуть;

Вот подвигов твоих достойная оплата.

Я дерзкую мечту носил в душе когда-то,

Но для царевича…

Пальмиру он любил,

Но долга высшего веленью уступил,

Чтобы с армянами быстрее примириться.

Утешь свою сестру: ей прочат трон царицы

Владыки многих стран. А минет эта ночь —

И руку даст тебе царя Орода дочь —

Все, что его руке доверено судьбою:

На царство я венчан не ею, а тобою.

Ни с чем такую честь сравнить я не могу,

Но выслушай меня, смиренного слугу.

Исполненный любви, отеческой заботы,

Мандане царственной в супруги дай того ты,

Кто ровня ей во всем. Со мной она падет,

Затем что не взойти мне до ее высот.

Я только подданный, и как царевну ранит,

Что и она, увы! лишь подданною станет,

Что, пусть прославлен я и пусть ты ласков к нам,

Но подданными быть вовек ее сынам!

В безмерном чаянье прибыв из дальней дали,

Могучие цари ее руки искали,

А ныне ты велишь дать эту руку ей

Простому смертному, отвергнув всех царей!

Мне навсегда позор, ей стыд и униженье.

Но если, господин, за верное служенье

Ты хочешь мне воздать, вступив со мной в родство,

Союз моей сестры и сына твоего

Всем будет по душе. Твои отцы и деды

Парфян учили жить под знаменем победы,

Так пусть не думает в грядущем твой народ,

Что кровь поверженных в его царях течет.

Брак, что задумал ты, спокойствию опасен:

Волнуются войска, их ропот громогласен,

А люд простой твердит, что никакой приказ,

Будь победителем не ты, а Артабаз,

Не поразил бы их ударом столь нежданным.

Страшнее, чем война, подобный мир армянам.

Все толки я пресек, но, внемля их словам,

Войну, не этот мир, ты предпочел бы сам.

Ты мне передаешь их болтовню о мире

Не для того ль, чтоб сесть на царский трон Пальмире?

Заране милости не для того ль просил,

Что дерзновенно стал главой мятежных сил?

Кто побеждает Рим, царя дарует троном,

Тому доступно все, наперекор препонам,

Но все меняется, и доблестный герой

Игрушкою судеб становится порой.

Я договор скрепил и верен договору:

Царевна по душе царевичу Пакору,

И более того: меня он поддержал.

Не скрою, что Фрадат^{183} Пакору угрожал,

И опасается теперь наследник брата,

Как в прежние года я — козней Митридата^{184}.

Фрадат честолюбив и, злобу затая,

Стремится…

Помнит он, что долг свой помню я,

Что я тирана сверг, что мной мятеж подавлен,

Что…

Ты за это все заслуженно прославлен,

Но, пусть венец и трон мне подарил твой меч,

Моею дочерью ты вправе ль пренебречь?

Не пренебречь, о нет, но знать — ее достоин

Царь, а не подданный, властитель, а не воин.

Освободи меня, со службы отпусти,

И я к владычеству пробью себе пути.

Кто повергает Рим, царя дарует троном,

Тому доступно все, наперекор препонам —

Не так ли ты сказал? Дай, господин, мне срок,

Дабы Мандане скипетр вручить Сурена мог,

Дабы венчал ее коленопреклоненно!

Мне сам назначь страну — и, верой окрыленный,

Помчусь престол добыть или костьми полечь.

Тогда не спросишь ты, как смею пренебречь

Твоею дочерью. Но, повторяю снова,

Я только подданный, и жребия другого

Не жду, и за тебя умру сто раз на дню,

Но царственную кровь своей не замутню.

Не знаю, что таит смирения ограда,

Но откровенно нам поговорить бы надо.

Да, ты мой поданный, но столь при том могуч,

Что в мире для тебя нет недоступных круч.

Ты именем моим двух областей правитель,

И каждая из них — бесчинных сил обитель:

Там буйство ярое всегда кипит на дне…

Над ними властен я, пока ты верен мне:

Они, признав тебя своим вождем надежным,

При верном верные, восстанут при мятежном.

Да что и говорить! Как я, так царь любой

Хотел бы свой удел соединить с тобой.

Победа для тебя привычкой стала ныне,

И даже гордый Рим дрожит в своей твердыне.

Ты жаждешь ли блеснуть, в меня ль вселяешь страх,

По десять тысяч душ всегда, как на часах,

Стоят вокруг тебя. Не велика ли свита?

Сурена! Я сейчас скажу тебе открыто:

Мне будет видеться в тебе опасный враг,

Пока с Манданою тебя не свяжет брак.

Но чем я заслужил такое недоверье?

Кто обвинит меня в преступном лицемерье

Или подкупности? Властитель! Сколько раз

Успел бы подкупить меня и тот же Красс

И Митридат…

К чему о Митридате с Крассом

Опять заводишь речь? Пусть слава зычным гласом

Несет тебе хвалу — я ей велел трубить:

Я должен помнить все, ты ж должен все забыть.

Признательность за трон меня с тобой связала,

Твердить об этом мне, тебе ж молчать пристало.

Я благодарностью свою наполнил грудь,

Я памятлив, но ты назойливым не будь.

К судьбе моей сестры хочу вернуться снова.

Ты мне сказал, что долг — непрочная основа

Для верности. Пусть так! Но ничего прочней

Сестры-владычицы, племянников-царей —

Родства столь близкого — меня с тобой не свяжет.

Тогда уже ничто меж нас двоих не ляжет,

И — в нынешний ли день, в грядущие ль года

Мы будем заодно во всем, везде, всегда.

Ты хочешь, чтобы я свое нарушил слово

В канун таких торжеств, когда к ним все готово?

Чтоб друга сделал вновь противником своим

И в нем союзника обрел вторично Рим?

Пусть, зубы сжав, Пакор на это согласится —

Что скажет дочь царя? И царь на что решится?

Не думай о царе — тут я берусь помочь.

Ручаюсь за отца, ручаюсь и за дочь.

Что, кроме горести, ей в этом договоре?

Она царевичу открылась в разговоре,

С какими чувствами ждет завтрашнего дня.

Еще одно скажу, и ты поймешь меня:

Ей мил другой.

Кто он?

Назвать не захотела,

Но о любви своей она сказала смело,

Сказала о мечте расторгнуть договор,

Что проклял твой народ, как бремя и позор.

Мне у народа ли спросить иль у Сурены,

Чью кровь я вправе влить своим потомкам в вены?

Чтобы решить вопрос иль огласить приказ,

Не до´лжно ль мне просить совета всякий раз?

Что ж, если страсть сильна в царевиче к Пальмире,

Пусть с Эвридикой рвет, не думая о мире:

Получит от меня согласие Пакор,

Потом уже решим, как отвратить раздор.

А ты, проникнутый униженностью странной,

Отвергший наотрез союз с моей Манданой,

Возьми себе жену по вкусу и под стать,

Но бойся повод мне для подозренья дать

В недобрых замыслах. Жду быстрого ответа,

Дабы найти покой и позабыть про это.

Я не решил еще, кого избрать.

Реши,

Не то я сам решу. Сурена, поспеши!

Но если, господин, я был бы обесславлен,

Когда б открыл тебе, куда мой взор направлен?

Иди и не забудь: любя иль не любя,

Сегодня же реши, с кем свяжешь ты себя.

Тем временем займись царевной Эвридикой.

Внуши, что надлежит и ей, прекрасноликой,

Свою обязанность исполнить без причуд.

Добавь еще, что царь бывает в гневе крут.

Твою сестру сюда я вызвал для дознанья,

С ней общие ль у вас мечты и притязанья.

Пальмира! Поразил меня сейчас твой брат:

Не только доблестью, он и умом богат;

Признаюсь, от него не ждал такого блеска.

Он дочь мою отверг столь здраво и столь веско,

Что пусть я с ним суров, недружелюбен был,

Но в правоте своей меня он убедил.

Я понял, любит он кого-то, но кого же?

Кто из прелестных дев Сурене всех дороже?

В безмерной щедрости на чей принес алтарь

Союз, которым бы гордиться мог и царь?

Он холоден ко всем, казалось мне.

Напрасно!

Царевна между тем призналась громогласно,

Что кем-то издавна душа ее полна.

Тебе известно — кем, с тобой она дружна.

Но даже если мне она открыла душу,

Ужель ее предам? Доверие нарушу?

Честь запрещает нам измены совершать.

Не думаешь ли ты, что волен разрешать

От всех запретов царь? Но вот мое решенье:

Не на руку и мне сей тайны разглашение,

О ней не говори, зато свою открой.

Свою? Но у меня нет тайны никакой.

Люблю по-прежнему с неизъяснимой силой

Того, кто был всегда мне дорог.

Но помилуй,

Ты так слаба душой? Нет у тебя стыда?

Он разлюбил, а ты, ты любишь как всегда!

Не слабодушие — величье духа в этом.

Всю нежность подарить, связать себя обетом

С властителем своим — какой же тут позор?

Царевич на меня когда-то кинул взор

И сердце подарил… О, я была любима,

И память этих дней вовек неизгладима,

Когда он, доблестный, он, воплощенный пыл,

Ответной нежностью меня воспламенил!

Так отомсти ему и этот клад великий,

Свою любовь, отдай достойному владыке.

Взойдя на царский трон, изгнанницею стать?

Того, кто всё мне мил, не видеть, не встречать?

О нет, я каждый день хочу скрещать с ним взгляды,

Но не для жалостной ребяческой отрады:

Не снизошла бы я для малости такой,

Трон не отвергла бы, пусть и в стране другой.

Есть для покинутой, для той, чья жизнь — мученье,

Напиток сладостный, всем болям облегченье:

За ним, изменником, за палачом моим

Следить без устали. Влюблен, но нелюбим,

Ко всем ревнует он. Со мною встретясь взором,

Себя терзает он убийственным укором.

Он руку дал не мне, но жертвой стал моей.

Тоска и стыд язвят, и, что ни день, больней.

Он взглянет на меня, на лик бескровно-белый,

Где повесть скорбную любовь напечатлела,

И горестно вздохнет. Услышит сердца стон —

И все прошедшее невольно вспомнит он,

Но только чтоб сказать: «Увы! Я счастье ведал,

Но клятвы преступил и это счастье предал».

И вот тогда, поняв свою вину вполне,

Он будет каяться и плакать обо мне.

Вот в этом, господин, и будет мне награда,

Вот в этом мщение — другого мне не надо.

Вот почему менять не стану свой удел.

Теперь ты знаешь все, что так узнать хотел.

Итак, ты думаешь, что на вершине власти

Нас, повелителей, волнуют ваши страсти?

И мы, всходя на трон, берем любовь с собой,

Чтоб, на утеху вам, жить под ее пятой?

Нет, царь вступает в брак, чтоб укрепить державу,

Чтоб юные сыны ему стяжали славу

И, стоя за него, хранили рубежи:

Где мало мстителей, там плещут мятежи.

Нам судьбы вверены народов и, пойми ты,

Мы слепы к красоте, для нежности закрыты,

Лишь государство в счет, тревожит лишь оно,

А думать о любви владыкам не дано.

Придет — мы рады ей, а нет — напрасен ропот.

Поверь, мне говорит об этом мой же опыт.

Свирепой ревности неведом нам недуг,

Заплачут из-за нас — жалеть нам недосуг.

Надежды тщетные оставь — они бесплодны

И лишь для низменных, для слабодушных годны.

Страдает или нет царевич, слез не лей,

Супруга избери из верных мне царей.

Прости меня, но брак душе болящей страшен,

Когда он холоден и чувством не украшен.

Мне память о любви царевича былой

Дороже, чем венец супруга золотой.

Окончен разговор. Добра ты хочешь брату,

Как я хочу, чтоб ты не понесла утрату.

Так передай ему — не скрыл словесный мед…

Чего, мой господин?

Сурена сам поймет.

Пусть думает. Прощай!

О сумрачные речи,

Вы горестей гонцы, грядущих бед предтечи!

Обоих любящих, о небо, охрани!

Что, если выдадут свою любовь они?