На царской службе ты, Сурена, беспримерен.

Я, как и мой отец, в тебе всегда уверен

И помощи твоей без колебаний жду.

Царевну к алтарю я скоро поведу.

Твоя сестра в слезах, измену сердцем чуя,

Но и тебе и ей обиду возмещу я!

К тому же, знаешь сам, кто высоко рожден,

Тот подчинять себя рассудку принужден:

Царю — цареву дочь, царевне — отпрыск трона.

Нам отступать нельзя от этого закона,

Но и царем и мной — в том слово я даю —

Ты будешь награжден за преданность твою.

Со мною, господин, так говорить не надо:

Я не наемник твой, и для меня награда

Лишь в славе, что стяжать деяньями могу…

А я ни перед кем не остаюсь в долгу:

Услада для тебя — быть доблестным в деяньях,

Услада для меня — быть щедрым в воздаяньях.

Беру я в жены дочь армянского царя:

Душой возвышенна, прекрасна как заря,

Она блистательно в себе соединила

Все, что пленяет ум, и все, что взору мило.

Но ты ее видал, ты с нею говорил —

Ты и без лишних слов поймешь мой страстный пыл.

Беда, Сурена, в том, что сердце чаровницы

Закрыто для меня, и мне порою мнится:

Она лишь потому так холодна со мной,

Что помыслы ее заполонил другой.

Отец послал тебя к армянскому владыке,

Ты был в то время вхож к царевне Эвридике

И знаешь многое. Скажи: я прав иль нет?

Но без обиняков, прямой мне дай ответ.

Я у нее бывал, беседовал часами

В надежде, что она склонит к союзу с нами

Державного отца. Казалось, верен путь,

Но Рим сумел царя искусно обмануть.

В ту пору только тем я занят был всечасно,

Что для моих владык полезно иль опасно,

Не ведал я тогда иных забот и дел.

Другой другое бы, возможно, разглядел.

Когда б провидел я, что в будущем таится,

Что предназначено тебе на ней жениться,

Смотрел бы пристальней, людской бы слушал толк,

Но не провидец я и знал один свой долг.

Не разъяснишь того, что так меня тревожит?

Не знаешь ничего? Но быть того не может!

Ужели к ней послов никто не засылал?

Ужели милостей царевны не искал

Не царь, так подданный, из дальних мест прибывший,

Но доблестью своей иных владык затмивший?

Не станет дева ждать неведомых царей

И взор свой обратит к тому, кто рядом с ней.

Нет, не приметил я ни долгих разговоров,

Ни слишком частых встреч, ни слишком нежных взоров,

Всего, чем был бы я встревожен, оскорблен,

Будь, на беду свою, царевною пленен.

Но в свой черед сейчас тебя спросить посмею —

Откуда этот страх?

Чем чаще вижусь с нею,

Тем скованней она, тем сдержаннее речь,

Как будто от меня ей надо уберечь,

А что — неведомо. Не требует оттяжки,

Но нет любви ко мне, а только долг — и тяжкий;

Когда улыбкою она меня дарит,

Покорство жребию в царевне говорит.

Не торопись, пожди, все сладится отлично.

Ей даже слово «брак» пока что непривычно

И новизной своей такой внушает страх,

Что к дому отчему она летит в мечтах.

На радость общую она глядит уныло,

Как бы молясь о том, чтоб солнце тень затмила,

Тревожна, горестна, не внемлет тем словам,

Что, если любим мы, дарят блаженство нам.

Поверь мне, господин, забудешь ты об этом,

Едва пред алтарем вы свяжетесь обетом.

Возвышеннейших чувств царевна так полна,

Что всю свою любовь тебе отдаст она.

А ты не думаешь, что это упованье —

Не слишком прочное для счастья основанье?

Любовь, рожденная лишь долгом, — горький плод:

В ней холодности яд, а не восторга мед.

Она, отворотясь, дает нам поневоле

Лишь то, что может дать скучнейший брак, не боле.

Как жить мне целый век с надменною рабой,

Чья верность — только цепь, надетая судьбой?

Брак счастлив, если в нем царят любви законы;

Тогда, преодолев стыдливости препоны,

Супругу всю себя спешит отдать жена,

Не сожаления, а радости полна.

Что, если пламень мой и трепет упований

Пробудят горечь в ней несбывшихся мечтаний

И — небо правое! — что, если о другом

В моих объятиях вздохнет она тайком?

Нет, я с ней объяснюсь открыто и свободно!

Она идет сюда — вот случай превосходный.

Но если от нее услышишь ты в ответ,

Что не по воле даст она тебе обет,

Как ты поступишь?

Как? Не знаю, но, быть может,

Не стану принуждать — мне в том любовь поможет,

А если ярый гнев окажется сильней,

Женюсь, да, да, женюсь, чтобы страдать и ей.

Несчастливый в любви вздыхает с облегченьем,

Когда жестокую он предает мученьям.

Иди! С ней говорить хочу наедине,

Не то перед тобой краснеть придется мне.

Ты, госпожа моя, спешишь ко мне навстречу!

Навеки в памяти я этот день отмечу…

Ты ошибаешься: Пальмиру я ищу,

В столь горький час помочь страдалице хочу.

Но у меня к тебе есть поважнее дело:

Откройся предо мной, излей всю душу смело,

Не то на жизнь твою невзгоды ляжет тень.

Я так тебя люблю, и завтра свадьбы день,

А ты, ты любишь ли?

Да. В том рука порукой.

Рука? А сердце что ж? Томится тайной мукой?

Но в муке, что´ молчит, какой ты видишь вред?

Чего не ведаем, того как будто нет.

Всю правду до конца я знать хочу заране.

Моим супругом будь, но не проси признаний.

Страшись сомнением обиду нанести:

Знай: правда может нас далеко завести.

Царевна! Ко всему душа моя готова:

Надежду или страх твое развеет слово.

Когда б ты поняла, что чувствую к тебе…

Впредь буду поступать, покорствуя судьбе,

Как мне мой долг велит и как тебе угодно,

Короче — как сейчас.

Не лучше ли свободно

Свои желания в одно с моими слив,

Ответить радостно на страстный мой призыв?

Скажи: «На пламень твой таким же отвечаю,

Люблю тебя, люблю, в тебе души не чаю,

Тобой одним полны заветные мечты,

Того же я хочу, чего желаешь ты,

И той минуты жду с нетерпеливым пылом,

Когда смогу назвать тебя супругом милым».

Мне чужд такой язык, такая речь темна:

Я менее, чем ты, в любви искушена.

Едва охватит нас любовной страсти пламя,

Слова рождаются и с уст слетают сами,

Такого же полны палящего огня.

Ты отвергаешь их, а значит, и меня.

О нет, царевич, нет, ты мне окажешь милость,

Сказав за нас двоих, что в сердце накопилось.

В потоке бурных слов дай чувству прозвучать,

Я соглашусь со всем, но мне позволь молчать.

Меня не любишь ты, сказать нельзя яснее.

Питаешь ненависть? От горя цепенею.

Но этот дивный взор не обречет на казнь…

Ответь: ты ценишь ли мою к тебе приязнь,

Мое глубокое ты ценишь уваженье?

Я отказала бы самой себе в прощенье,

В них отказав тебе. Но не хочу скрывать:

Ты сердца до сих пор не смог завоевать.

И, значит, договор, угодный двум державам…

Он, этот договор, располагает правом

Связать обетом нас до нашего конца,

На жизнь соединив, — но руки, не сердца!

Запомни: договор не сердце подписало,

И все же силилась я с самого начала

Склонить его к тебе. Сумею ли — как знать?

Но завтра властен ты меня женой назвать.

И властен, и хочу, и должен, но при этом

Я вижу, чувствую, что ты, по всем приметам,

Другому отдала любовь.

И ты посмел

Ответа ждать!

Но он решает мой удел.

И мнишь, что вымолвить подобное могу я?

Уже сказала все, столь яро негодуя.

Другому отдала ты сердце в щедрый дар —

Иначе почему и этот гнев и жар?

Когда б терзался я ревнивой мукой тщетно,

Ты «нет» сказала бы спокойно и приветно:

Нам трудно отвечать, лишь если нас томит

Немолчный тот укор, тот потаенный стыд,

Что щеки жжет тебе вот этой краской алой.

Себя стыдиться? Мне? Нет, не стыжусь нимало!

Будь выбор у меня, я выбрала б того,

Кто гордости моей принес бы торжество

На веки вечные деяньями своими,

Чье ты с почтением произносил бы имя!

Краснею и стыжусь я за тебя сейчас:

Нельзя пытать о том, что не для чуждых глаз!

Подумай; здраво ли ждать от меня признанья

В заветных помыслах, которым нет названья?

Долг, только долг велит вступить мне завтра в брак,

И знанье лишнее не друг его, а враг.

Но кто избранник твой, тот необыкновенный,

О ком ты говоришь темно и прикровенно?

Не говорила я, и ты не будешь рад,

Когда о тайне тайн уста заговорят.

За правду я готов платить любой ценою.

Так назови ж его, столь славного героя!

Царевич он иль царь, на ком сошелся свет?

Меня достоин он — достойней в мире нет.

Не слишком сильно ли такое изреченье?

Любви простительны все преувеличенья.

Границу, может быть, и перешла она,

Но к этому была тобой принуждена.

Когда к избраннику восторг в душе питаем,

Нам хочется, чтоб он был всеми почитаем,

И недостаточна любая похвала,

И честь великая всё для него мала.

Я многое узнал.

Узнаешь много боле.

Тому, на что я шла по долгу, не по воле,

И в чем уверен ты, — «нет!» ныне говорю:

Не поведешь меня заутра к алтарю.

Я руку дам тебе, лишь если это пламя

Сумеешь погасить высокими делами,

Сумеешь так меня к себе расположить,

Чтобы одним тобой мне до могилы жить.

Напрасны были бы твои напоминанья,

Что назвала сама день бракосочетанья:

Безмерно тяжело на это мне пойти,

Но тайну вырвал ты, и нет назад пути,

И ни отец, ни царь, ни гнев, ни поношенья

Другого у меня не вынудят решенья.

Предупредить тебя об этом я должна.

Ты правду знать хотел, и вот ее цена.

Так увенчай скорей свои благодеянья

Последней милостью и скрась мне ожиданье

Времен, когда к моей ты снизойдешь любви:

Вслух имя громкое счастливца назови,

Что´ покорителем стал цитадели чудной.

Не требуй этого в обиде безрассудной:

Лишь назову…

Я жду.

И суток не пройдет,

Как Эвридику он супругой назовет.

Так, значит, он меж нас?

Возможно, все возможно,

Но скрыт личиною такою осторожной,

Что не узнать его. Мне ль скромно служит он,

Или один из тех, что окружают трон,

Иль ищет у тебя прибежища и крова —

Страшиться можешь всех, подозревать любого,

Пусть он, казалось бы, не смеет и дерзать…

А главное страшись чрезмерно много знать.

Я говорю не то… Простимся же скорее:

Идет Пальмира к нам. Будь с ней сейчас добрее,

И да пленит тебя ее краса опять,

Пока моей любви ты будешь ждать и ждать.

Во имя всех богов, избавь меня от жалоб!

Страшиться должно мне столь многих, что достало б

На пятерых, и все грозят из-за угла.

К тебе я послан был, чтоб ты меня спасла,

И вот я вновь с тобой, и мы, забыв печали…

Но не вернулся бы, когда бы не послали?

Так что мне проку в ней, что проку в ней тебе,

В любви безрадостной, в любви — чужой рабе?

Раба иль не раба, она с тобою ныне.

Нет, не со мной она, со мной твоя гордыня.

С каких же это пор не радость и не честь

Меня к себе вернуть, мою любовь обресть?

Со стародавних дней, царевич, всем известно:

Любить изменника постыдно и бесчестно.

Едва ему мигнут, он побежит на зов

И клятвенный обет сто раз забыть готов.

Пальмира! Ты права, я голову склоняю

И одного себя корю и обвиняю

В неверии твоем. Но милосердной будь!

Изменник горечью твою наполнил грудь,

И гнев твой справедлив, но все ж услышь моленье:

Пусть, опрометчивый, свершил он преступленье,

Но так жестоко был наказан, что пора…

Ты преступление свершил, но я добра

И знаю хорошо, кто столь высокороден,

Тот менее других в деяниях свободен.

Державы интерес ему всего важней,

Он сердцу замолчать велит в угоду ей.

Мне горько разрушать мечты твоей созданье,

Но недостоин я такого оправданья:

Тут ни при чем престол, и ни при чем страна,

По легкомыслию измена свершена.

Мы заключили бы почетный мир без спора,

Пусть даже не было б о браке договора.

Я сам того хотел, и потому стократ

Изменник пред тобой, Пальмира, виноват.

Но искуплю…

Когда измена ляжет тенью,

Кто любит, тот без слов предаст ее забвенью,

Чуть тень рассеется. Ты предал, изменил,

Но вовсе охладеть к тебе — увы! — нет сил.

Будь щедрой до конца и дай мне жить в надежде,

Что прежняя любовь вернется, что, как прежде…

Тебе для этого придется указать,

Как мне любовь твою навеки привязать.

Быть может, способ есть…

О да, и он несложен.

Тогда, лишь пожелай, и станет непреложен

Двух любящих сердец счастливейший союз.

Для этого сними с меня сомнений груз,

Нужна мне истина, вся истина нагая!

Царевне мил другой, но, твердо это зная,

Не знаю, кто же он, в кромешной тьме брожу.

Скажи — и я любовь к ногам твоим сложу.

Ты к ней приближена, вы вместе ежедневно,

Тебе, конечно, все поведала царевна,

Мне имя назови, открой ее секрет,

И в вечной верности я дам тебе обет.

Царевич! Твой обет недорогого стоит,

Несчастен, кто на нем свою судьбу построит.

Взаимной нежности однажды связь порвав,

Ты вновь в сознании своих высоких прав

Ее порвешь. О нет, не этой клятвой тщетной

Добьешься и любви и нежности заветной!

Ты недоверие тогда лишь победишь,

Когда с моей рукой свою соединишь.

Подумай: в этот миг, когда я жажду мщенья,

Когда любовь и гнев, обида, возмущенье

Мутят мне взор и я над пропастью стою,

Могу ль с твоей рукой соединить свою?

Но если этого ты сделать не намерен,

Могу ль открыть тебе секрет, что мне доверен?

Нет, тайну госпожи узнает лишь один —

Всех тайн души моей, всех мыслей властелин,

Мое второе «я», пред кем молчать не смею:

Уста мне разомкнут лишь узы Гименея!

Меня не любишь ты.

Хотела б не любить,

Но если есть любовь, ее не истребить,

Напрасно пробовать… Как некогда владела,

Так и сейчас любовь владеет мной всецело,

Но…

Имя назови иль о любви забудь.

Да не толкнет меня любовь на этот путь,

Где ненависть царит, подстерегает злоба,

Где яростной войны разверзнется утроба!

Кого бояться мне? Сурена — мой оплот,

Так пусть за ратью рать сюда соперник шлет,

Ему кровавая могила здесь готова:

Кто верх над Римом взял, тот победит любого.

Все так, но, господин, подумай и ответь:

За что ты хочешь мстить и в прах его стереть?

Когда, высок душой и сердцем благороден,

Он доблестью своей царевне стал угоден,

Какой всезнающий провидец или бог

Его в те времена предупредить бы мог,

Что страстью бурною ты сам к ней воспылаешь?

Как избежать того, о чем еще не знаешь,

Чего пока что нет? Ты был другой пленен,

И в верности твоей не сомневался он.

Так неужели же за то, что без боязни

Он почерпнуть посмел из родника приязни,

Ты вынесешь ему суровый приговор?

Кто он, по-твоему? Убийца? Или вор?

Твой милый брат и ты во что бы то ни стало

На тайну жаждете накинуть покрывало.

Я говорю, прошу, но что вам до меня?

О как хитрите вы, свой интерес храня!

Ну что же…

Господин!..

Беседа долго длилась,

Моим смятением ты вволю насладилась.

Прощай! Я подожду, чтоб гнев судьбы утих…

Захочешь — одарит блаженством четверых.